Моя Атлантида

27 декабря 2005 года Атлантида   Коридор казался пустым и бесконечным, пока Драко нёс Гермиону на виллу. Её глаза видели, но она не могла сфокусироваться и воспринимать реальность. Он что-то сказал ей, но слова пролетели мимо ушей, затерявшись в потоке вопросов и страхов, которые накапливались в её сознании.   Драко настоял на том, чтобы нести её, на самом деле не оставил Гермионе особого выбора.   Они сидели у кратера в молчании, пока Драко не сказал, что им нужно уходить и оставаться в том помещении больше небезопасно. Она смотрела, как он снимает с себя чёрны мантии, оставаясь в одних боксёрах, и набрасывает капюшон ей на голову. Мантии были тёплые, пахли кедром и ветивером. Завернувшись в ткань, Гермиона позволила себе на несколько мгновений почувствовать старого Драко — того, который был раньше, — прежде чем новый Драко поднял её с пола.   Мантии волочились по земле перед ним, из-под них торчали её босые ноги, пока Малфой нёс её вверх по крутой резной лестнице из зала, а затем вниз по тёмным переулкам и тускло освещённым боковым улочкам центра города. Повезло, что было уже слишком поздно, ведь белые боксёры Драко ярко светились в тускло-голубом свете кристалла — странное зрелище для любого случайного прохожего.   Гермиона чувствовала себя в безопасности, прижавшись щекой к его груди, ощущала твёрдую грудную мышцу, подрагивающую на подбородке, сильные руки, в которых она заснула всего несколько часов назад, хотя сейчас они дрожали, когда Драко обнимал её. Ей не хотелось поднимать взгляд и видеть незнакомца — того, кто носил синюю хрустальную маску, теперь отброшенную в сторону и лежащую в пыли. Гермиона не знала, как различить этих двух людей. Каждое движение давалось Драко с трудом — нести Гермиону обратно на виллу стоило ему больших усилий. Он споткнулся на ступеньке, морщась от боли из-за раны, о которой Гермиона была слишком вымотана, чтобы задуматься.   Драко осторожно уложил её на свою кровать и включил душ в ванной комнате. Палочка Гермионы лежала на прикроватной тумбочке, там, куда она её положила этой ночью. Она задумалась, не взять ли её как средство защиты, хотя сомневалась, что в этом есть нужда.   Драко появился у изножия кровати, словно призрак, намного бледнее, чем Гермиона когда-либо его видела, предлагая отнести её в душ. Она отказалась, вставая на дрожащие, ноющие от боли ноги.   В конце концов Гермиона оказалась перед зеркалом. Она смотрела на растрёпанную девушку, которая глядела на неё в ответ. У них были одинаковые глаза, но на этом их сходство заканчивалось. Шея и руки под краями тёмных мантий были измазаны угольно-чёрной пылью из ритуальной комнаты, оставляя тени вдоль всего лица. У Гермионы были пышные каштановые кудри, а у этой девушки — грязные, прямые и спутанные влажные волосы. Драко убедился, что вода не слишком горячая, прежде чем выйти, тихо прикрыв за собой дверь. Он пообещал, что будет ждать её снаружи, и что она в безопасности.   Гермина услышала, как он опёрся на противоположную сторону двери и медленно сполз вниз, пока не ударился о пол.   Она сделала то же самое — сползла по прохладной кафельной стене душевой, пока не села на плитку, чувствуя, как горячая вода льётся сверху, смывая с неё пыль и грязь, оставляя на плитке тёмные потоки, утекающие в сток.   С противоположной стороны двери раздался ещё один удар, свидетельствующий о том, что Драко сильно прислонился головой к дереву. Гермиона долго сидела молча, под потоком воды, пытаясь вырваться из плена воспоминаний, которые уже начинали складываться в общую картину в голове, и вновь и вновь прокручивала прошедшую ночь, все эти бесконечные «а что, если», которые оставляли её в оцепенении. Грубый камень, к которому прижималось её обнажённое тело в ритуальном зале, резко контрастировал с гладкой плиткой, на которой она сейчас сидела. Последствия от Круциатуса ещё не прошли — мышцы ныли и словно распадались на кусочки при каждом движении.   