Мать его, я в иссекае!

Ну что ж, после трех дней в стерильном царстве запахов антисептика и детского плача, нас с Аой наконец-то выписали из этого проклятого роддома. Три дня! Три долгих дня я провел, занимаясь исключительно базовыми функциями новорожденного организма: сосал сиси с фанатичным упорством голодающего, срал как бешенный, помешанный на этом процессе,видимо, пищеварительная система праздновала новоселье, и тупо валялся, пытаясь осмыслить свой новый статус – перерожденный девственник в мире супергероев. Впрочем, радость от второго шанса, пусть и в таком нелепом обличье, все же теплилась где-то глубоко внутри, под слоями младенческого бессилия и постоянного желания жрать или срать. Что касается имени – методом исключения и анализа нежных обращений Аой я выяснил, что меня окрестили Рю Курода. Звучит неплохо, бодро, по-японски. Что оно означает? Хрен его знает. В прошлой жизни японским не увлекался дальше субтитров к хентаю. Но не суть. Главное – не «Иван» или «Василий», что было бы совсем уныло. Такси как и ожидалось привезло нас в Мусутафу. Квартирка… Квартирка оказалась на удивление уютной и просторной. Не дворец, конечно, но явно не каморка. Чисто, светло, вся необходимая мебель на месте – диван, стол, телевизор, кухонный гарнитур. И главное – отдельная комната, которая, судя по кроватке с дурацкими погремушками, теперь была моей. «Неплохо, – подумал я, пока Аой осторожно, как хрустальную вазу, укладывала меня в эту самую кроватку. – Значит, Аой герой не последнего разряда, раз может себе позволить такое жилье в геройском районе». Однако одно наблюдение окончательно подтвердило мою раннюю теорию: батьки своего я так и не увидел. Ни на выписке, ни здесь, дома. Никаких мужских вещей в прихожей, никаких фоток в рамках. Полный вакуум. «Или его вообще не было, или этот козел реально ушел за хлебом лет десять назад и не вернулся, – цинично констатировал я, разглядывая узор на потолке. – Что поделать. Зато теперь я живу с одной-единственной, но чертовски прекрасной женщиной, которая искренне, до дрожи в руках, заботится обо мне». В ее глазах, когда она смотрела на меня, светилось что-то такое… настоящее. Не то что у моей прошлой «родительницы», вечно недовольной и сравнивающей с соседским Васей-отличником. Пока я лежал в своем мини-загоне, основным фоном моих мыслей был один навязчивый вопрос: когда же, наконец, проявится моя долгожданная «причуда»? Эта самая система прокачки, обещанная бородатым старикашкой. Я надеялся на нее как на единственный шанс не остаться ссыклом в этом мире, кишащем опасными причудами и психами в костюмах. Умереть девственником во второй раз? Да я лучше обратно к той резиновой утке отправлюсь! Система должна была стать моим билетом в силу, в уважение, в… ну, вы поняли. Еще одна «прелесть» младенчества, которую я не учел в своих розовых мечтах – сосание пальца. Эта дурацкая, непреодолимая потребность. Словно какой-то древний ритуал, вшитый в ДНК, который ты обязан исполнять ежечасно. Палец во рту – и все, мозг отключается, мир сужается до ощущения резиновой соски (или своего собственного кулака) на языке. «Черт с ним, – философски мысленно вздыхал я, посасывая кулачок. – Палец как палец. Главное, что Аой вовремя подсовывает сиську, а не этот унылый суррогат». Мысли о будущем не давали покоя. Самый главный вопрос: а в каком, собственно, таймлайне я родился? Если до основных событий «Моей Геройской Академии» – это еще куда ни шло. Успею подрасти, прокачаться, стать ровесником Мидории и компании. Но если я родился после? Если все главные события уже прошли, а я тут сопливый пацан? Или, что еще хуже, если я старше их? Быть вечным «взрослым» в академии – полный отстой. «Блин… – мысленно стонал я. – Я так хотел быть в самой гуще событий, среди сверстников!» Оставалось только надеяться, что тот старый пердун на небесах