Моя Атлантида

13 декабря 2005 года Атлантида За ночь радость Драко высохла вместе с дождём.   Это чувство для него не было незнакомым — тяжесть в конечностях, груз, который сильно давил на грудь — не совсем боль, но навязчивое напоминание о том, что боль когда-то была.   Осталась и ноющая слабость в скулах — та самая боль, которую оставляет кратковременное счастье, когда его слишком долго не испытывал.   Это было меланхоличное чувство, когда возвращаешься домой один после ночной тусовки. В холодную безмолвную тишину с полуоткрытыми шторами, пропускающими лучи лунного света. Одежда на полу, почти пустой бокал на барной стойке. Остатки тревожных предчувствий. Но за время долгой дороги домой взрывы смеха стихли. Огни, краски и праздник исчезли, и он вернулся к неубранной постели, скрипучим половицам, звяканью ключей о кухонный стол, пока одиночество разувается и открывает пустой холодильник.   Драко чувствовал себя комфорто наедине с собой. Он находил утешение в пустой постели; отсутствие тепла рядом уже не было тем мучительным напоминанием, каким было прежде. Когда-то Драко умолял о внимании и о любви. Искал их повсюду. Вытаскивал из слизеринок, которых утаскивал за книжные стеллажи, из пьяных, полураздетых маггловских девиц, которые увивались за ним в клубах. Он провёл годы своего становления, делая всё, что, по его мнению, могло подарить ему это чувство близости. Но это ощущение было всего лишь временным. И не более. Оно сглаживало остроту, но ценой того, что пропасть внутри становилась всё глубже.   Лишь на шестом курсе в Хогвартсе Драко понял всю глубину своей отстранённости. У него не было энергии, которую он мог бы отдавать другим, и едва ли хватало, чтобы сохранить для себя. Это было то обеднённое ощущение настоящей пустоты, с которым Малфой был глубоко и мучительно знаком.   А последние восемь лет? Преисполненный самодовольства. Оправдание ожиданий.   Он ходил на работу.   Он обменивался дежурными любезностями.   Он изредка обедал. Он возвращался домой.   И его мать задерживалась в фойе, наблюдая, как Драко с каменным лицом плёлся в своё крыло поместья, сжимая в руках рабочую сумку. А потом он вытаскивал остатки бутылки из-под подушки или оттуда, где она завалилась после вчерашнего запоя, и забирался в спутанные простыни, дожидаясь, когда снова придёт время повторить всё сначала.   А затем в одну пятницу всё внезапно стало неизмеримо хуже.   Малфой никогда не смотрел в потолок достаточно часто, чтобы замечать балки в гостиной. Но теперь, каждый раз, закрывая глаза, видел только их. Три удлинённые, тяжёлые деревянные балки, пересекавшие комнату. Деревенский шарм в их старом поместье. Они не были частью первоначальной постройки — Нарцисса добавила их в том же году, когда переделывала кухню.   Может, если бы он уделял ей больше внимания? Вместо того, чтобы изо дня в день проходить мимо.   — Завтрак, Драко?   — Чай на этих выходных, Драко? Она спрашивала мягко, с улыбкой, которая так и не коснулась её глаз. Ему и в голову не приходило, что мама была так же одинока, как и он. Но боль, которую Нарцисса оставила в той гостиной, в то яркое утро пятницы, Драко впитал в себя. И теперь он нёс её в себе. В конце концов, он был там единственным, кто мог её забрать. В понедельник Малфой вернулся к работе. Николас не читал статью в «Пророке». Он устроил Драко разнос за то, что тот пропустил пятницу, обвинил его, что он отлынивал от работы ради празднования дня рождения. Драко и забыл, что у него был день рождения, потому что он провёл его, хороня мать. Посещаемость сего мероприятия была низкой. С того дня серость стала ещё серее. Ритуальная повседневность превратилась скорее в повинность, чем во что-то иное. Вода в душе причиняла боль в спине. Пресный вкус пищи, какой бы ужин ни готовили домовики. И сон, приходивший лишь на дне бутылки. До первого декабря.   