Сцены, которых не было

Концерт шёл, как всегда, на одном дыхании. Песня за песней, монолог за монологом — весело, живо, почти опьяняюще. Катя снова рассказывала какую-то историю со сцены, как вдруг взгляд цепляется. За стойкой — он. Его глаза. Его улыбка. И всё внутри дрожит — позвоночник отвечает мурашками внизу спины. «А говорил — не приедет» — мысль пролетела быстро, оставив после себя тень улыбки. Она отвела взгляд. Впереди ещё четыре песни. И теперь каждая из них — только для одного зрителя. Когда зал аплодировал под финальные аккорды, и она кланялась в софитах, их взгляды пересеклись вновь. Лёгкий, почти невидимый кивок в сторону кулис — он понял. И двинулся. Не сразу, не спеша, будто в танце, который уже не остановить. Гримёрка была тихой. Вещи, пудра, остатки макияжа в зеркале. Он вошёл, как будто давно знал — она здесь. — Привет, — сказал спокойно. В голосе пряталась интрига. — Привет, — протянула она, с мягкой улыбкой. — Ты ведь говорил, что не приедешь. Съёмки, дела… Он не ответил сразу. Подошёл ближе, не отводя взгляда. — Всё решаемо. Ты же знаешь. Пауза. — Я бы прилетел не только в Питер. Катя ничего не сказала. Только посмотрела. Так, как умеют только те, кто помнит то, что давно нужно было забыть. Он закурил. Словно вернулся во времена, когда всё было проще. Когда можно было курить везде, смеяться громко, не думать о последствиях. Молоды, дерзки, строптивы… и это чувство до сих пор живёт в нём — тонкой, но неугасшей жилкой, как и в ней. Иногда время стирает границы. Иногда он повторяет жест — закурить внутри, будто вызывает в воздухе тех, кем они были. Отдаёт дым памяти. Тяжёлой, но сладкой. Катя сидела на подоконнике. Увидев, как он поджигает сигарету, молча протянула пепельницу. Он взял её, едва коснувшись её пальцев. Но задержался. Лёгкое прикосновение к запястью. Венка под кожей — пульсирующая, живая. Он затянулся. Глубоко. Раз. Два. — Дай мне тоже, — сказала она тихо. Он удивлённо приподнял бровь. — Ты же не куришь больше. — Я и не собираюсь, — голос её хрипел, как уголь в костре. Он потянулся за пачкой, но Катя остановила его. Поймала за запястье. Мягко. Потянула на себя. Он подошёл ближе, почти вплотную. Ни лишнего жеста. Ни вопроса.  — Затянись, — шепнула. Он подчинился. И в этот раз — без мысли. Просто сделал. Катя провела рукой по его затылку, приблизила. Носы почти соприкоснулись. — Выдыхай, — прошептала. Он выдохнул — прямо в неё. Она втянула дым. Касаясь губ, не целуя. Обещая. В этом глотке было всё, что когда-то не сказано. В этом приближении — всё, что отняло время. Он закрыл глаза. Шепнул, почти неразличимо: — Кать… не делай шаг туда, откуда мы не вернёмся. Она улыбнулась уголком губ. — Так говоришь, будто у тебя есть ещё одна жизнь, чтобы сделать в ней то, на что не хватило смелости в этой. Сигарета догорела в его пальцах. Он бросил бычок в пепельницу. Сделал шаг. Ближе. Терпкий запах её духов ударил в грудь. Он был весь в ней — как воздух, как сон. Катя повернула голову. Её дыхание коснулось его шеи. Он застыл. Дышать стало невозможно — только затаить. «Да к чёрту всё» — взорвалось в висках. — Если бы боги знали, как я тебя хочу… — Он прикоснулся к её коже губами. — …они дали бы мне ещё одну жизнь, чтобы прожить её с тобой. Поцелуй был медленным. Горьким. Будто в нём таилось всё сдержанное. Вся тяжесть лет и пауз. Она не отстранилась. Только прикрыла глаза. И разрешила всему быть. Он держал её затылок, будто боялся: отпустит — исчезнет. Их губы не искали — они вспоминали. Целовались, как будто делали это тысячу раз. Но всегда — только на сцене. Катя провела ладонями по его спине, притянула ближе. Её пальцы дрожали. Он был горячим, как огонь. И ледяным — как глубина. Прикоснуться — обжечься. Нырнуть — задохнуться. — Ты ведь уйдёшь потом, да?.. — шепнула она, не открывая глаз. Он не ответил сразу. Руки скользнули по её талии, словно считывая изгибы, как шрифт Брайля — наизусть, вслепую, навсегда. — Не уйду. Но и не останусь. Хочу быть с тобой здесь и сейчас. Без «если». Без «но». Без «потом». Катя едва заметно кивнула. Как соглашаются не на поступок — а на судьбу. Где-то в коридоре кто-то засмеялся. Реальность напомнила о себе. Но в этой комнате — было другое измерение. Без времени. Без обязательств. Без вины. — Хочу тебя, Петь… — прошептала она сквозь поцелуй. — Пока не попробую — не успокоюсь. Шлюзы упали. Он стиснул её, будто боялся выпустить из рук. — Когда ты выскочила на сцену… в одном лифчике и пиджаке… — я чуть с ума не сошёл. Выдох прямо ей в шею. Горячо. Почти болезненно. Она застонала, и этот звук прожёг его изнутри. Он коснулся её ключицы, медленно. Словно бы боялся спугнуть — но остановиться уже не мог. — Мы не должны… — Не говори. Молчи… и делай. Она стянула с него кофту. Руки скользнули по коже — будто искали спасения. — Где же я так нагрешил… — прошептал он, — …что теперь расплачиваюсь невозможностью быть с тобой?.. Она не ответила. Слов больше не было. Остались только прикосновения. Только тела. Только боль желания. Его руки резко дернули её на себя. Ближе. Губы искали губы — жадно, вслепую. Пальцы зацепили резинку её штанов. Катя перекатилась, давая ему пространство, чтобы избавиться от этого лишнего атрибута. Вместе с трусиками. Её ладони уже скользнули к его ремню. Пуговица, молния — всё поддавалось, будто само. Она нырнула внутрь — горячо. Обхватила его член, пульсирующий в её ладони, как собственное сердце. Пётр шумно выдохнул ей в губы, будто без этого вдоха задышать не смог бы. Мягкие движения его рук. Дрожь — где-то под коленкой. Он судорожно сдёрнул с неё пиджак. Застёжка на лифчике поддалась, как почти открытая фисташка. Рука скользнула к груди. Пальцы сжимали. Жадно. Горячо. Он стянул её с подоконника. Развернул. Ладонь скользнула по шее и замерла. Катя перехватила его руку. Языком провела по указательному пальцу — медленно, плотно, впуская в горячий рот. С его губ сорвался не звук, а низкое, глубокое рычание. Не слово — инстинкт. Пальцы скользнули ниже, проникая в неё, как в храм, где пульс каждого прикосновения — молитва. Катя вжалась в него бёдрами, сжала его затылок. — Войди… не могу больше… И он вошёл. Медленно. Почти замирая внутри неё, будто хотел остаться там навсегда. Её влажность и тепло стирали грань между телом и духом. Пара пробных толчков — и дальше темп рос, как пульс перед падением. Они оба знали — увековечить этот миг невозможно. Желание обладать друг другом здесь и сейчас было сильнее всего. Тела становились влажными, как роса на утренней траве. Её стоны, его сбивчивое дыхание. Хлопок за хлопком — как аплодисменты страсти. Катя задрожала, как струна. Пётр опустил ладонь ниже — на низ её живота, чтобы почувствовать спазмы не только в ней, но и на ней. Он остановился. Дал ей время прийти в себя, прожить всё до конца. Лоб, мокрый от пота, упал на её плечо. Губы оставляли не поцелуи — ожоги. — Продолжай… — прошептала она. Разве он мог сопротивляться? Медленные, вязкие движения стирали остатки разума. Напряжение смещалось вниз, накапливаясь с каждым толчком. — Кать… — прохрипел он в её шею. Она поняла. Короткий кивок — как дрожь, как разрешение. Ещё мгновение — и тепло разлилось в ней. Его прерывистый выдох был громче любых слов. Он прижал её так близко, как только позволяли законы физики. Как будто мог раствориться в ней. Или спастись. Они стояли. Дышали. И вдруг у этого мира снова появился запах. Цвета — вернулись глазам. Всё снова стало живым.