не был законченным садистом и засунул меня в нужный временной отрезок. Хотя, учитывая, что он убил меня резиновой уткой, надежды было немного. Итак, что еще можно поведать о славной жизни младенца Рю Куроды? Ах да, вечный позор и унижение коммуникации. Представь: у тебя в голове – планы мирового господства, знания из прошлой жизни, острый ум (по собственному скромному мнению). А что ты можешь выдать наружу? Максимум – бессвязное «Агу-гу-га» или пронзительный вопль, если очень постараться. И это в лучшем случае! А так – сплошные слезы, сопли и нечленораздельные звуки. Хочешь жрать – плачь. Обосрался – орать благим матом,точнее, младенческим визгом. Хочешь спать – опять же, истерика, пока не укачают. «Впрочем, – пытался я себя утешить, наблюдая, как Аой с ангельским терпением меняет очередную пахнущую катастрофой пеленку, – мне все равно не нравится эта жизнь беспомощного овоща. Жду не дождусь, когда смогу хотя бы ползать, а уж потом и ходить!» Пока единственное более-менее приятное развлечение – это прогулки в парк с Аой. Она укладывала меня в эту дурацкую коляску с трясущимися колесами и катила по тротуарам Мусутафы. Воздух, солнце, правда, светило оно мне прямо в глаза, что раздражало, шум города, другие люди… Ну, хоть какое-то разнообразие после четырех стен квартиры и роддома. Да, мысленно я уже называл ее Аой. Извините, но я родился всего неделю назад! Узнать ее имя было подвигом, сопоставимым с расшифровкой древних иероглифов. Называть ее «мамой»? Пока что – нет. Слишком странно, слишком… лично. Впрочем, она уже обращалась со мной в тысячу раз лучше, чем моя «настоящая» мать в прошлой жизни. Тут была забота без упреков, нежность без сравнений, любовь без условий. И кстати, о силе Аой. Постепенно, через обрывки ее разговоров с врачами в роддоме, медсестрами, да и просто по тому, как она иногда использовала свою причуду в быту, я понял: Аой – профессиональный герой! Какое у нее место в рейтинге? Пока без понятия. Но ее причуда – контроль воздуха – казалась мне чертовски крутой и удобной. Она могла задавать воздуху плотность – от невесомой подушки до твердого щита. Менять направление – создавать порывы ветра или полный штиль. Летать, черт возьми! И, теоретически, наверное, могла создавать оружие из сжатого воздуха – копья, лезвия. В общем, универсальная и мощная штука. «Не зря я оценил ее сиськи, – самодовольно подумал я. – Гены у женщины явно ничего!» --- **Действующее лицо: Аой Курода** Неделя. Всего одна неделя пролетела как один долгий, наполненный новыми ощущениями день. Моя жизнь перевернулась с ног на голову, но в этом хаосе пеленок, кормлений и бессонных ночей поселилось нечто хрупкое и невероятно ценное – счастье. Счастье в лице маленького, теплого комочка по имени Рю. Он лежал сейчас в своей кроватке, мирно посапывая после утреннего кормления, и я не могла оторвать от него взгляд. Он оказался удивительно спокойным малышом. Конечно, он плакал – как же без этого. Но его плач был требовательным, а не истеричным. Он любил, когда с ним разговаривают, любил гулять в парке, затихая и широко раскрывая свои рубиновые глазки (мои глазки!) при виде деревьев и неба. Но скоро… скоро мне придется вернуться к работе. Декрет – не вечность. Геройское агентство не будет ждать вечно, да и долг перед городом никто не отменял. Нужно будет нанять няню. Надежную, проверенную. Мысль о том, чтобы оставить Рю с кем-то посторонним, даже на несколько часов, заставляла сердце сжиматься от тревоги. Но эта тревога меркла перед осознанием простой истины: я больше не одна. Теперь у меня есть Рю. Мой сын. Моя кровь. Моя причина просыпаться утром, бороться, жить. Я буду рядом. Я постараюсь вложить в него все самое лучшее, воспитать его сильным, добрым, справедливым. Чтобы он никогда не стал таким… таким, как его отец. Острая, знакомая боль кольнула под сердце при этой