Моя Атлантида

Я достаточно долго сидел со своим гневом, пока она не сказала мне, что её настоящее имя — горе.

К. С. Льюис.

  17 декабря 2005 года Атлантида   Бледно-голубой кристальный свет, предвещавший начало вечера, проникал в столовую виллы Мареллы, отражаясь на золотых столовых приборах и белоснежном фарфоре. Это был их первый официальный ужин с Мареллой и двумя её гостями. Компания пила белое вино, предавалась воспоминаниям и обменивалась историями. Гермиона слегка захмелела, её кудрявые волосы были распущены после дневного купания с Гарри (и всё ещё недовольным) Роном. Драко ковырялся в морском гребешке на другом конце стола, пил уже вторую бутылку вина, выглядел мрачным, бросал исподлобья тяжёлые взгляды и морщился от взрывов смеха.   Гарри едва не захлёбывался от смеха, рассказывая о катастрофе, которая произошла на предыдущем дне рождении Гермионы. Гарри и Рон устроили раздельные вечеринки и оба забыли сказать друг другу о своих планах или пригласить саму Гермиону. Она хихикала, краснея от щедрой порции вина.   — Нет, нет, ты всё неправильно рассказываешь! Я отмечала с Джинни и Луной, которые тоже ничего не знали о вечеринках, и тут Гарри аппарировал прямо в ресторан только для того, чтобы… Стул с громким визгом отодвинулся, прервав её пьяный рассказ.   Это был Драко.   Он бросил салфетку и, не сказав ни слова,  вышел из комнаты,.   — Что это было? — спросил Рон с набитым паэльей ртом.   Гермиона и понятия не имела. Она сделала то, о чём он её просил, и изо всех сил старалась дать ему то пространство, которого он хотел. У неё не было никакого желания оставлять Драко одного, но что она могла поделать? Его намерения были очевидны. Её чувства не имели значения. Не сейчас.   Она забыла закончить рассказ.   Вокруг воцарилось неловкое молчание. Тишина, которая не рассеялась ещё долго после того, как ужин закончился.   Гермиона рассматривала одно из волшебных растений Мареллы в оранжерее, когда по коридору раздались тяжёлые шаги. Драко прошёл мимо, не заметив её, сжав руки в кулаки. Она успела добежать до двери как раз вовремя, и окликнуть его прежде, чем он завернул за угол к выходу с виллы.   — Что? — Малфой резко обернулся, огрызнувшись. — Я… я просто хотела узнать, куда ты ушёл с ужина. — Захотелось побыть одному, —прошипел он, сверля её взглядом, и снова резко развернулся. — Но я, Драко… вернись, — окликнула его Гермиона. Он остановился, давая ей время себя догнать. Малфой посмотрел на неё с таким лютым отвращением, какого она уже давно не видела в его глазах. — Что случилось? Почему ты ушёл? — умоляюще спросила Гермиона, беря его за руку. Малфой вырвал её ладонь из своей, продолжая кривить губы в усмешке. Его голос был полон негодования, когда он прошипел: — Ты слишком глупая, чтобы понять. — Попробуй, — уговаривала Гермиона, ощущая его слова в животе, словно удар. Драко прикусил щёку и покачал головой с неверием, будто сам не понимал, зачем должен делиться этим с ней. — Ты не имеешь ни малейшего представления, что значит быть мной. Будучи всегда окружённой своими друзьями. Ты ни одного дня в жизни не знала одиночества, Грейнджер. И не смей смотреть на меня так, — выплюнул он, заметив её сочувственный взгляд. — Так вот почему ты ушёл с ужина? Из-за меня?.. — лицо Гермионы вытянулось. Ей казалось, что разговор был таким безобидным — всего лишь весёлые воспоминания о недоразумении между друзьями. — Ты можешь называть меня бессердечным, но ты не знаешь обо мне ни хрена. У тебя есть твоя маленькая чёртова жизнь: воскресные ужины с родителями, посиделки с друзьями после работы, и на твой день рождения целых три человека устраивают тебе грёбаные вечеринки. И ты начинаешь хихикать над тем, как это забавно, что так много людей любят тебя, и это такая уж для тебя тягость, да, Грейнджер? — передразнил он певучим голосом, в котором сквозило отвращение. — Твоя сладкая, маленькая, грёбаная везучая жизнь? — Драко недоверчиво покачал головой, переполненный яростью. Он возвышался над ней, выглядя угрожающе. — Пошла ты со своим тупым, радостным, грёбаным днём рождения, — насмехался Драко, глядя на неё с откровенным отвращением.   Он вылетел из виллы прежде, чем Гермиона успела хоть как-то отреагировать.  

