Let Me Go

Дверь щёлкнула так тихо, что это прозвучало как пощёчина. Ги-хун смотрел в пустоту, туда, где только что стоял Ин-хо. Его грудь тяжело вздымалась, дыхание обдирало горло, будто шкурой наждака. В висках бешено стучала кровь. Кожа словно чесалась от неуправляемой, дикой энергии, которую он не мог выплеснуть. Он хотел швырнуть чашку кофе с подноса. Хотел оттолкнуть прикроватный столик так, чтобы он врезался в стену и треснул. Хотел ударить Ин-хо по лицу — за все тайны, за каждую полуправду. Он попытался поднять руку, но она не шелохнулась. Будто вес собственной руки стал бетонным. Ги-хун издал звук, похожий на стон раненого зверя. Он откинул голову назад, ударился о подушку — раз, два — как будто боль могла заставить тело снова слушаться. Кровать заскрипела от усилия, резкая боль пронзила затылок. Но он продолжал, каждый бесполезный рывок плеч заставлял монитор сердечного ритма визжать и мигать. Пот струился по вискам, пропитывая наволочку. Челюсть была так сжата, что зубы поскрипывали. Он вдохнул так глубоко, что грудь задрожала от усилия, и выдохнул срывающимся, сиплым рычанием. — Дви… гайся… — прохрипел он. Голос был таким осипшим, что царапал горло. Глаза налились слезами, которые он яростно моргал. Он снова попытался подняться, навалиться вперёд, соскочить с кровати — хоть что-нибудь. Его голова едва кивнула, но плечи остались прижаты. Пальцы дёрнулись и затихли. Перед глазами замелькали белые точки. Его накрыла головокружительная волна, и комната будто накренилась. Мониторы завыли тревожным сигналом, и где-то вдалеке кто-то крикнул его имя. Он почти не слышал. Потому что за закрытыми глазами вспыхивали сцены — неоновые огни, красные комбинезоны, море криков и бегущих людей, и тень человека с улыбкой, как солнечный свет. Грудь Ги-хуна сжалась. Он захрипел. Снова напрягся, вены вздулись на шее. Ничего. Опять это чёртово ничего. Он уставился на свои руки, и ярость закипела в груди, как кислота. Будто он заперт в гробу, стучит в крышку кулаками, которые не слушаются. Он хотел закричать, но вместо этого издал сдавленный всхлип, который тут же загнал обратно, чтобы он не превратился в нечто слабое. Он злобно посмотрел на дверь, туда, где исчез Ин-хо. Дыхание сбивалось. Слёзы текли горячие и беззвучные по щекам. Он моргал их, но появлялись новые. Он хотел выругаться, проклясть Ин-хо, но горло сжалось. Слова застряли, душили его. Он сделал ещё одну, последнюю попытку поднять руку. Пальцы дёрнулись едва-едва — и обмякли. Монитор продолжал ровно пикать, как будто насмехаясь, что он просто жив. Солнечные лучи пробивались сквозь жалюзи, рассекая комнату на бледные полосы, бликуя на стерильной плитке. Запах антисептика жёг нос. А Ги-хун лежал, дрожа от злости, смотря в потолок, будто мог сорвать его одним только взглядом. Он лежал так целую вечность. Грудь тяжело вздымалась, дыхание было рваным и злым. Пот остыл на коже, оставив липкую прохладу под больничной рубашкой. Он уставился в потолок, считая трещинки, следя за тенями от ламп. Каждая секунда, что тикала на часах, будто царапала его мозг. Но ярость не уходила. Она гудела в груди, как оголённый провод — живая, колючая, готовая вспыхнуть. Он услышал шаги в коридоре. Сначала далеко, потом прямо у двери. Он уставился в щель между дверью и косяком, готовый встретить кого угодно. Ручка повернулась. Дыхание Ги-хуна перехватило. Он стиснул зубы. Глаза сверкнули. Ин-хо снова вошёл в палату, осторожно, как будто приближался к дикому зверю. Он держал Сео-хи на руках, прижимая её к груди, её крошечное лицо было наполовину спрятано в сгибе его локтя. Малышка всхлипнула, её щёчки были красными от слёз. — Ты пришёл объясниться? — пробурчал Ги-хун. Ин-хо не отступил. Он сделал шаг вперёд, лицо бледное, сдержанное. — Её нужно переодеть. И накормить. Медсёстры не могут её успокоить, она орёт без остановки. Ги-хун зарычал: — Я сказал тебе… убираться. — Голос дрожал, сиплый и злой. — Я не шутил. Ин-хо посмотрел на ребёнка, потом обратно на Ги-хуна. Его челюсть напряглась. — Я не оставлю тебя в таком состоянии. — В каком? — выплюнул Ги-хун. — Беспомощном? Жалком? Вот так, да? Ин-хо поморщился. — Нет. Ги-хун резко откинул голову назад, будто надеясь, что тело само вскочит, если он достаточно сильно захочет. — Уходи. — Голос его опустился до рычания, дрожал от ярости. — Я даже смотреть на тебя не могу. Ин-хо перехватил Сео-хи одной рукой и потянулся к плечу Ги-хуна, будто хотел его коснуться. Ги-хун дёрнулся, дыхание сорвалось, будто вырвали из груди. — Не… смей… меня трогать. Рука Ин-хо застыла в воздухе. Он сглотнул, горло дёрнулось. — Тебе нужно— — Мне нужно, чтобы ты исчез. — прохрипел Ги-хун. — Мне нужна… правда. Сео-хи резко заплакала. Ин-хо поморщился, закрыл глаза, будто звук причинял ему физическую боль. — Пожалуйста, Ги-хун… давай