мысли. Боль предательства, боли, оставленной тем, кого я так безрассудно любила. Но я гнала эти воспоминания прочь. Нет. Рю не повторит его путь. Я не допущу. Я буду его опорой, его защитой, его маяком. И еще одна мысль не давала покоя: причуда. Где-то к четырем годам она должна проявиться. Какая она будет? Унаследует ли он что-то от меня? От его… отца? Или будет чем-то совершенно новым, уникальным? Волнение смешивалось с любопытством. Каким героем станет мой мальчик? Я мечтала увидеть его сияющую улыбку, когда он впервые осознает свой дар. --- **Действующее лицо: Повествователь** Тихий полдень заполнял квартиру Курода теплым солнечным светом. Аой стояла у пеленального столика, нежно напевая какую-то незатейливую мелодию. Рю, свежевымытый и довольный, спокойно лежал на мягкой поверхности, его рубиновые глазки (такие же, как у матери) следили за ее движениями, за мельканием ее белоснежных волос, собранных в небрежный хвост. Казалось, ничто не нарушит эту идиллическую картину материнства. **"ТУК-ТУК-ТУК!"** Резкие, настойчивые, почти барабанные удары в дверь гулко прокатились по квартире, мгновенно разрушив спокойствие. Аой вздрогнула, ее песня оборвалась на полуслове. Стуки повторились, еще громче, нетерпеливее. – Ой! – воскликнула она, поспешно, но осторожно завершая пеленание. – Иду, иду! Она бережно, как драгоценность, переложила Рю обратно в его кроватку, стоявшую в гостиной. – Сиди тихо, малыш, мама сейчас, – шепнула она, уже мчась к входной двери. Стуки не прекращались, превратившись в сплошной набат. Аой, слегка запыхавшись, распахнула дверь. И замерла. На пороге, залитая полуденным светом, стояла… женщина. Высокая, статная, осанка – прямая как стрела. Белоснежные, как у Аой, волосы, но более пышные, ниспадающие волнами почти до пояса. Загорелая кожа, говорящая о жизни на скорости. И главное – те же самые, пронзительно-алые глаза, что светились сейчас из-под темных стекол стильных солнцезащитных очков в тонкой металлической оправе. На ней была винтажная, но безупречно сидящая черная кожаная куртка, под ней – простая, но дорогая на вид черная майка, обтягивающая формы, которые могли бы вызвать зависть у многих двадцатилетних. Облегающие черные джинсы и тяжелые кожаные ботинки завершали образ. По ней абсолютно невозможно было сказать, что она бабушка. Скорее – истинная, выдержанная как дорогой коньяк, милфа. – Мама?! – вырвалось у Аой, глаза ее округлились от искреннего изумления. Женщина медленно, с театральным жестом, сдвинула очки на кончик носа, открыв целиком свои алые, хищно-оценивающие глаза. Взгляд мгновенно скользнул мимо дочери, устремившись вглубь квартиры. – Где он? – голос был низким, хрипловатым, с легкой хрипотцой, как после долгой поездки на мотоцикле. – Где мой внучок? Не заставляй бабушку ждать, доченька. – Ой… – Аой растерянно улыбнулась, пропуская неожиданную гостью внутрь. – Я даже не ожидала, что ты приедешь! Так скоро! А где ты свой мотоцикл припарковала? Вдруг эвакуатор… – Неважно, – отмахнулась женщина, сбрасывая тяжелые ботинки без помощи рук и ступая босыми ногами на прохладный пол. Ее взгляд продолжал сканировать квартиру. – Как прошли роды? – спросила она, и на ее губах появилась та самая ехидная, знакомая Аой с детства улыбка. – Не разорвало мое дитя в клочья? – Ма-ам! – Аой покраснела. – Частный роддом и лучшие врачи позаботились обо мне и о Рю. Все прошло идеально. Мы оба в полном порядке. А ты сама как? Не гоняла, как обычно? – А? – Бабуля (хотя называть ее так язык не поворачивался) уже шла по коридору, явно направляясь в гостиную, откуда доносилось легкое посапывание. – Ну, значит, ехала я… где-то на 180 по трассе, ветер в лицо, свобода… – она начала рассказ с явным удовольствием, но его прервал внезапный, пронзительный крик из гостиной. Аой вздрогнула так, будто ее ударили током. – Рю! – Она бросилась