Let Me Go

— Мистер Сон, к вам пришли, — сказала Чжи-вон, заглядывая в комнату, ладонь всё ещё лежала на дверной ручке. — Скажи Ин-хо, что я не хочу его сейчас видеть, — резко ответил Ки-хун, упрямо глядя на одеяло, скомканное у него на коленях. Он даже не поднял голову. — Это не мистер Хван, — мягко сказала она. — Что? — Ки-хун резко вскинул голову, прищурился, вглядываясь в её лицо, ища хоть намёк на ложь. — Тогда кто? Дверь скрипнула, открывшись чуть шире, петли застонали под движением. За спиной Чжи-вон в дверях стояла девушка-подросток, застенчиво переминаясь. Волосы у неё теперь были длиннее, заправлены за уши, а черты лица стали острее, как это часто бывает, когда подростковый возраст стирает детскую мягкость. Мгновение Ки-хун смотрел на неё непонимающе, пытаясь вспомнить знакомую форму глаз, то, как уголки её рта подрагивали, когда она нервничала. И вдруг его пронзило, будто удар в грудь. Га-ён. Его дочь. За пять лет она так сильно изменилась. Стала выше, взрослее, и в её взгляде появилась осторожность, от которой у Ки-хуна сжалось горло. — папа… — прошептала она, и её голос дрогнул так, что это добило его окончательно. Одно это слово ворвалось в палату, как холодный сквозняк. Ки-хун моргнул, с трудом отрывая взгляд от простыней. Мгновение он не мог понять, кто говорит. Га-ён стояла в дверях, наполовину прячась за косяк. Девушка-подросток с аккуратным хвостом, школьный рюкзак висел на плече. Лицо стало старше, уже не было в нём детских черт, которые он помнил. Он смотрел на неё, не понимая. Его губы приоткрылись, но не издалось ни звука, только тихое шипение кислородной трубки под носом. Она сделала шаг внутрь, неуверенно, будто боялась его спугнуть. — Привет, папа, — её голос дрогнул. Слёзы наполнили его глаза так быстро, что он едва видел, как она приближается. Дыхание сбилось, грудь судорожно поднималась и опускалась. Он хотел протянуть к ней руку. Прижать к себе, почувствовать, как её волосы щекочут его щёку. Но руки не слушались. Пальцы лежали без движения, лишь слегка дрогнул указательный. Он даже слёзы не мог вытереть. — Га… Га-ён… — его голос был хриплым, словно он заново учился говорить. Она сглотнула, стоя в нескольких шагах от кровати. — Я… я не знала, приходить ли. Но… кто-то сказал, что ты здесь. Что… ты болен. Он моргнул. Мысли текли медленно, словно через густую грязь. — Как… как ты… узнала, где я? Га-ён переменила ногу. — Ко мне в школу приходил мужчина. Он сказал, что… он твой друг… Глаза Ки-хуна расширились. По лицу скользнула тень. Ин-хо. В груди что-то болезненно сжалось — раскалённая смесь ярости и чего-то другого, мягкого и опасного. Конечно, это был Ин-хо. Он должен был догадаться, что тот её найдёт. И что сделает это без спроса. Всегда решает, как лучше, даже когда Ки-хун больше всего хотел исчезнуть. Но вслух он ничего не сказал. Не хотел, чтобы Га-ён видела всю эту грязь внутри него. Вместо этого он уставился на одеяло, тяжело дыша. — Я… я не… знал… — выдавил он так тихо, что ей пришлось наклониться, чтобы услышать. Он чувствовал себя обнажённым. Беспомощным. Отец должен стоять прямо. Поднимать дочь на руки, кружить её, смешить. А не лежать в больничной постели, не в силах пошевелиться. Он выдохнул дрожащим дыханием. — Я… не хотел, чтобы ты видела меня… таким. Она моргнула, сдерживая слёзы. — Мне всё равно, как ты выглядишь, папа. — Её лицо сморщилось. — Сначала я не хотела тебя видеть, когда он пришёл… но он сказал, что ты герой. Что ты спасал жизни. — Я не герой, Га-ён. — Не говори так, — быстро ответила она, голос дрогнул. — Я видела слухи в интернете. Про тот остров, который взорвался. Про… игры на смерть? Он