не будем сейчас. — Слишком поздно, — прошипел Ги-хун. — Мы уже… блядь, начали. Ин-хо смотрел на него, глаза красные от слёз. — Я не хочу с тобой ссориться. Ги-хун издал звук — что-то среднее между рычанием и всхлипом. Он дёрнулся, напрягая тело, как мог, плечи напряглись, мышцы на шее вздулись. Правая рука дёрнулась — слабое движение, но достаточно, чтобы мониторы запищали. Медсестра Чи-вон, стоявшая за дверью, заглянула внутрь, испуганно посмотрела — и отступила. — Не смей подходить. — выдохнул Ги-хун, злобно глядя на Ин-хо. — Я тебе не… благотворительность. Голос Ин-хо надломился. — Ты не это для меня. — Тогда кто я для тебя?! — выкрикнул Ги-хун. Его голос стал хриплым шёпотом. — Скажи… кто я, чёрт возьми, для тебя?! Ин-хо молчал, крепко прижимая к себе Сео-хи, будто только она удерживала его от падения. Его губы приоткрылись, но слов не последовало. Ги-хун безрадостно хохотнул, трясясь. — Так я и думал. — Он отвернулся, дыхание сбивалось, глаза блестели от злости и слёз. — Уходи. Ин-хо застыл, ребёнок тихо поскуливал у него на руках. Он снова попытался что-то сказать — и снова не смог. Его плечи сгорбились под каким-то невидимым грузом. Ги-хун даже не смотрел в его сторону. Он уставился в стену, челюсть сжата так сильно, что болела. Глаза были полны слёз, но он не моргал. Ин-хо постоял ещё секунду, взгляд полный несказанных слов. Затем он схватил сумку с пелёнками и медленно развернулся, пошёл к двери. Сео-хи снова всхлипнула. Ин-хо остановился в дверях, оглянулся через плечо — но Ги-хун не повернул головы. Дверь закрылась, тихо, как вздох. И Ги-хун снова остался один, дрожа от ярости, которую никуда не мог выплеснуть. Он уставился в белую стену напротив, тяжело дыша, пульс бился так сильно в шее, что казалось, сосуды сейчас лопнут. Казалось, кровать под ним дрожит, но это дрожали его собственные мышцы. Кожа покалывала от холода, пот стекал по груди, впитываясь в складки больничной рубашки. Он хотел закричать, но крик застревал в горле и умирал, превращаясь в немой рык. Он стиснул зубы, челюсть болела, во рту появился металлический привкус — то ли кровь, то ли злость. Он снова попытался приподняться. Правая кисть дёрнулась к груди на сантиметр, но тело будто вросло в матрас. Он зашипел сквозь зубы, выдыхая с рычанием. Он снова ударился головой о подушку — раз, два — перед глазами вспыхнули белые искры. Боже, как же он устал быть узником собственного тела. Перед глазами снова всплывала память. Ён-иль — его волосы, мокрые от пота, та ухмылка. Как он говорил: “Я довольно общительный, мне в таких играх везёт.” Это скребло по груди Ги-хуна, как ногти по костям. В голове смешались звуки выстрелов с плачем ребёнка, звенели в ушах, как звон в голове. Он зажмурился, но за веками были только кровь, неон, и улыбка Ён-иля, растворяющаяся в уставленных, выжженных глазах Ин-хо. Он попытался снова поднять руку. Она не пошевелилась. Всё тело — как глыба льда, колющая фантомной болью. Рёбра сжались, дыхание перехватило, он попытался вдохнуть, пробиться сквозь сдавленную грудную клетку. Из него вырвался всхлип. Громкий, влажный, срывающийся. Он тут же попытался подавить его. Его губы исказила гримаса. Горячие слёзы текли по скулам, впитываясь в волосы. Он хотел что-нибудь бросить. Хоть что-нибудь. Он хотел ударить, разбить лицо Ин-хо — это идеальное, лживое лицо. Хотел швырнуть чашку, вырвать капельницу, заорать так громко, чтобы треснуло стекло. Но мог только дёргаться головой, вены вздулись на шее, зубы оскалены в беззвучной ярости. Монитор запищал чаще. Сработала тревога. Медсестра Чи-вон снова заглянула, рот приоткрыт, уже готова заговорить: — Мистер Сон— — УБИРАЙСЯ! — Ги-хун взревел. Этот крик разорвал ему горло, голос ломался, как сухая ветка. Медсестра отпрянула, испуганно: — Хорошо… хорошо. Я рядом, если что. — Она отступила, закрывая за собой дверь. И снова — тишина. Ги-хун тяжело дышал, грудь вздымалась, волосы прилипли ко лбу. Глаза метались по палате, дикие, стеклянные, искали что-то, чего там не было. Из груди поднимался звериный, яростный звук. Он выпустил его — хриплый, гортанный рёв, от которого напряглись все жилы на шее. А потом он рухнул обратно на подушку, весь дрожащий, как будто из него вытекла последняя капля сил. Несколько секунд — только писк монитора, медленно затихающий. Слёзы снова побежали — горячие, обжигающие, стекали в уши. Он позволил им течь. Не пытался вытереть — не мог. Глаза продолжали смотреть в потолок, высчитывая трещинки, тени, дыхание рвалось короткими, прерывистыми вздохами. Ярость не ушла. Она просто изменилась. Сжалась внутри, как гроза, которая ждёт своего часа. Ги-хун закрыл глаза. И в темноте за веками Ён-иль всё ещё улыбался ему. И на одно короткое, мучительно постыдное мгновение… Он надеялся, что Ин-хо снова войдёт в эту дверь.