С другой стороны двери доносились судорожные вздохи и прерывистые всхлипывания, от которых дверь слегка раскачивалась на петлях в том месте, где Драко прислонился к ней. Гермиона не могла понять, как он вообще смеет сожалеть, если всё случившееся — это его вина. Она обрела дар речи после того, как болезненное чувство предательства снова охватило её, и у неё не осталось слёз, чтобы выплакаться и оплакать его вероломный обман. — Почему ты меня оставил? — спросила Гермиона достаточно громко, чтобы её можно было хорошо услышать. Последовала многозначительная пауза, за которой — тяжёлое сопение, и Драко прочистил горло. Он ответил хриплым голосом: — Я собирался сказать Королю, что умею читать руны, и позволить им отвести меня к кристаллу вместо тебя. Я думал, что у меня есть время. Но кто-то солгал, или не знал, или…или… — Драко дрожал, быстро проговаривая слова. — Орион. Он, должно быть, забрал тебя почти сразу, как я ушёл. Они следили. Всё это время. Ждали, пока я уйду. У меня не было возможности сказать им. Я был за спиной у Короля, и потом ты просто оказалась там. Его голос оборвался, и Гермиона услышала, как Драко всем весом навалился на дверь, снова сильно ударившись о неё головой. — Поэтому ты сделал то, что сделал? Прежде чем уйти? — спросила она неуверенным и отстранённым голосом. Снова наступило долгое молчание.   — Я хотел, чтобы у тебя осталось хотя бы одно хорошее воспоминание обо мне, — ответил Драко с болью. — Такое, которое я не успел испортить… испортить своим поступком.   Он действительно намеревался умереть там, внизу, пытаясь покончить с этим, пожертвовать собой ради неё.   Просто она не должна была стать частью этого уравнения.   До этой поездки Гермиона никогда не ловила себя на том, что действительно предлагает кому-то презумпцию невиновности. Были только факты и поступки и это было всё, что имело значение. До войны она верила, что люди не меняются. Чёрное и белое. Без оттенков серого.   С возрастом Гермиона поняла, что люди бывают разными.   Драко был многоликим. Пожиратель смерти. Витизомай. Трус. Сын. Неправильно понятый. Тот, кто сильно заботился о людях, которых любил. Он не был благородным или храбрым, но он был готов рисковать своей жизнью ради неё. Он был убийцей, но убивал ради неё. Драко был серым, твёрдо, неоспоримо и бесспорно серым. Что-то одно не определяло его, он не мог быть светом без тьмы. Он был лоскутным одеялом из морали и идеалов, сшитых воедино. Сострадание было неразрывно связано с трусостью, которая граничила с добротой, переплетающейся с мягкостью и великодушием, держась на обиде.   Он делал всё, что мог, с тем, что имел: «правильное» в его жизни рождалось из хаоса и грязи, в которой он копался, пытаясь понять, что вообще значит — поступть по совести. Драко всю жизнь стоял по пояс в зыбучем песке, в который никогда не собирался попадать. Он привык к тому, что мир рушится вокруг него. Он сам сказал ей это на корабле. Он ожидал такого конца, был к нему готов. Но он не заслуживал его.   Гермиона хотела ненавидеть его. Хотела навсегда отказаться от имени Драко Малфой. Но за этим предательством скрывался мужчина, который, сейчас сидел на полу по другую сторону двери, и делал всё, что мог, чтобы дать ей понять, что она в безопасности.   Пытался. Гермионе это было чуждо, потому что не пыталась она. Она либо делала, либо не делала. Третьего не дано. Оставляя за собой мокрые следы, Гермиона обернулась в полотенце и босиком прошла по холодной плитке. Щелчок дверной ручки эхом отразился от струй душа. Драко прислонился к двери, скрестив ноги в лодыжках перед собой и уперев локти в колени, голова опущена. Когда тёплое облако пара коснулось его спины, он повернулся и поднял на неё взгляд. Его глаза были красными и налитыми кровью, и он смотрел на Гермиону с полным удивлением. Она протянула к нему руку. Не чтобы помочь подняться, а чтобы вытащить. Бросила ему спасательный круг, наблюдая, как он снова и снова сдаётся, тонет в саморазрушении, закручиваясь в водовороте