Let Me Go

Дверь была закрыта всего пять минут. Пять минут — и тишина уже давила на комнату, как тяжёлый груз. Ги-хун лежал неподвижно, уставившись в потолок. Дышал он коротко, размеренно, будто считал каждую затяжку воздуха. Монотонное, неумолимое «пип-пип» монитора рядом отбивало ритм, как второе сердце — напоминая, что он жив, даже если часто этого не хотел. Он даже не злился на Ин-хо. Не в том взрывном, яростном смысле, что минуту назад. Нет, злость была бы облегчением. Теперь осталось что-то тише. Гораздо ядовитее. Разочарование, свёртывающееся в подозрение и сжимающееся тугим клубком в груди. Он крепко зажмурился — но это только приблизило воспоминания. Голос Ин-хо, обрывающийся на недосказанных фразах. Мягкий плач ребёнка, отдающийся эхом, как выстрелы. Улыбка Ён-иля. Полный призраков взгляд Ин-хо. Одна правда. Всего одна. И даже её он не может мне дать. Ги-хун снова открыл глаза. Потолок вернулся в поле зрения — бледный, стерильный, перечёркнутый полосами солнечного света, пробивавшегося сквозь жалюзи. Он попытался сглотнуть, но в горле было сухо, как в пустыне. В груди вырвался тихий, хриплый смешок, но он его тут же подавил. Плакать он не собирался. Не снова. Снаружи, в коридоре, прошли голоса. Отрывки фраз на корейском просочились сквозь дверь. «…с утра показатели немного нестабильные…» «…ты разве не слышал, что там происходило?..» Слова просочились сквозь трещины в его защитных стенах, вызывая желание сорваться. Всё казалось обнажённым, слишком уязвимым. Он чуть повернул голову, скользнув взглядом к двери. Половина его ожидала, что Ин-хо вот-вот ворвётся обратно. Он вернётся. Он всегда возвращается. Но он не хотел признавать, что ждёт этого. Даже самому себе. Тишину прервал стук. Ги-хун не ответил. Только злобно уставился на дверь, глаза блеснули остро. Щель приоткрылась. Хе-су заглянула, её тёплые карие глаза выглянули из-под края хирургической шапочки. — Господин Сон, — мягко произнесла она по-корейски. — Можно войти? Ги-хун отвёл взгляд, сжав челюсти. — Делайте что хотите. Она проскользнула внутрь, закатив за собой маленькую тележку с принадлежностями. За ней — Чжи-вон, прижимая к груди планшет. — Доброе утро, господин Сон! — сказала Чжи-вон чуть выше обычного тоном, словно пытаясь сделать вид, что всё нормально. Ги-хун не удостоил её ответом, глядя в стену. Хе-су поставила тележку у кровати и начала натягивать перчатки. — Кожа немного покраснела. Давайте мы вас обмоем, хорошо? — Я в порядке, — голос у него был хриплый и ровный. — Конечно, — легко согласилась Хе-су. — Просто убедимся, что вам комфортно. Ги-хун закатил глаза к потолку. — Не… относитесь ко мне, как к ребёнку. Чжи-вон подошла ближе, поправляя хвостик. — Никто не относится к вам, как к ребёнку. У вас просто был… очень тяжёлый день. Ги-хун сухо рассмеялся. — Мягко сказано. Хе-су смочила тряпку в прохладной воде, отжала и начала мягко протирать его лоб. Он стиснул зубы, но молчал. Движения были лёгкие, отточенные. Но каждый взмах ткани только усиливал ощущение, что он уязвим. Он ненавидел это чувство — быть хрупким. Он смотрел сквозь Хе-су, избегая взгляда в её лицо. Чжи-вон наблюдала за ним молча, перекладывая планшет из руки в руку. Её брови слегка сошлись, будто в нерешительности. — Мы… слышали о вашем конфликте с господином Хваном. Хотите поговорить об этом…? — Нет, — резко перебил её Ги-хун, голос