В тот день Драко опоздал на работу, и был одет в той же одежде, которую носил последние два дня. Он даже не стал торопиться после того, как получил сову от Бруствера. Спешка была выше его сил. Малфой не спеша плеснул в кофе остатки из вчерашней бутылки и переворошил несколько шкафчиков в поисках обезболивающего зелья. Он помнил, как вошёл в кабинет Кингсли, встретил разочарованный взгляд Николаса и… её.   Гермиона была в голубом свитере и чувствовала себя в нём некомфортно от стоявшей жары в кабинете, сидя в кресле у двери. Драко не видел её практически восемь лет, и она почти не изменилась. Разве что стала старше, взрослее — именно там, где это действительно имело значение. От неё пахло сладкой ванилью, и Драко глубоко вдыхал этот аромат, устраиваясь позади неё в дверном проёме.   Малфой не поверил собственным глазам, когда спустя несколько часов вошёл в свою каюту на корабле и вновь увидел её — Гермиона заправляла локон за ухо и выглядела крайне недовольной его появлением. Она не хотела, чтобы он был здесь, это было ясно. И тогда его хрупкий карточный домик, который Драко построил, рухнул, когда он запихивал одежду в дорожную сумку, и проблеск, который не был надеждой, бесцеремонно погас. Они снова стали детьми: Гермиона ненавидела его, а Драко вновь тонул в недоразумении. Но медленное, спокойное дыхание над ним убаюкало его, погружая в сон, которого он не знал уже много лет. Её присутствие было словно глоток живой воды. И одновременно высасывало из него все силы.   Драко был вазой с дырой на дне, из которой вытекала каждая капля воды, которую Гермиона наливала. Она делала его счастливым, но Драко не мог удержать это счастье внутри. Как бы он ни старался, всё, что она в него вливала, тут же выливалось обратно, растеклось по полу и становилось ещё одним беспорядком, который ему приходилось убирать.   Утренний свет пробивался сквозь открытые шторы, отбрасывая голубые лучи на его тяжёлые конечности. На полу были разбросаны мокрые вещи, наспех сброшенные накануне в порыве страсти. Тошнотворное чувство под ложечкой заставило Драко подняться из-под мягкого, уютного покрывала и выйти в сад, чтобы побыть одному. Каждая клеточка его тела тянулась к ней. К её уму, к её чуткости и состраданию, которые противостояли её острому, как бритва, остроумию.   Но Малфой не имел права на Грейнджер. Она была наркотиком, лучшим из всех возможных. Та, ради которой он просил бы на улицах мелочь, та, ради которой он смог бы отказаться от всего. То, что она ему давала, вызывало привыкание. Его желание вышло за рамки простого влечения и превратилось в ненасытный голод. Он вырабатывал зависимость. И Драко пугали последствия, если он не получит новую дозу. Каждое утро он убеждал себя, что завяжет. Но каждый раз, как только видел Гермиону, снова жаждал. Ему нужно было разрушить всё самому, это был единственный выход. И Малфой ненавидел себя за это.

***

— А, вот ты где! — весело воскликнула Гермиона, заметив Драко, болтающего ногами в воде пруда. Рядом с ним стоял хрустальный бокал с остатками утреннего напитка. — А вот и я, — отозвался Драко с интонацией, мрачно выглядя в солнечном свете. — Я проснулась, а тебя нет, — сказала Гермиона с вопросительной интонацией, наклонив голову, глядя на Драко. — У меня есть склонность так поступать, — безэмоционально ответил он, щурясь на неё сквозь голубой свет. Гермиона окинула воду оценивающим взглядом и опустила в неё палец ноги. Дожди последних дней успели прогреть пруд. Она бросила Драко дерзкую улыбку и нырнула. Гермиона снова надела льняное платье, в котором была накануне вечером. Оно прилипало к ней так же, как под дождём, подчёркивая изгибы фигуры, и Драко пришлось сделать глубокий вдох и поправить свои брюки, изо всех сил стараясь не представлять, что под платьем и сосредоточиться на текущей задаче. Он собирался сказать ей. Драко признается, и тогда всё будет кончено, и он