***

  Разве не об этом Малфой её предупреждал? Он не хотел причинять ей боль, но часть её, невинные, обычные вещи, такие как как любящие друзья и смех за ужином, выводили его из себя. Драко мог наброситься на неё из-за каких-то незначительных пустяков.   Часть её хотела позволить ему уйти и больше не возвращаться. Он не был её ответственностью, и ясно дал понять, что не хочет ею быть. Но другая часть Гермионы, та, что отчаянно хотела взять его за руку, проявить к нему доброту, в которой он нуждался, и сказать, что она будет рядом, даже если он разобьёт ей сердце, отправилась на его поиски.   Это заняло почти четыре часа, с проверкой каждого бара на острове, пока над головой постепенно сгущались сумерки, но в конце концов она нашла его в тёмной таверне, в довольно жутком переулке.   Драко был в стельку пьян и всё ещё в ярости. Он орал на высокого, массивного мужчину с белоснежными волосами. Тот незнакомец весил минимум на пятьдесят фунтов больше Драко и выглядел так, будто был бойцом на арене гладиаторов, которая до сих пор стояла на окраине Атлантиды. Драко ударил первым, но был настолько пьян, что через мгновение мужчина сбил его с ног, оседлал и начал избивать до потери сознания, пока Гермиона вместе с несколькими прохожими не оглушили его и не стащили с Драко.   Двое крепких парней подняли Драко за подмышки и усадили обратно на табурет. Его бровь была сильно рассечена, кровь текла по лицу. Губа тоже была разбита, и кровь сочилась между нижними зубами. Он сплюнул на пол, нисколько не обеспокоенный тем, что тот человек чуть не убил его. Гермиона предположила, что синяки под глазами у него тоже появятся, судя по тому, как на скулах уже проступала багровая опухоль. Малфой посмотрел на неё сквозь припухшие веки с яростной неприязнью.   — Оставь меня, блядь, одного, — Драко угрожающе зарычал, морщась и держась за рёбра, когда вставал.   — Драко, пожалуйста.   Он посмотрел на неё сверху вниз с мстительным отвращением, сплюнул кровь на пол и растёр её ботинком. Несмотря на то, что его сильно шатало, Малфой достал с барной стойки бутылку алкоголя и отвернулся от толпы, собравшейся вокруг драки.   Гермиона бросилась за ним, лавируя между пьяными атлантами, толпившимися в переулке, выходившем на главную улицу.   — Драко! — снова позвала она, вырываясь из толпы у бара и бросаясь за ним, пока он брёл по тёмной дорожке к зеркальному бассейну, примыкающему к центру города.   То ли он не слышал её криков, то ли просто не хотел слышать. Гермиона подозревала, что второе, ведь Малфой продолжал шататься по дорожке, полностью её игнорируя.   Он был уже на краю, когда она наконец догнала его.   Зеркальный бассейн был как гладкий лист стекла, натянутый над изящными подводными скульптурами, уходящими на сотни футов в глубину, монументальными по размеру, выстроенными в одну линию словно подводная армия. Ночь озарял кристалл, который тускнел с каждым часом, рассеивая голубой свет и медленно вращаясь над головой. Драко казался карликом на фоне статуй, выстроившихся вдоль воды. Он небрежно держал бутылку в правой руке, глядя на воду с опущенными плечами. — Драко… — снова взмолилась Гермиона. Он поднял лицо к небу, словно говоря: "Мерлин, даруй мне милосердие". — УХОДИ! — резко заорал Малфой, даже не оборачиваясь. Гермиона не сдвинулась с места. Она знала, что на самом деле он злится не на неё. И знала, что он нуждается в ней. Драко никогда бы в этом не признался. Малфой был слишком гордым и высокомерным, чтобы допустить даже мысль о том, что ему кто-то нужен. Он оставался невозмутимым, глядя прямо перед собой пустым взглядом. Гермиона осторожно ступала по камням, когда приближалась к нему, как приближаются к дикому животному. Такому, который может наброситься при малейшей провокации.   Драко сделал большой глоток из бутылки.   — Ты знаешь, когда у меня день рождения? — пробормотал он, с трудом удерживаясь на ногах.   — Нет, — призналась Гермиона.   — Пятого июня, — злобно произнёс он, сплёвывая кровь на землю и снова прикладываясь к бутылке.   — Нарцисса покончила с собой четвёртого июня, — произнёс он отрешённо, будто был за тысячи миль от собственного тела.   Слова Драко повисли в прохладном ночном воздухе, прежде чем расплавленные и неугасимые эмоции наконец вырвались наружу. — Блядская эгоистичная сука.   Он со всей яростью швырнул бутылку о землю, и она разлетелась вдребезги, ударившись об резной камень. Янтарная жидкость медленно потекла к зеркальной поверхности бассейна.   Драко запрокинул голову и закричал в пустоту. Этот звук был полон муки — безнадёжной, непостижимой боли, которая, казалось, длится вечно, сотрясая воздух, оставляя першение в горле, эхом разносясь по поверхности бассейна, вызывая болезненную, катастрофическую ярость. Драко упал на колени на разбитое стекло, лишённый сил. Он дрожал, трясся от ярости, или от холода, или от того и другого сразу, и он изо всех сил старался отдышаться, несмотря на пульсирующую боль в груди. Слёзы давно высохли, а печаль прошла – её сменила глубокая безысходность, которая некоторое время витала где-то на поверхности. Огромная зияющая пустота, от которой Драко чувствовал лёд, опустошённость и лишённым всего и вся.   — А как же я? — хрипло выдавил Малфой, в горле пересохло, и он сделал два быстрых, прерывистых вдоха. — Почему она не могла любить меня настолько сильно, чтобы остаться? — спросил он в пустоту, слабым, почти приглушённым шёпотом. Внезапно Драко стал очень похож на того одиннадцатилетнего мальчика, за которым Гермиона наблюдала из окна поезда, когда он волнительно целовал родителей на прощание и присоединялся к одноклассникам в своём первом путешествии в Хогвартс. Мальчика, который оглядывался по сторонам с той же неуверенностью, что и она, глаза — как её собственные — отчаянно искали хоть какой-то источник утешения в мире, который был таким огромным и незнакомым. Но теперь они стояли на противоположных концах этого поезда. Этот огромный, незнакомый мир поглотил его, вырвал всё, что ему было дорого, всё, что он когда-либо любил, и бросил на дно пропасти. Выхода нет, даже если бы Драко попытался. Он обессиленно повалился вперёд, опираясь обнажёнными предплечьями на осколки стекла, склонив голову к земле, словно молясь всем богам, которых только знал или о которых когда-либо слышал, умоляя избавить его от этого жестокого, бесконечного круга боли. Гермиона опустилась рядом, и прижалась к нему всем телом. Он не вздрогнул, когда она прикоснулась к нему, просто лежал, обмякший и бесчувственный. Она знала, что не сможет найти никаких подходящих слов, которые помогли бы преодолеть оцепенение и одиночество. Нет ничего, что Гермиона могла бы сделать, чтобы унять эту боль. Поэтому она просто обняла его так крепко, как могла, молча проливая слёзы, что пропитывали спину его рубашки, и скорбела вместе с ним о его жизни.