зазвенел, как осколок стекла. — Просто проследите, чтобы он не приходил, пока не будет готов извиниться. Чжи-вон плотно сжала губы. — Конечно. — Она медленно кивнула и выдержала пару секунд тишины, прежде чем снова заговорить: — Хотите попробовать сделать сегодня упражнения? В последние дни вы хорошо продвигались. Ги-хун уже раскрыл рот, готовый на автомате отказать. Слово «нет» уже стояло на языке. Но он замер. Из глубины груди поднялась тёмная мысль — холодная, острая, заползающая в пустоты под рёбрами. Может, если я стану достаточно сильным… я смогу выбить из Ин-хо ответы. Он дал этой мысли задержаться в голове, чувствуя, как по коже пробегает жгучий стыд. Это было нелепо. Даже если бы он смог встать, даже если бы каждое мышце снова слушалось его, он знал — он никогда не смог бы одолеть такого человека, как Ин-хо. Ин-хо был быстрым, сильным. Всегда на два шага впереди. Вдруг память обрушилась на него с яростной силой. Пол игровой площадки пах потом и металлом, отовсюду доносились крики и приглушенные рыдания. — И двое против одного? Вам не стыдно? Голос прорезал шум, острый и опасный. Голос Ён-иля. Или Ин-хо. Ги-хун уже не был уверен, где заканчивался один и начинался другой. Он успел повернуть голову как раз в тот момент, когда увидел, как Ён-иль идёт вперёд — походка расслабленная, но хищная, словно тигр, готовящийся к прыжку. — Что ты сказал? — голос Ён-иля стал низким, смертельно опасным. Игрок 230, имя которого Ги-хун так и не узнал, выпрямился, глядя дерзко: — Я сказал, оставь лекции для своего собственного ребёнка— Он не успел договорить — рука Ён-иля выстрелила вперёд, схватив его за горло так быстро, что это было размытым пятном в воздухе. Звук удара кожи о кость пронзил тишину вокруг. Игрок 230 захрипел, хватаясь за железные пальцы на своей шее. Игрок 124 бросился помочь, но Ён-иль резко развернулся, ударив коленом в его бедро, а затем быстрым движением локтя в грудь — тот отлетел на землю. Это было быстро. Точно. Легко. 230 пытался что-то сказать, глаза выпучились. Ён-иль толкнул его назад, оттянул кулак и врезал в челюсть. Один раз. Второй. — Хватит…! — выдохнул 230, голос ломался от боли. Но Ён-иль — Ин-хо — не останавливался. Ги-хун застыл, глядя, как Ён-иль вонзает колено в живот противника, затем резко пинает в бок. Каждый удар был холодным, отточенным, как по учебнику. 230 рухнул на пол, тяжело задыхаясь, свернувшись калачиком, прикрывая лицо руками. Ён-иль встал над ним, уперев ногу рядом, схватил за ворот рубашки и поднял кулак, готовый обрушить его снова. Его грудь тяжело вздымалась, дыхание было рваным, а в глазах горело что-то дикое и тёмное. И тут его взгляд поднялся. Он встретился глазами с Ги-хуном. В этот миг что-то изменилось. Рука Ён-иля замерла в воздухе. Пальцы медленно разжались, отпуская ворот. Он моргнул, лицо словно обмякло, будто он проснулся от тяжёлого сна. Он сделал шаг назад, грудь всё ещё ходила ходуном, и позволил человеку упасть обратно на землю. Ги-хун моргнул, и перед глазами снова оказался потолок больницы. Грудь сжалась на резком вдохе. Чжи-вон всё ещё смотрела на него, в её бровях залегла мягкая, но тревожная складка. — Господин Сон…? Он с трудом сглотнул, отвёл глаза от дальней стены. — …Да. Давайте попробуем. В лице Чжи-вон появилось осторожное, но светлое выражение. Она явно не привыкла, что он соглашается. — Хорошо. Начнём