сможет идти дальше и перестать притворяться. — Гермиона? — М-м? — она плавала на спине, но подняла голову над гладью воды, чтобы услышать его. Драко пожалел, что не налил себе побольше. Сердце уже колотилось, во рту пересохло. — Можно я тебе кое в чём признаюсь? Её внимание стало мгновенным, и, расплескав воду, она повернулась к нему лицом. — Всегда, — тихо сказала Гермиона, слушая, затаив дыхание. — Я думаю, что долгое время тебе лгал, — произнёс он. Она склонила голову, с любопытством глядя на него. Гермиона сомневалась, что Драко Малфой когда-либо мог ей соврать. — Если мы можем исходить из того, что ложь — это отсутствие правды, — уточнил Драко. Она серьёзно кивнула. — Я был… — начал Драко, отчаянно избегая смотреть в её яркие карие глаза, обрамлённые тёмными мокрыми ресницами. Он покачал головой с разочарованием, резко вздохнув. Слова были неподходящими. Драко снова открыл рот, но тут же его закрыл, чувствуя себя выброшенной на берег рыбой, с разинутым ртом. Может, он и не скажет ей. Будет делать вид, что её привязанность не напоминает ему о том, каким он себя чувствует — абсолютно никчёмным и недостойным. Будет улыбаться, терпеть, вдыхать её ванильный аромат, а потом она уйдёт, и ей никогда не придётся узнать, что он чувствовал на самом деле. Блять. Как сказать человеку, что любишь его почти пятнадцать лет? Драко покачал головой, и слова, которые вертелись у него на уме всё утро, слетели с его губ, как он надеялся, беззаботно, несмотря на бешеный стук в груди. — Гермиона… ты бы не поверила, каким человеком я мог бы стать, если бы ты захотела. Она на миг замерла, погрузившись в воду, а затем с шоковым выражением на лице вынырнула на поверхность. — Что ты имеешь в виду? — властно спросила Грейнджер, подплывая к Драко и облокачиваясь предплечьями на край бассейна. Малфой сделал вид, что его чрезвычайно занимает вода, падающая с акведука, потому что смотреть на неё было больно. — Ты помнишь, как садилась в поезд на первом курсе в Хогвартсе? — спросил он. — Конечно. — Ты врезалась в меня, прямо на платформе. — Ты уронил сумку, — вспомнила она. — Уронил, — тихо сказал Драко. — И ты извинилась передо мной с самой широкой улыбкой на лице. Ты понятия не имела, кто я, и поэтому улыбнулась. Мы были просто двое детей, впервые отправляющиеся в школу, — Драко замолчал, наконец повернувшись к Гермионе. Она смотрела на него с надеждой, на её лице играла тень улыбки, подбородок покоился на ладонях, длинные волосы развевались в воде позади неё. — А потом, следующие семь лет, ты меня больше никогда не замечала, — ровным голосом произнёс Драко. — Я замечала тебя всё время, — горячо возразила Гермиона, словно её обвинили. Она чуть приподнялась на руках. — Ты был почти на всех моих занятиях. Драко покачал головой. Она не понимала. — Тебя следовало назвать самой невнимательной ведьмой курса, — он взял длинную травинку с края бассейна и стал крутить стебелёк в пальцах, избегая её взгляда. — Ты никогда не замечала меня по-настоящему. Не видела, что я чувствовал к тебе, — пояснил он. Сказать эти слова, было словно совершить грех, преступление, которое, однажды реализовав, уже никогда не исправить.   — Ты ужасно ко мне относился, — цинично отмахнулась Гермиона, с гримасой покачав головой.   — Разве? — уклончиво ответил Драко.   — Ты называл меня грязнокровкой, — безразлично напомнила Гермиона.   — Ревность — капризная сука, Грейнджер.   — Только не притворяйся, что ты ревновал меня, — Гермиона едва не закатила глаза на его слова.   Драко недоверчиво покачал головой:   — Не тебя.   — Тогда кого?   Драко шумно выдохнул сквозь зубы:   — Ради Салазара, не заставляй меня это говорить, — попросил он, заработав от неё сердитый взгляд. — Блядский драккл. Ну ладно… Может, Поттера? Уизли? — Малфой закатил глаза так, будто ответ был очевиден с самого начала.   