Let Me Go

Минуты тянулись после того, как Га-ён ушла. Каждая звучала в тишине, как лязг тюремной двери. Стул, на котором она сидела, теперь казался раной — пустым и обвиняющим. Ги-хун лежал, уставившись в потолок. Его слёзы высохли, оставив на коже стянутые солёные следы. Те слёзы, которые он не мог стереть. Кислород шипел рядом — каждое дыхание напоминало о том, насколько он теперь хрупок. Он услышал мягкий щелчок двери. Узнал шаги ещё до того, как увидел вошедшего. Узнал негромкий цокот начищенных туфель, еле заметную паузу у порога. Он даже не повернул голову. — Убирайся, — выплюнул Ги-хун на автомате. Ин-хо проигнорировал. Его шаги мягко отстукивали по полу, пока он не остановился у кровати. — Я слышал, Га-ён приходила. Как всё прошло? Челюсть Ги-хуна напряглась. — Не притворяйся. Ты всё устроил. Ин-хо не стал отрицать. Просто медленно подошёл ближе и сел на стул у кровати. Долгое время оба молчали. апараты мерно пищали на фоне. Наконец голос Ги-хуна прозвучал низко и дрожа: — Как ты мог рассказать ей об Играх? Ин-хо выдохнул медленно, будто пытаясь взять себя в руки. — Я рассказал не всё. Глаза Ги-хуна вспыхнули, хотя голова оставалась неподвижной на подушке. — В этом вся твоя проблема, Ин-хо. Ты всегда держишь секреты. Думаешь, что защищаешь людей, а на самом деле только разрушаешь их! И единственный раз, когда ты решил хоть что-то сказать, ты выбрал мою дочь-подростка?! Ин-хо вздрогнул. — Я сказал достаточно, чтобы она пришла, — тихо ответил он. — Потому что знал: ты сам никогда не пойдёшь к ней. — Она ребёнок! — закричал Ги-хун, голос резанул горло болью. — Она не должна была ничего знать! Ин-хо отвернулся, стиснув челюсть. — Я не жалею, что привёл её сюда, — сказал он. — Ей нужно было увидеть тебя. Тебе нужно было увидеть её. Ги-хун горько, безрадостно рассмеялся. — О, значит, теперь ты знаешь, что мне нужно? Ин-хо промолчал. Грудь Ги-хуна тяжело поднималась, злость вспыхивала и гасла снова и снова, как неисправная проводка. — Я думал, что поступаю правильно, — прошептал он. — Держась подальше. Держа её в стороне от этого кошмара. А ты… ты просто втянул её в него. Это защита? Лицо Ин-хо скривилось. — Держать её в неведении тоже не было защитой. Ты думаешь, ей было безопасно — не знать, жив ты или мёртв? Думаешь, она не заслуживала права самой решить, нужен ли ей отец в её жизни? — Держать меня в неведении — тоже не защита, — Ги-хун сжал глаза, его трясло. Ин-хо ничего не ответил. — Она меня ненавидит, — наконец выдохнул Ги-хун, сбившимся дыханием. — Нет, — сказал Ин-хо. — Она просто злится. Это не одно и то же. Ги-хун открыл глаза, сквозь слёзы. — Я ненавижу тебя за это. Ненавижу, что ты решил за меня. Ненавижу, что ты всегда решаешь за меня. Ин-хо вздрогнул, будто его ударили, но не отвёл взгляда. Ги-хун продолжил, голос ломался: — И теперь… теперь я наконец понимаю, почему ты мне ничего не говоришь. Почему прячешь свои секреты. Почему смотришь на меня, как на стекло, которое вот-вот разобьётся. Он с трудом сглотнул, дыхание сбилось. — Ты пытаешься меня защитить. Точно так же, как я думал, что защищаю её. И я ненавижу, что понимаю это сейчас. Глаза Ин-хо заблестели, он часто заморгал. — Ты не должен знать того, что знаю я, — пробормотал он. Ги-хун устало, с яростью и болью уставился на него. — Но ты не можешь тащить это один, — прошептал он. — Никто не может. И вот чем это закончилось. Я потерял дочь. А ты… посмотри на себя, Ин-хо. Ты тонешь. И даже не признаёшь этого. — Я в порядке, — ровно ответил Ин-хо. Ги-хун тихо горько рассмеялся. — Нет. — Голос Ги-хуна дрогнул. — Я тысячу раз видел, как ты пытался мне всё рассказать. Но каждый раз ты застревал на полуслове. Потому что думал: если я узнаю правду — это меня сломает. — Он замер, дыхание сбивалось. — Может, и так. Но молчание хуже. Челюсть Ин-хо напряглась. — Есть такие правды… которые ничего не исправляют. Они просто отравляют всё, что осталось. — А есть такие, — резко бросил Ги-хун, — которые единственный способ вернуться от края. На лице Ин-хо на мгновение мелькнула боль, прежде чем он снова