вперед, опережая мать. Бабушка лишь хмыкнула, сняла очки и небрежно сунула их в карман куртки, затем, с любопытством кошки, последовала за дочерью. --- В гостиной Аой уже стояла над кроваткой, бережно поднимая на руки раскричавшегося Рю. Она прижала его к себе, качая с врожденной нежностью. – Тихо, тихо, Рюшенька… – ее голос был мягким, убаюкивающим. – Мама здесь, рядом. Все хорошо, солнышко, все хорошо… Ничего не бойся. Удивительно, но крик почти сразу стих, превратившись в тихое хныканье. Рю уткнулся личиком в ее шею, его крошечные пальчики вцепились в прядь ее белых волос. В этот момент в дверях гостиной появилась бабушка. Она подошла бесшумно, как пантера. Встала рядом с Аой и пристально, не мигая, уставилась на младенца в ее руках. Ее алые глаза, лишенные теперь прикрытия очков, светились острым, изучающим интересом. – Фью-у… – она выдохнула долгий, свистящий звук, и на ее губах растянулась широкая, одобрительная улыбка. – Так вот он какой, наш Рю… – она протянула палец, позволив малышу инстинктивно ухватиться за него своей малюсенькой ручкой. – Ну и крепкая хватка! Так, дай-ка взгляну… – Она наклонилась ближе, ее лицо оказалось в сантиметрах от лица младенца. – Гены отца, похоже, даже не старались пробиться, да? – спросила она наконец, откинувшись назад и глядя на дочь с тем же ехидством. – Чистый Курода. Белый как снег и глаза – огонь. Как у меня в молодости. Аой прижала Рю чуть крепче, ее взгляд на мгновение стал отрешенным. – Похоже на то, – тихо согласилась она. – Он… он вообще не похож на своего отца. Ни капельки. Думаю… – она встретилась взглядом с матерью, – …думаю, это к лучшему. Верно? Бабушка фыркнула так громко, что Рю на руках у Аой вздрогнул. – Ты еще и спрашиваешь?! – ее голос прозвучал резко, но в нем не было злобы, скорее – давняя, наболевшая досада. – Доча, я прямо начинаю в тебе сомневаться! После всего, что он натворил, после того, как бросил тебя одну… Да ты должна радоваться каждой черточке этого малыша, которая напоминает тебя, а не того… того козла! Лучшего подарка судьбы и желать нельзя! Аой опустила глаза, легкая краска стыда залила ее щеки. Она знала, что мать права. Всегда права. Особенно в этом. – Да ну тебя, мам… – пробормотала она, пытаясь скрыть смущение, но улыбка все же тронула ее губы. – Не начинай опять. --- **Действующее лицо: Рю Курода** НИХЕРА СЕБЕ! Вот это бабуля! Я, конечно, еще не понимаю ни слова из их трепа на этом местном наречии, но визуал-то я вижу! Они с Аой – капец как похожи! Те же ослепительно белые волосы (только у бабули они длиннее и пышнее, будто из рекламы шампуня), те же алые, как раскаленные угли, глаза, тот же овал лица… Но по сиськам… Боже мой, по сиськам мать явно превзошла дочь! Нет, я абсолютно серьезно! Это не просто "форма есть", это монументальное сооружение, шедевр генетики и, возможно, гравитации! Под этой черной майкой скрывается настоящая топография совершенства! И тут до меня дошло истинное, сакральное значение выражения, которое я где-то слышал в прошлой жизни: "Чем морщинестее изюм, тем он слаще!" Это же было пророчество! Пророчество о *ней*! О этой женщине! Эта фраза – буквально про нее, про мою новообретенную бабушку! Ее фигура – это песня: осиная талия, от которой кружится голова, бедра, плавно перетекающие в длинные, сильные ноги (эти кожаные джинсы сидели на ней, как влитые), и, конечно же, тот самый величественный бюст. И ростом она выше Аой, что добавляет ей этакой властной, доминантной харизмы. "Так, стоп, Рю, – сурово одернул я сам себя, чувствуя, как младенческое личико непроизвольно расплывается в глупой улыбке при виде этого великолепия. – Это твоя РОДНАЯ бабушка, ебана в рот! Не смей даже думать о таком! Это святотатство! Это… это…" Но блядь… Не могу! Не могу остановить этот поток осознания! Эта женщина – ходячий идеал! Если бы я увидел ее в своем прошлом