Гермиона не смогла скрыть удивления:   — Да ни за что. Ты тут что, наркотики нашёл? Или пил с утра? — пошутила она, глядя на пустой бокал рядом с ним.   Драко едва заметно усмехнулся и вернулся к рассматриванию травинки.   — У них, кажется, было всё. Все их любили. Ты любила их. И ты цеплялся за них несмотря ни на что, неважно, как плохо они с тобой обращались или принимали твоё присутствие как должное, ведь ты была их, — Малфой нахмурился, глядя в пустоту. Малфой стал задумчивым и стал говорить тише: — Для меня всё закончилось в тот момент, когда ты врезалась в меня в поезде. Ты ведь не знала, но я был до чёртиков напуган. А ты — такая воодушевлённая, уверенная в себе, представлялась мне и всем остальным так, будто мы все твои новые лучшие друзья. И ты была просто очаровательна, Гермиона, — Драко остановился, глядя ей в глаза. — А потом появились Поттер и Уизли. Святой Поттер. И он вёл себя так, будто быть моим другом для него ниже достоинства, прямо у тебя на глазах, у всех на глазах. Это въелось мне под кожу. Так, что ты даже представить не можешь, да что там, я сам толком не понимал… Они были рядом с тобой всё время, и я никогда не понимал, почему такая умная девочка, как ты, хотела дружить с такими идиотами. И Уизли тогда был мелким засранцем… да он и сейчас такой, — продолжал Драко. — И, блять, я до сих пор помню тот вечер, когда ты вошла под руку с Крамом на Святочный бал. Тогда всё стало окончательно ясно. Ты могла обойти меня в зельях, на каждом экзамене по СОВ… Могла врезать мне по лицу и назвать мерзким тараканом, и всё равно это не имело значения. Блядский Мерлин, — Драко провёл пальцами по волосам, соединяя их на затылке, и рассказал ей всё. — Я знал, что ты никогда не посмотришь на меня дважды. Но я, чёртов соплохвост, смотрел на тебя дважды, Гермиона. И ты становилась только красивее. Я думал, что ты заметила меня на шестом курсе. Когда… ну, ты знаешь. И в тот день, в коридоре возле больничного крыла, ты действительно заметила меня. А я, блядь, был так чертовски одинок и глуп, и подумал… Впрочем… сам толком не знаю, что я тогда подумал. Гермиона вспомнила тот момент, о котором он говорил. Это было через несколько дней после отравления Рона. Когда она зашла проведать его, он спал, поэтому Гермиона оставила его отдыхать и села в углу коридора за больничным крылом. Драко как раз выходил оттуда и выглядел совершенно больным. Он явно думал, что в коридоре никого нет, поэтому опустился на скамейку и закрыл лицо руками. Гермиона помнила, каким несчастным и безнадёжным он выглядел. Драко тогда поднял влажные голубые глаза и увидел её, сидящую в углу. Гермиона схватила свою палочку. Она думала, он проклянет её, назовёт грязнокровкой или что-то в этом роде. Вместо этого она никогда не забудет панический страх в его глазах при её появлении, то, как Драко резко встал, отошёл в сторону, качая головой и вытирая глаза.   Вода вокруг неё стала холоднее, когда Драко сделал следующее признание.   — Когда ты появилась в Меноре во время войны, с ними… Я думал, что сыграю героя. Но то, как ты, блядь, кричала… — Драко с трудом сглотнул, бледнея в утреннем свете. — Мне всю ночь от этого тошнило. Сказал тётке Белле, что съел испорченные морепродукты. Она, кажется, убила домового эльфа за это, — он глубоко вдохнул несколько раз, нахмурившись. — Я мог бы обращаться с тобой намного лучше, Гермиона. Мне следовало бы, — Драко тяжело вздохнул, уставившись на свои руки, а затем продолжил рассказывать о чувствах, которые он подавлял с тех пор, как вошёл в кабинет Кингсли Бруствера всего несколько недель назад. — Но мы ведь не можем вернуться, правда? И если бы могли, я бы помолился всем богам, чтобы снова стать одиннадцатилетним, чтобы вернуться и исправить собственные ошибки. Потому что они ведь никогда по-настоящему не были моими, правда? — Драко запнулся на последнем предложении. Это не было признанием мужчины, изливающего душу и