Сцены, которых не было

Гастроли. Слишком далеко от дома. Сколько уже было этих городов — и сколько ещё будет? После спектакля — неизменная тишина, которую не назовёшь покоем. Она похожа на тоску, плотную, как вата, обволакивающую и засасывающую. В груди Кати — тлеющий огонёк. Он гаснет каждый раз, когда опускается занавес, и ей кажется, что вот-вот потухнет совсем. Но Петя, как будто чувствуя это, всегда умудрялся оказаться рядом. Не давал ей угаснуть. Каждый раз, когда затягивалась пауза между съёмками и спектаклями, он возникал внезапно, как спасение. Шутил, обнимал, целовал в висок... а потом снова исчезал. У него семья. С этим она не боролась — не имела права. Сегодня они в очередной раз отыграли два часа «Неслучайной попутчицы». Очередной, чертовски далёкий от дома город. Какой именно — уже не вспомнить. Но по описанию его узнает каждый. Тот самый город, где после полуночи горит один фонарь на площади, а неподалёку от него — памятник Ленину. Если особенно повезёт — рядом будет сквер и пара лавочек. Прямо напротив — та самая гостиница. Снаружи она пережила не один косметический ремонт и даже обзавелась парой фальшивых колонн. Но внутри — всё тот же вечный советский дух: тяжёлые красные ковры, деревянные двери с массивными латунными ручками. Замки обновили в 2015-м — и на том спасибо. Это было лучшее, что мог предложить город для отдыха мировых актёров. Они не жаловались. Понимали, что разницы, на какую кровать бросишь своё уставшее тело после двух часов сцены, всё равно нет. Катя сидела в номере, укутанная в кардиган. В одной руке — телефон, в другой — пустота. Она листала ленту, время от времени бросая взгляд в окно. Было тихо. Чересчур. Спектакль отыгран, а мысли — всё ещё на сцене. Она отложила телефон. В голове всплывали обрывки: короткие разговоры, помощник костюмера, тщетно пытающийся натянуть на неё алое платье, прилипшее к разгорячённому телу. Потом — фанаты у чёрного входа. Потом... Катя дёрнулась, как от удара током. Воспоминания вспыхнули, как старый плёночный фильм. Щелчок — он держит её в сцене. Щелчок — целует крепче, чем по тексту. Щелчок — прикусывает её губу, чуть отворачиваясь от зала. Кажется, она даже простонала. — Господи, какая глупость… — прошептала она, вскочила и подошла к столу. Открыла бутылку с водой и начала пить так, словно неделю блуждала по пустыне. Щелчок — она отстраняется после поцелуя. Диалог должен идти дальше, а Катя только пытается дышать. Сцена должна была закончиться, но Пётр внезапно целует её в шею. Нерешительно, влажно, почти испуганно. Она вцепилась пальцами в край стола. Губы пересохли. Где-то глубоко — спазм. Она знала этот язык: тело, раньше времени начавшее жить чужую правду. — Ах ты, чёрт голубоглазый... — прошептала она в пустом номере. Слова отразились от стены. Ещё чуть-чуть — и придётся успокаивать себя так, как умеют только одинокие женщины в гостиничных номерах. Тихий стук. Катя вздрогнула. Взгляд на дверь. Только бы не он. Пусть кто угодно. Костюмер. Администратор. Электрик. Но, конечно, это был он. — Привет, — с улыбкой сказал Пётр. — Виделись, Петь, — отозвалась она, разворачиваясь к окну. Прятала дрожь плеч, страх, волнение. — Будем считать, что ты сказала: «Заходи, дорогой», — пробормотал он, заходя и тихо закрывая за собой дверь. Она продолжила пить воду — теперь медленно, размеренно. Сосредоточенно. Как будто это могло вернуть ей контроль. — Всё в порядке? — мягко спросил он, почти вплотную подойдя. Она повернулась, закрывая бутылку. — Всё нормально. Просто устала. Сегодня был тяжёлый показ. — Одним дыханием. Он смотрел на неё внимательно. Зрачки расширились. Он испугался. Я его испугала. Увидев белую полоску в уголке его губ, она машинально провела пальцем, стирая. — Зубки чистил? Для кого стараемся? Пётр рассмеялся. — Во-первых, для своего стоматолога. Во-вторых — чтобы вот так стоять рядом с тобой. Ты же месяц уже не куришь. Как я мог портить момент? — взгляд скользнул по её губам, вернулся к глазам. — А весь план на вечер — стоять и соблазнять? — усмехнулась она. — Я? Соблазнять? — он поднял брови. Руки легли ей на талию — сквозь тонкий халат. Катя напряглась, машинально накрывая его ладони своими. — Провоцируешь. Всё выступление провоцировал. Теперь вот в номере добиваешь? Решимость нарастала в ней, как прилив. Если ты начал эту игру, милый, — играть будем вдвоём. Она обвила его шею руками, сцепив их в замок. — Никогда бы не подумал, что Екатерину Юрьевну так легко сбить с толку, — прошептал он, прижимаясь крепче. — Тебе восемь лет можно было? Изводить меня каждый день — на съёмках, на сцене, на всех этих дурацких корпоративах? А мне — нельзя? — голос его стал хриплым, срывающимся. — Я один раз позволил себе лишнего — и всё, провокатор? Бревно у вас в глазу, Екатерина Юрьевна. — Это игра, в которой вы проиграете, Пётр Михайлович, — шепчет она и медленно проводит губами по его подбородку. Он прикрывает глаза. Сердце стучит так, будто в груди у него сцена. — Так я уже проиграл. Давно, — выдыхает он. Глядит в неё — и весь мир исчезает. Только эти глаза. Глубокие, как ночь. Опасные, как честность. Он делает шаг назад. Рука сжимает переносицу. Грудь ходит ходуном. В этом взгляде — не просто страсть. Там отчаяние. Грусть. Ответственность за всё и сразу. — Ты зачем пришёл-то? Сказать, что зубки почистил? Умничка, — с иронией выдыхает Катя. Он смеётся. Нервно. По-настоящему. — Кать, ты когда на меня смотришь... кого видишь? Она хмурится. Он не даёт ответить: — Я взрослый мужик. Я не из картона, понимаешь? Мы с тобой неделями в разъездах, месяцами на площадке. Думаешь, я не живой? Думаешь, я не чувствую? Ты — сумасшедшая. Безумно красивая сумасшедшая. Последняя фраза срывает с него остатки контроля. Она хватает его за руку, тянет к себе. Он не сопротивляется. Никогда не мог. Катя направляет его ладонь вниз, под ткань. Его пальцы замирают, но потом — медленно — подгибаются. Тепло. Влажно. Он выдыхает, закрывает глаза, сжимает челюсть. Катя прижимается лбом к его лбу. Пульсирует всё: виски, грудь, воздух. — Стерва… — шепчет он. — Безбашенная. Это — последние внятные слова этой ночи.