надел маску спокойствия. — Я не рассказывал ей подробности, — тихо сказал он. — Я просто… сказал, что ты пытался остановить ужасное. Что хотел спасти жизни. Я думал… может, так ей будет легче простить тебя. Глаза Ги-хуна снова наполнились слезами. — Она меня не простила. Ин-хо шагнул ближе, пальцы дёрнулись, будто он хотел коснуться его, но не решился. — Простит. Со временем. — Ты этого не знаешь. Между ними снова повисла тишина — тяжёлая, как свинец. Наконец Ги-хун прошептал, голос сорвался от усталости и горя: — Я всё время думаю… о том, как она на меня смотрела. Взглядом взрослой. Как будто она выросла в темноте, пока ждала меня. И теперь в ней тысячи вопросов, на которые я не могу ответить. И я ненавижу себя за то, что… я всё ещё слишком трус, чтобы сказать ей правду. Ин-хо сглотнул, горло дёрнулось, будто он проглатывал острые осколки. — Я знаю. Я понимаю. Ги-хун моргнул, его ресницы дрожали, глаза блестели от слёз. Его грудь поднималась неровно, дыхание было слабым. — Ты когда-нибудь… хочешь рассказать мне всё? Ин-хо тяжело выдохнул, его плечи осели, будто под грузом, который невозможно нести. В глазах блестела влага, и казалось, каждое слово даётся ему ценой чего-то очень дорогого. — Да, — сказал он почти беззвучно. Ги-хун поймал его взгляд, а тишина между ними словно пульсировала, сдавливая воздух. — Тогда почему не расскажешь? Губы Ин-хо дрогнули, но слова не выходили. Наконец он произнёс, голос ломался, как тонкий лёд: — Потому что я не вынесу снова смотреть, как ты рушишься. — Он замер, будто вытаскивая слова из самого дна. — Я не могу… не могу видеть, как ты страдаешь ещё больше, чем уже страдал. Ги-хун долго смотрел на него, дыхание сбивалось, грудь мелко дрожала. Слёзы залили виски и скользнули в волосы. Ин-хо поднял руку и осторожно стёр их, касаясь так мягко и бережно, будто боялся сломать. Его ладонь задержалась на щеке дольше, чем следовало. — Ты не знаешь, что это было… — прошептал Ин-хо, голос дрожал на грани. — Смотреть на тебя в той кровати месяцами. Не знать, проснёшься ли ты. Вспомнишь ли, кто ты. Или хотя бы кто я. Он закрыл глаза, будто воспоминания были слишком тяжёлыми под ярким светом больницы. — Были дни, когда врачи думали, что ты не выживешь, — продолжил он, большим пальцем проводя невидимые круги по скуле Ги-хуна. — Твоё сердце останавливалось. Дыхание сбивалось. А я просто… сидел рядом. Слушал эти проклятые машины и молился, чтобы они не замолкли. Он выдохнул прерывисто, словно рвался изнутри. — Я разговаривал с тобой каждый день, пока ты был в коме. Иногда всю ночь. О глупостях. О погоде. О том, как пахнет город после дождя. О старых историях. О чём угодно… лишь бы ты слышал мой голос. Вдруг какая-то часть тебя всё ещё там, внутри, борется, чтобы вернуться. Губы Ги-хуна приоткрылись, но слова не вышли. Его слёзы текли молча и безнадёжно. Ин-хо убрал руку, прижал её к своей груди, будто пытался удержать сердце, бьющееся слишком сильно. — Иногда я думал… если ты проснёшься и не узнаешь меня, это даже лучше, чем если ты вспомнишь всё, что произошло. Потому что тогда… хотя бы ты был бы свободен. Он опустил взгляд, не в силах встретить его глаза. — Но я был эгоистом, — прошептал Ин-хо. — Потому что я не мог вынести мысли, что ты забудешь меня совсем. Ги-хун смотрел на него, едва дыша, ошеломлённый той уязвимостью, что хлынула от стоящего рядом человека. Ин-хо тяжело вдохнул, поднял глаза — в них блестела боль, будто в них отражалась вся прожитая им тьма. — Так что… нет. Я не могу рассказать тебе всё. Потому что знаю, что это сделает с тобой. И я… я не думаю, что переживу, если снова увижу, как ты разваливаешься на части. Слова повисли в воздухе, дрожа, как тонкая хрупкая нить. И в этой тишине Ги-хун ясно увидел: перед ним человек, который снова и снова спасал его — и, возможно, пожертвовал ради этого каждой частицей самого себя. Плечи Ин-хо дрогнули, выдав то, что его обычно сдержанное тело не могло скрыть. На секунду он словно утратил равновесие, застыв у кровати, пальцы нервно шевелились, будто он боролся с выбором. Его взгляд