медленно. — Ладно, — сказала она уже деловым тоном. — Сегодня поработаем над вашей рукой. Маленькие движения, как и раньше. Ги-хун посмотрел на свою правую руку, лежащую на одеяле. Пальцы были бледные, безжизненные, с едва заметной дрожью в сухожилиях. Он сглотнул. — Хорошо. Чжи-вон осторожно положила руку ему на запястье. — Давайте начнём с визуализации. Закройте глаза и представьте, что двигаете пальцами. Ги-хун закрыл глаза. Он попытался представить движение — как тянутся сухожилия, напрягаются мышцы, выстраиваются кости. Вообразил лёгкое сопротивление воздуха, когда пальцы сжимаются в кулак. Ничего. Жар вспыхнул под веками. Он сжал зубы так сильно, что в висках забилось. — Отлично, — тихо сказала Чжи-вон. — Даже мысль об этом помогает разбудить нервы. Вдохните. Он открыл глаза, часто моргая. В горле стоял ком. Чжи-вон сменила хват, поддерживая его предплечье. — Давайте попробуем вместе. Я вам помогу, хорошо? Она мягко обхватила его руку, пытаясь поднять. Ги-хун почувствовал, как потянуло плечо, и глухая боль ушла вниз по бицепсу. Он тихо зашипел сквозь зубы. — Я знаю, что больно, — мягко сказала Чжи-вон. — Всего на сантиметр. Этого достаточно. — Это бесполезно. Я бесполезен. — Это не бесполезно, — твёрдо перебила Хе-су. — Ты каждый день делаешь прогресс, даже если сам этого не видишь. Две недели назад ты даже пальцами пошевелить не мог. — Велика, блядь, победа, — выдохнул Ги-хун, голос дрогнул на краях. Он резко отвернулся, часто моргая. Хе-су потянулась и пригладила его влажные волосы со лба. — Не говори о себе так. Ги-хун не ответил. Его взгляд скользнул к жалюзи, где солнечный свет резал комнату на яркие полосы. Чжи-вон попробовала снова: — Хорошо, господин Сон. На счёт три. Просто думайте о том, что поднимаете руку, пока я помогаю. Раз… два… три. Она осторожно приподняла его руку, пальцы были крепкими, но бережными. Ги-хун чувствовал, как дрожат мышцы плеча. Он пытался хоть чем-то помочь, хоть чуть-чуть заставить своё тело слушаться. Слабое, едва заметное движение прошло по запястью. — Вот! — мягко воскликнула Чжи-вон. — Вот это да. Я почувствовала, что вы помогли. Ги-хун едва заметно покачал головой. — Тебе показалось. Я ничего не почувствовал. — Не показалось, — Чжи-вон улыбнулась, глаза смягчились. — Ещё раз? Он глубоко вдохнул. — Ещё. Они попробовали ещё три раза. Каждый раз движение было почти незаметным — лёгкий подёрг или дрожь, но оно было. Лицо Ги-хуна блестело от пота, дыхание сбивалось и становилось неровным. Когда Чжи-вон наконец опустила его руку обратно на одеяло, Ги-хун выдохнул дрожащим, усталым выдохом. Глаза закрылись, челюсть расслабилась от изнеможения. Хе-су подошла с влажной тряпкой и протёрла его лоб. — Вот так, красавчик. Как будто марафон пробежал. Ги-хун приоткрыл глаза и метнул в неё сердитый взгляд. Выдохнул глухо, но промолчал. Хе-су только пожала плечами, невозмутимая. — Пот — это значит, что ты работаешь. Это хорошо. Чжи-вон стояла рядом, наблюдая внимательно. Она быстро переглянулась с Хе-су, потом снова повернулась к Ги-хуну. — Пока мышцы тёплые… — мягко сказала она, запуская руку в карман. — Хотите попробовать сжать мяч? Она достала маленький резиновый антистресс, ярко-жёлтый на фоне белоснежного белья. Ги-хун уставился на него. Он хотел сказать «нет». Хотел, чтобы они обе оставили его в покое. Но холодная, горькая мысль заскреблась в груди: Если я