***

Гермиона с нежностью вытирала кровь с лица и рук Драко, пока он навалившись на унитаз, давился и корчился от тошноты после выпитого алкоголя. Малфой был слишком пьян, чтобы держаться на ногах. Она не была уверена, что он вспомнит об этом, но надеялась, что нет, ради его же блага. Теперь Гермиона понимала его яростную вспышки. И ей становилось дурно от одних только мыслей о том, что творилось в его голове на другом конце стола. Она только жалела, что не знала об этом раньше. Слёзы катились беззвучно и тяжело, когда Гермиона представила его первый день рождения в одиночестве. Никаких трёх вечеринок, устроенных любящими друзьями и семьёй. Без торта. Лишь с осознанием того, что последние люди в этом мире, которые действительно о нём заботились, ушли. Бросили его. Оставили одного с пустым, чёртовым домом. Как справляться, когда ничего и никого не осталось? Такого сострадания она ещё никогда не испытывала. Когда Драко отключился, Гермиона попыталась поднять его, переместить заклинанием, но её слишком трясло, а он был слишком тяжёлым. Оставить его спать на полу было невозможно. Поэтому она пошла в комнату Гарри. Он уже спал, но был единственным, кто мог понять сложившуюся ситуацию. И понял. Он посмотрел на Драко с сочувствием, и вместе с Гермионой им удалось отнести его в постель. — Гарри? — позвала она, когда он уже собирался уйти. Поттер остановился в дверях, одетый в свободную пижаму, с растрёпанными волосами, торчащими во все стороны. — Спасибо, — прошептала Гермиона сквозь слёзы и крепко обняла его. За пятнадцать лет дружбы она ни разу по-настоящему не сказала Гарри, как искренне сожалеет о его родителях. А теперь, когда перед ней предстала такая ощутимая, живая боль, слова сами сорвались вместе со слезами: — Мне так, так жаль. Гарри крепко обнял Гермиону в ответ и долго не отпускал.