упал вниз, на пол; длинные ресницы бросали хрупкие тени под ярким больничным светом. Потом, не поднимая глаз, он прошептал так тихо, что Ги-хун едва расслышал: — Можно я…? Он не договорил. Его взгляд скользнул вниз, к руке Ги-хуна, неподвижно лежащей поверх одеяла. Ги-хун проследил за ним. Бледные, ослабленные пальцы — когда-то сильные, способные удержать лицо дочери или крепко схватить чужую руку. Теперь же они лежали безжизненно, как напоминание о том, что он потерял. Но он снова посмотрел на Ин-хо — и увидел в его глазах молчаливую мольбу. Медленно, с сомнением, он кивнул. Ин-хо выдохнул так, будто сдерживал это дыхание годами. Осторожно, как будто прикасался к чему-то хрупкому и священному, он протянул руку. Его пальцы дрожали в холодном больничном воздухе, зависли над рукой Ги-хуна, а потом мягко опустились на неё. Тепло медленно просочилось в кожу Ги-хуна. Давление было едва ощутимым, но он чувствовал — рядом кто-то есть. Что его удерживает чужая ладонь. Что он не один. Большой палец Ин-хо описывал медленные круги, будто пытался стереть невидимую боль. Так они сидели долго. Больница будто исчезла вокруг: приглушённые сигналы аппаратов, шипение кислорода, далёкие шаги медсестёр растворились в фоне. Касание Ин-хо было осторожным, но твёрдым, как будто он боялся любым резким движением разрушить хрупкий мир Ги-хуна. Ги-хун лежал неподвижно, с полуопущенными глазами, позволяя этому контакту заземлить его. Он улавливал каждый сбившийся вдох Ин-хо, ощущал, как его грудь поднимается и опускается в тихом, сдержанном ритме. Он взглянул на его лицо. Черты Ин-хо смягчились, лишённые привычной холодности. Губы приоткрылись, брови напряжены — будто он сдерживал тысячи слов, которые не позволял себе произнести. И тогда он всё же заговорил: — Прости, Ги-хун… — в его голосе звучали горечь, вина и ещё что-то, куда глубже. — Мне жаль. Я никогда не хотел, чтобы ты пострадал. Внутри Ги-хуна что-то треснуло. Он хотел ответить — что прощает. Или что не может. Что благодарен, что Ин-хо всё это время был рядом. Или что хотел бы никогда его не знать. Все эти чувства столкнулись внутри, закружили, и его голова закружилась вместе с ними. Но слова застряли, сдавленные тугой петлёй в груди. Вместо этого он собрал всю свою силу на одном простом действии — пошевелить пальцами. Это был мучительный, изнуряющий процесс, но, наконец, его указательный и средний пальцы дрогнули и слегка сомкнулись вокруг руки Ин-хо. Лёгкое сокращение мышц, почти незаметное — но достаточное, чтобы Ин-хо понял: он здесь. Ин-хо тихо ахнул — короткий, резкий звук, будто его сердце неожиданно сорвалось с места. Его глаза блеснули, мгновенно наполнившись слезами. Ги-хун почти сразу отпустил, вымотанный усилием. Его дыхание стало прерывистым, на лбу выступили капельки пота. Ин-хо ничего не сказал. Он просто мягко сжал его ладонь в ответ, продолжая медленно поглаживать большим пальцем — тихое, благоговейное прикосновение. Минуты текли. Никто не двигался. Ги-хун заметил, как взгляд Ин-хо метался между его лицом и их соединёнными руками — будто он боялся отпустить, будто ему нужна была постоянная уверенность, что Ги-хун ещё здесь, ещё живёт. Он разглядывал мелочи: лёгкая щетина на подбородке Ин-хо, морщина у рта, оставленная вечной тревогой, тяжёлые плечи, словно придавленные невидимым грузом. Ги-хун вдруг подумал — сколько же ночей Ин-хо приходил в эту палату? Сколько часов провёл в этом кресле, ожидая хоть малейшего признака жизни? Сколько тайн он похоронил в себе, лишь бы уберечь Ги-хуна от слишком жестокой правды? Эмоции накрыли Ги-хуна такой волной, что он чуть не задохнулся. Он хотел спросить «почему?». Почему Ин-хо остался. Почему продолжал заботиться, когда у Ги-хуна не осталось ничего, что можно было бы дать взамен. Но слова застряли и умерли в горле. И он просто позволил себе существовать в тепле его ладони. И какое-то время — этого было достаточно. За дверью прошла медсестра, тихо переговариваясь с другой. Над головой жужжали лампы. Жизнь продолжалась. Но внутри маленькой палаты время затаило дыхание.