даже чёртов мяч сжать не могу, как я выбью из него правду? Он отвёл взгляд. — Ладно. Чжи-вон наклонилась ближе, положив мяч в его ладонь. Она обхватила его пальцы, мягко, но уверенно. — Не пытайтесь сильно сжать. Просто подумайте о том, чтобы сомкнуть пальцы. Даже подёргивание — это уже начало. Ги-хун смотрел на свою вялую руку. Мяч лежал там, яркий и насмешливый. Он прищурился, будто хотел запугать его. Хе-су стояла рядом, переводя взгляд с его лица на мониторы, одной рукой слегка касаясь его предплечья. Он попытался. Чёрт, он старался изо всех сил. Собрав каждую каплю концентрации, он заставлял пальцы слушаться. Лоб нахмурился, мышцы шеи натянулись, как канаты. Сухожилия на предплечье дёрнулись — чуть-чуть, но достаточно, чтобы глаза Чжи-вон расширились с осторожной надеждой. — Да! Вот, вот именно, — тихо сказала она, слегка сжав его руку. — Я это почувствовала. Ещё раз. Ги-хун сжал зубы так, что заныла челюсть. Он попробовал снова. Большой палец дёрнулся — чуть надавил на резину, и тут же обмяк. Из него вырвался низкий, сдавленный рык. Он попытался отдёрнуть руку, но она не двигалась. — Тсс… всё в порядке, — прошептала Чжи-вон. — У вас хорошо получается. — Долбаный подёрг, — выдохнул он, голос дрожал. — Что я с этим должен делать? — Развивать, — мягко ответила Чжи-вон. — Так всё и начинается. И вы это знаете. Хе-су снова промокнула его лоб. — Если тебе это что-то значит — в тебе больше боевого духа, чем у многих с рабочими руками. Ги-хун закрыл глаза, сдерживая горячие слёзы. Он проглотил ком в горле, открыл глаза и снова уставился на мяч в ладони. Пальцы снова едва заметно дёрнулись — и снова обмякли. — Ещё, — прошептал он. Чжи-вон аккуратно уложила его пальцы вокруг мяча. — Вдохните. Сначала подумайте, как давит большой палец, потом — как к нему присоединяются остальные. Всё по шагам. Ги-хун вдохнул дрожащим, рваным вдохом. Представил, как большой палец вдавливает мяч в ладонь. Почувствовал в воображении, как резина поддаётся под хватом. Сначала — ничего. А потом снова дрожь. Большой палец чуть глубже вдавился в поверхность мяча. Чжи-вон тихо ахнула: — Вот! Это было сильнее, чем до этого. В его глазах мелькнула смесь ярости и глубочайшей усталости. Но он продолжал напрягаться, борясь с неподвижностью руки, лицо залилось румянцем от усилий. Хе-су мягко похлопала его по руке: — Хватит на сегодня, а то ещё потянешь мышцу на этом красивом лице. Он проигнорировал её, сжав челюсти, глядя только на мяч. Он продолжал пытаться сжать его, словно ненависть могла заставить мышцы подчиниться. — Хорошо, Ги-хун. Можете остановиться, — тихо сказала Чжи-вон. Но он не остановился. Его взгляд прожигал ярко-жёлтый мяч, будто он мог раздавить его глазами. Медленно вдавился указательный палец рядом с большим. Затем — средний, безымянный, и, наконец, мизинец. Он разжал руку резко, грудь вздымалась, каждое дыхание гулко отдавалось в тихой палате. Пот стекал по вискам, пока Хе-су снова промокала его холодной тряпкой. — Это… просто невероятный прогресс на сегодня, Ги-хун, — тихо сказала Чжи-вон, аккуратно забирая мяч из его расслабленной ладони. — Ещё. Чжи-вон мягко сжала его руку: — Вы отлично справились. Немного отдохните. Она положила мяч обратно на каталку. Ги-хун долго смотрел на него, ярко-жёлтого на фоне белоснежных простыней, словно насмешку. Однажды я так сожму эту чёртову штуку, что она лопнет.