замер, холодок пробежал по спине. И тут его накрыла ярость — горячая, свернувшаяся тугим клубком в груди. Ин-хо не просто привёл его дочь и показал её ему в таком состоянии — он рассказал ей об Играх. О том самом, от чего Ки-хун так отчаянно пытался её защитить. Он был в бешенстве, обжигающем и беспощадном. Но под этим гневом скрывалось нечто куда хуже — тяжёлое, давящее чувство: он подвёл её. Не сумел уберечь от самой грязной правды этого мира. Слёзы снова наполнили его глаза и безудержно покатились по щекам. — Прости, Га-ён. Мне так… жаль. Она сделала осторожный шаг к нему, потом ещё один — и оказалась рядом с кроватью. Сняла школьный рюкзак и бережно положила его на стул. Помедлила, будто не была уверена, можно ли присесть. Через несколько секунд опустилась на край стула, сидя так, словно в любой момент готова была вскочить и уйти. Тишина сгустилась между ними, нарушаемая только ровным писком аппаратов и мягким шипением кислорода. Наконец она прошептала: — Поэтому ты не приехал в Америку? Он зажмурился. Дыхание сорвалось, в горле подступил всхлип. — Я… я… В её глазах блеснули слёзы. — Ты… ты же обещал, папа. Ты обещал, что вернёшься домой. А потом… ничего. Ты не звонил. Не писал. Ты просто… исчез. Его лицо исказила боль, накрывшая каждую черту. Её голос надломился, стал хриплым и дрожащим. — Я думала, ты умер! Он дёрнулся, словно от пощёчины. — Я… прости меня, — выдавил он, захлёбываясь. — Прости, что заставил тебя так думать. Она быстро стёрла слёзы, словно злилась, что они вообще текут. — Я всё ждала тебя, — сказала она, голос дрожал, но в нём была сталь. — Каждый день. Я думала… может, ты придёшь на мой день рождения. Или на выпускной. Или… просто постучишь в дверь и скажешь, что это была ошибка. Ки-хун часто моргал, и слёзы текли в сторону, пропитывая подушку. — Я хотел, — хрипло произнёс он. — Господи, Га-ён… я хотел. Каждый день. Я… я столько раз брал телефон… Но… не мог. — Почему? — резко спросила она. Теперь её голос стал твёрдым, хрупким, как стекло. — Ты не можешь просто сказать «не мог». Этого недостаточно! Он попытался сглотнуть, но горло будто сжалось. — Я… я был… уже не собой. — Это не ответ! — воскликнула она, голос сорвался. — Что с тобой случилось, папа? Что такого ужасного, что ты даже раз за пять лет не смог мне позвонить? Он отвернулся, уставившись в потолок. — Я… не могу об этом говорить. — Почему? — выпалила она. — Из-за острова? Из-за этих слухов? Это правда? Там… правда люди умирали? Он зажмурился, желая провалиться в матрас и исчезнуть. — Га-ён… пожалуйста. Не спрашивай меня об этом. Она наклонилась ближе, глаза блестели от злых слёз. — Я уже не маленькая! Ты не можешь больше прятать от меня правду. Я должна знать, почему мой отец пропал на пять лет! Его грудь вздрогнула. — Я… не могу. — Ты убивал людей? — выпалила она. Голос дрожал, слова вылетали, словно она боялась их, но уже не могла остановиться. — Ты… был частью этого? Это из-за этого ты здесь? Они сделали с тобой это? Дыхание Ки-хуна сбилось, взгляд метался по палате, словно он искал выход. — Я… я не… Нет. Я никого не убивал, — прошептал он. Но правды он ей так и не сказал. — Но… там произошло… кое-что. Что… я не могу объяснить. Она сжала челюсти, глаза горели сквозь слёзы. — Значит, ты был там. Он промолчал. Она издала сдавленный, горький смешок. — мама сказала, что ты просто испугался. Что ты сбежал от своей жизни. Она была права? Его глаза наполнились влагой. — Я не… не убегал от тебя, — выдавил Ки-хун. — Я… пытался уберечь тебя. — Уберечь? — резко перебила она. — Оставив меня? Заставив думать, что ты умер? Он выдохнул рваный, болезненный всхлип. — Я думал… так