ожидающего ответной привязанности. Он словно излагал перед ней свои мысли, высказывая вслух всё, что не мог выразить раньше. — Я не знаю, кто решил, что мы должны быть врагами, Гермиона. Будь то ты, или я, или кто-то ещё, но… Блядь, — раздражённо сказал Малфой. Его голос вдруг стал холодным, лишённым прежней ностальгии. — Я действительно хотел бы, чтобы я заслуживал тебя, Гермиона. Дракон увидел, как вытянулось её лицо. — Но ты заслуживаешь... — взмолилась Гермиона, балансируя в ледяной воде. Драко посмотрел на неё с неприкрытой безнадёжностью. Возможно, раскрытие своих глубочайших чувств было самой лёгкой частью этого разговора, потому что у него внутри всё переворачивалось от перспективы продолжения. — Если ты будешь моей, я, блядь, раздавлю тебя. Я даже не думаю, что сделаю это нарочно, — его голос стал хриплым, и Драко посмотрел вдаль, в сторону сада. — Но я обещаю тебе, я буду высасывать каждый лучик света из твоей жизни, пока ты не превратишься в пустую оболочку, такую же, как я, — он замолчал, стиснув зубы, его челюсть дёрнулась. — Ты даже, блядь, не представляешь, как сильно я хочу разрушить твою жизнь, Гермиона. Она прикусила губу, наматывая выбившийся локон на палец, закручивая его в колечко, прежде чем задать вопрос, на который не хотела знать ответа: — Что тебя останавливает? Что тебя останавливает? В сущности, это был простой вопрос.   Драко рассеянно смотрел на водопад рядом с собой, на кристально чистую воду, которая плескалась и лилась со скалы. — Почти восемь грёбаных лет. Восемь, — произнёс он, его голос звучал как глухой шёпот, лишённый эмоций. Если Драко позволит себе проявить хоть какие-то эмоции, они все вырвутся наружу. Годы, потраченные на то, чтобы запихивать вещи в шкаф, пропихивать их через щели и трещины. Малфой не собирался открывать эту дверь. — Один, — он задыхался, его голос был хриплым и напряжённым. — И я не могу быть с тобой, просто не могу. Потому что у меня никого не может быть. Хотя я ненавижу пить кофе в одиночестве и ужинать в одиночестве.  Я ненавижу читать в одиночестве, работать в одиночестве и быть в одиночестве. Всё, что у меня есть — это одиночество. Но именно так и должно быть, Гермиона. Я слишком… просто… — Драко прижал ладони к глазам, задержал их там на миг, а затем провёл руками по волосам и опустил голову. Он просто хотел вернуться домой. Туда, где дом всё ещё был домом. Гермиона слушала внимательно. Драко удивлялся, что она не делает записей, несмотря на пристальный, немигающий взгляд, с которым Грейнджер внимала его почти одностороннюю исповедь. У него осталась последняя тайна и тогда всё будет кончено. — После Хогвартса, после всего, что случилось с Волдемортом и судом… Я просыпался, потом засыпал, а потом в один прекрасный день так и не проснулся полностью, — начал Драко. — Иногда мне кажется, что я хожу во сне, смотрю на всё своими глазами, но на самом деле ничего не проживаю, — он резко протянул травинку между пальцами, ощутив приятное покалывание, которое подтолкнуло его вперёд. — Говорят, что безумие — это делать одно и то же снова и снова и ждать разных результатов. Но я ничего другого не жду. Я знаю результат и продолжаю делать одно и то же снова, и снова, и снова. Рутина, Грейнджер. Не такая, как чистить зубы по утрам, а такая, как умирающее животное, которое продолжает ходить, пока не умрёт. Я дышу, я ем, я сплю, и думаю о том, чтобы покончить с собой. Но не делаю этого. И не знаю почему, потому что это первое, о чём я думаю каждое утро. Я просто буду продолжать идти, пока, блядь, не умру. Гермиона молчала, и Драко не осмеливался взглянуть на неё. Он и не заметил, как вода вокруг его ног стала ледяной, пока не уставился в кристально-голубую глубину под собой. Онемение охватило его ступни и лодыжки, распространяясь вверх по грудной клетке, лёгким и нейронам. Ему нужно было, чтобы она что-то сказала. Что угодно.