мире, в свои девятнадцать, я бы стал за ней бегать как придурок, носил бы ее сумки, писал стихи и, возможно, даже перестал бы смотреть хентай! Ну серьезно! Я чертовски выиграл джекпот у того старого пердуна на небесах! Сначала Аой – красивая, заботливая мать-герой с офигенной причудой. Теперь – эта… эта богиня в кожанке, моя бабушка! Какие, нахрен, резиновые утки и гибельные банки? Это не жизнь – это настоящий, слюняво-сопливый рай для перерожденца! Такие женщины рядом – и ты обречен на вечное возбуждение и чувство вины одновременно! Ад и Небеса в одном флаконе! --- **Действующее лицо: Повествователь** Рю, успокоенный теплом и запахом матери, быстро снова погрузился в сон, его крошечные кулачки разжались. Аой осторожно, словно боясь разбудить, положила его обратно в кроватку и поправила одеяльце. В квартире воцарилась тишина, нарушаемая только равномерным дыханием младенца. Последующие два часа пролетели в разговоре, точнее, в монологе бабушки, периодически прерываемом репликами Аой. Они сидели на диване в гостиной, бабушка развалилась с королевской небрежностью, попивая бокал красного вина, который Аой нашла в шкафчике «на всякий случай». Аой сидела, поджав ноги, слушая мать с привычной смесью любви, уважения и легкого раздражения. – …а я тебе всегда говорила! – бабушка жестикулировала бокалом, рискуя пролить дорогой напиток на ковер. Ее алые глаза сверкали. – Говорила же: «Аой, этот красавчик-альфонс тебе не нужен! У него глаза бегают, как у вора на базаре! Сердце холодное, как рыбий глаз!» Но нет же! Моя умница, моя героиня, влюбилась по уши! Поверила в его сказки про вечную любовь и геройскую карьеру вместе! А он? Как только узнал, что ты беременна – фьють! Исчез! Слинял, как крыса с тонущего корабля! Как последний подлец! – Она осушила остатки вина одним махом. – А я тебе говорила! Аой вздохнула, поймав взгляд матери. В ее глазах читалось усталое признание. – Да, мам, все-все, – сказала она тихо, с виноватой улыбкой. – Ты была права. Я была слепа, глупа и не слушала тебя. Признаю. – Вот именно! – торжествующе воскликнула бабушка, ставя пустой бокал на стол с таким стуком, что Аой поморщилась. – Слушалась бы маму – не сидела бы сейчас одна с младенцем на руках! Хотя… – ее взгляд смягчился, скользнул к кроватке, – …одиночество с таким сокровищем – это еще вопрос, что лучше. Но факт остается фактом: я была права! Она резко посмотрела на дорогие наручные часы – массивный хронограф, выглядевший на ее изящном запястье как оружие. – Опа! Уже полдвенадцатого! – заявила она, вскакивая с дивана с грацией двадцатилетней. – Мне пора, солнышко. Пропустишь старуху до двери? – Угу, – Аой тоже поднялась, чувствуя приятную усталость. – Пошли, мам. Они прошли по коридору к входной двери. Бабушка на ходу надела свои тяжелые ботинки, не приседая, ловко застегнула молнии. У двери она повернулась, крепко обняла дочь, прижала к своей груди и звонко чмокнула в щеку. – Береги себя, доча. И его, – она кивнула в сторону гостиной. – Звони, если что. Я рядом. Мотоцикл – не самолет, но до Мусутафы домчусь быстро. – Спасибо, мам, – Аой улыбнулась, ощущая внезапный комок в горле. – Я буду. Дверь закрылась за энергичной фигурой в кожанке. Аой прислонилась к ней спиной, закрыла глаза и глубоко вздохнула. Тишина квартиры, нарушаемая только тиканьем часов и ровным дыханием Рю из гостиной, обрушилась на нее. Она медленно прошла обратно, опустилась на диван в гостиной и откинула голову на спинку. – Ну и денек… – прошептала она в тишину, глядя в потолок. Смесь эмоций – радость от визита матери, горечь старых воспоминаний, усталость, бесконечная нежность к спящему сыну – переполняла ее. Но над всем этим витало чувство… правильности. Так, как сейчас – один на один со своим счастьем, – было по-своему идеально. Она улыбнулась, слушая тихое посапывание Рю. Все только начинается.