будет лучше. Я не хотел, чтобы ты знала обо всём этом. — Поздно! — крикнула она. — Потому что я уже знаю. И теперь у меня есть вопросы, а ты даже не хочешь на них отвечать! — Я пытаюсь защитить тебя, — прошептал он. — Мне не нужна твоя защита! — закричала она. — Мне нужен был отец! Мне нужна была правда! И впервые Ки-хун по-настоящему понял. Словно что-то треснуло внутри него, впуская болезненный свет. Он понял колебания Ин-хо. Понял молчание, полуслова, те моменты, когда Ин-хо будто собирался признаться, но закрывал рот в последний момент. Ин-хо скрывал правду не только из-за секретности или гордости. Он пытался уберечь Ки-хуна — от воспоминаний, острых, как лезвие, от реальности, слишком жестокой, чтобы её произнести вслух. Точно так же, как Ки-хун хотел защитить свою дочь. Теперь он видел это ясно. Инстинкт защищать может быть жестоким. Он может стать тюрьмой из молчания и секретов. И лишить самых близких того, что им нужнее всего: правды. Грудь Га-ён тяжело вздымалась, глаза горели злыми слезами. Она ждала, что он скажет хоть что-то. Но Ки-хун не мог. Потому что даже сейчас, даже понимая всё это, ему не становилось легче рассказать ей, что он пережил. Он хотел защитить её. Ин-хо хотел защитить его. И потому он молчал, задыхаясь от страшной мысли, что любовь и защита иногда — одно и то же, а иногда — это именно то, что разрывает людей на части. Ки-хун зажмурился, и по лицу потекли беззвучные слёзы. Грудь рвано поднималась и опускалась. — Ты не понимаешь, — прошептал он. — Так помоги мне понять! — взмолилась она, голос сорвался. — Скажи мне правду. Скажи, почему ты ушёл. Скажи, что с тобой случилось. Скажи, почему ты теперь даже двигаться не можешь! Он дёрнулся, будто её вопрос разрезал его на части. — Это… сложно, Га-ён. Пожалуйста… просто отпусти это. — Я не могу забыть! — выкрикнула она. — Ты исчез на пять лет! Ты понимаешь, каково это? Ты понимаешь, сколько раз я хотела, чтобы ты был мёртв — только чтобы перестать ждать?! Из его горла вырвался сдавленный всхлип. — Не говори так… — Я ненавижу, что думала об этом, — рыдала она. — Но я думала! Я ненавидела тебя… и ненавидела себя за то, что ненавижу. Он попытался протянуть к ней руку, но она лишь дёрнулась на простынях. Его лицо исказила боль. — Мне так жаль, — прошептал он. — Я хотел позвонить. Хотел… вернуться домой. Но я не знал, как смотреть тебе в глаза. Не знал… как снова быть твоим папа. — Ты должен был попытаться, — выплюнула она. — Ты должен был попытаться ради меня. — Я знаю, — тихо сказал он. — Я знаю. Она впилась в него взглядом, глаза пылали. — И что теперь? Ты просто будешь лежать здесь и хранить секреты? Мы должны притворяться, что ничего не было? Он сглотнул. — Я не знаю, что будет дальше, — признался он. — Я… я не знаю, как это исправить. Между ними повисла густая, тягучая тишина, полная несказанных слов. Наконец она откинулась на спинку стула, грубо вытирая щёки. — Ты не можешь просто… вернуться в мою жизнь и ждать, что я тебя прощу. Он смотрел на неё, разбитый. — Я… я не прошу прощения, — тихо сказал он. — Я просто… хочу, чтобы ты знала… я никогда не переставал тебя любить. Она горько усмехнулась. — Любви мало, папа. Не после всего. Она помедлила, посмотрела на него в последний раз — глаза красные, блестящие. — У меня всё ещё есть вопросы. Позвони, когда будешь готов ответить. Или не жди, что я останусь частью твоей жизни. Ки-хун медленно кивнул, глаза пустые и мокрые. Она отвернулась, уставилась на аппаратуру у кровати, челюсть дрожала. Потом поднялась и тихо вышла из палаты. И в тишине, что осталась, Ки-хун лежал, глядя на пустой стул, зная, что только что потерял её… снова.