***

От слов Драко в голове Гермионы промелькнули недальновидные фразы. Те самые, которые магглы часто говорят друг другу, когда случается что-то ужасное.   Всё будет хорошо. Всё наладится. Просто продолжай идти. Самая тёмная ночь перед рассветом…   Но это были оскорбления. Постыдные оправдания для руководства и утешения.   Потому что худшее, что можно сказать страдающему человеку — это то, что страдания однажды прекратятся.   Время — вероломно, вялое. Ждать, пока забвение поглотит боль, значит предполагать, что от неё можно избавиться. Драко носил её в себе, в своём теле, в своей голове — физически, как неизбежное напоминание. У Гермионы не хватало презрения к нему, чтобы предложить слова утешения. Это был запутанный комок ностальгии, который вёл её по дорожке волнения и тревоги, прежде чем резко развернуть лицом к зверю, который всё это время молча следил за её движениями, наблюдая кровожадными глазами. Он заботился о ней? Всё это время? Мгновение кануло водоворотом во тьму, который затягивал её, оставляя без дыхания. Гермиона чувствовала, как тяжесть его эмоций разливается по её венам, словно свинец по конечностях, притупляя чувства, застывая в мозгу и сердце, пока всё не становилось тяжёлым. И потому взгляд, который она бросила на Драко, был полон сочувствия. Это было видно по её глазам и по тому, как она изо всех сил старалась не хмуриться, и по тому, как Гермиону мучила совесть, хотя она никоим образом не была виновата в его страданиях. Это было видно за милю. — Перестань так на меня смотреть, — выплюнул Драко, злобно сверкая глазами. — Всё, чем я для тебя являюсь, — трагедия, да? — он усмехнулся. — Нет… нет, Драко, ты не трагедия, я просто…   — Прекрати, просто, блять, прекрати, — он поднял руку, требуя тишины.   — Я рассказал тебе всё это не потому, что хотел, чтобы ты по-настоящему "узнала меня”, и уж точно не ради твоей жалости, — он снова усмехнулся, наконец обернувшись к ней с явной неприязнью. — Я рассказал, потому что ты заслуживала знать. Рассказал, чтобы защитить тебя. Чтобы ты знала полностью и безоговорочно, что ты должна меня ненавидеть. У тебя всё слишком хорошо, Грейнджер, и ты больше никогда не сможешь наслаждаться ни одной секундой своей жизни, пока в ней присутствую я. Я об этом позабочусь. Так что мне нужно, чтобы ты ушла и больше никогда, блять, на меня не смотрела. И никому не сказала ни слова. Поняла?   Малфой посмотрел вниз на турмалиновое кольцо на правой руке, слегка и задумчиво покручивая его. Это был экзорцизм. Демоны Драко Малфоя вырывались наружу, тёмные и призрачные, выскакивали из его рта, кричали и визжали, и пытались вцепиться во всё, что попадалось им под руку. Драко больше не был тем мальчишкой из Хогвартса, который назвал её грязнокровкой в лавке мадам Малкин. Он также не был Пожирателем смерти. Гермиона поняла, что знает только две его версии. Версии, которые давно превратились в призраков, если они вообще когда-либо существовали на самом деле. Тот мальчик, которого она знала — её соперник на зельях, одержимый квиддичем школьный задира, которого она видела плачущим в школьном коридоре — был плодом её воображения. Тот мужчина, которого она узнала — тот, который купил ей браслет, любил читать греческую поэзию и порой бывал мерзавцем — был незнакомцем. Сложным, запутанным клубком эмоций, с которым предстояло разобраться. Как спутанные ожерелья из шкатулки с украшениями. Удручающе сложный. Выбросить их или купить новые? Или аккуратно распутывать каждое, одно за другим? — Уходи, Гермиона. Пожалуйста, — умолял он. А Гермиона не хотела уходить. Каждая клеточка её существа кричала, чтобы она не уходила. Но она всё-таки выбралась из воды, подавленная эмоциями. Драко выглядел несчастным, но его страдания не стоило усугублять, не уважив его просьбу. Гермиона пошла вверх по тропинке, оставляя за собой дорожки воды от мокрого платья. Оставила его одного. Драко был прав, он причинил бы ей боль. Он не сделал бы этого нарочно, но сломленные люди именно так и поступают. Они продолжают ломаться, разбивая всё вокруг себя. Драко был ядерным взрывом, ждущим своего часа. Он разрушил бы города, сравнял бы с землёй всё, что смог. Гермиона знала, что забота о нём, любовь к нему отнимут у неё всё, а может быть, даже и больше. Ей хотелось, чтобы они могли вернуться назад, пока он не стал непоправимым. Потому что есть вещи, которые нельзя починить. Можно принять их такими, какими они есть, разбитыми на куски. Можно склеить большие осколки, но целыми они уже никогда не станут. Мелкие осколки всё равно осыпятся сквозь трещины. Они никогда не станут прежними.