вины, будто стекает по водостоку. Обвинения ничего бы не изменили. Драко ведь даже не был там, когда Орион выволок её из камеры, обнажённую, под насмешки и косые взгляды мужчин. И он принял её руку, с трудом поднялся, стараясь не опираться на свою сломанную руку, уже распухшую, хотя боль давно перестала ощущаться. Его прикосновения вызывали странное чувство. Драко неуверенно обнял Гермиону со спины, присоединяясь к ней под струями горячей воды. Всё его тело дрожало, несмотря на жар пара, но он почти не двигался, боясь пошевелиться даже на дюйм из-за хрупкого состояния Гермионы. — Это были первые люди, которых ты убил? — её голос едва пробивался сквозь шум воды. Руки Драко напряглись у неё за спиной. Последовало молчание, но Гермиона не осмеливалась поднять взгляд. Зачем она вообще спросила? Она ведь знала ответ. Кроме как на Дамблдора, Драко никогда не поднимал палочку ни на кого из членов Ордена, за исключением Гарри, конечно. Это было потому, что Гермиона хотела, чтобы он это почувствовал? Почувствовал, что сделал ради неё, увидел кровь на собственных руках? Или это была извращённая форма мести, которую Малфой не заслуживал? Она услышала, как его сердце забилось быстрее, потому как Драко быстро прочистил горло и сдавленно ответил: — Да. — Почему? Ещё один наводящий вопрос, который не нужно было задавать, но Гермиона слишком глубоко погрузилась в оцепенение, пытаясь понять его серый мир. — Думаю, ты даже не представляешь, на что я готов пойти ради тебя, — тихо сказал он, а затем, поскольку он был Драко, злобно добавил: — Включая убийство последнего члена тысячелетней монархии. Гермиона посмотрела ему в лицо, с ресниц которого стекали капельки воды. Душ смыл с него следы чёрной пыли, и перед ней снова был тот самый Драко, которого она знала: с тёмными кругами под глазами от бессонных ночей и вечно хмурым выражением лица. Поцеловать его было словно снова бросить ему спасательный круг. Он тонул в открытом море, в тёмной, мутной воде, а спасательный круг плавал рядом. Всё, что Малфою нужно было сделать, это схватить его. Но казалось, Драко никогда этого не хотел. Драко Малфой принимал только ту любовь, которую, как ему казалось, заслуживал. Которая, как оказалось, была не такой уж большой.   Его поцелуй в ответ был чем-то мимолётным, временным жестом, в котором уже чувствовалось, что он слишком долго барахтался в воде, и скоро отпустит спасательный круг снова. Гермиона знала это.   Заботиться о нём, любить его — означало вести постоянную борьбу. Он жаждал не привязанности, а безопасности и уверенности. Осознание того, что человек не уйдёт, независимо от того, насколько сильно он облажался.   Драко, кажется, считал, что Гермиона уже сильно отдаляется от него. Он ждал, что она уйдёт. А может, даже хотел, чтобы она ушла. Потому что, если бы Гермиона это сделала, Драко оказался бы прав. Тогда Малфой мог бы снова укрыться в своей привычной убеждённости, что всё, что он умеет делать — это причинять боль, хотел он того или нет.   Он напрягся, почувствовав, как её лицо устроилось на его обнажённой груди, но его руки быстро сомкнулись вокруг её головы — так, как он всегда делал — бережно и крепко прижимая к себе, защищая, словно она была драгоценной и хрупкой вещью. Они стояли под горячей водой, пока кожа не начинала гореть, смывая с себя каждую крупинку тьмы с пола той пещеры, и вышли из пара снова теми узнаваемыми Драко и Гермионой. Перед запотевшим зеркалом Гермиона сильно провела расчёской через спутанные пряди, прежде чем Драко накрыл её руку своей. Руки, которые всего час назад убили четырёх человек, теперь осторожно взяли расчёску и начали распутывать локоны. Гермиона возразила, что заклинание Сольвере справилось бы гораздо лучше, но он стоял позади, с полотенцем, небрежно повязанным на бёдрах, и тщательно расчёсывал её волосы, отделяя каждую прядь, накручивая завитки на пальцы, как будто Драко делал это уже миллион раз до этого, пока она снова не стала похожа на саму себя.