В погоне за солнцем (Chasing The Sun)

—❍— —❍— —❍— —❍— —❍—

Она может назвать точный день, когда она стала «Руми», не считая того, что именно так ее называли все, кроме Селин. Ей было семь. Селин заставили пойти с ней на красную дорожку. (Селин так и не объяснила, почему она плакала прошлой ночью. Прошло много времени, прежде чем Руми поняла.) Всё было так: Селин взяла Руми на мероприятие. Руми была одета в нежно-розовое платье, девчачье и юное. Селин была в брючном костюме, как почти всегда, когда они выходили на публику. Селин сказала Руми , что говорить на некоторые вопросы, но уже становилось поздно, Руми хотела спать, была голодна и пыталась держаться храбро. Но повсюду были вспышки камер, и какой-то незнакомый ей взрослый сунул ей в лицо микрофон. «Руми, можешь рассказать нам, что сегодня на тебе надето?» И Руми запаниковала. Потому что Селин сказала ей, что ответить на этот вопрос, но она не могла вспомнить, а ей хотелось домой. Поэтому она повернула голову и потянула Селин за руку. И один слог вырвался из уст Руми. «Ын—» Селин никак не отреагировала, по крайней мере, не так, чтобы это имело значение для того, кто её не знал. Но Руми была такой умной девочкой, и она знала Селин , как ребёнок знает свою мать, и глаза Селин слегка расширились. И Руми захлопнула рот, потому что не знала, что случилось, но это лицо означало опасность. Позже она узнала, что чудом было то, что она вообще потянула Селин за руку, потому что та смогла подскочить к ним без какой-либо реакции – или, по крайней мере, без какой-либо заминки. Она присела, заправила волосы Руми за ухо и сказала: «Да, милая?» И Руми колебалась всего секунду. Она не знала, где опасность. Она верила Селин, но не знала, где опасность, и боялась усугубить ситуацию. Но Селин сжала ее руку, и ее лицо говорило: все в порядке, я справлюсь, как это было, когда Руми поскользнулась и врезалась в стену, или потеряла равновесие и ободрала колено, или когда она уронила нож, который пыталась вымыть, и порезала себе палец. «Эм, а что на мне надето?» — спросила Руми. Селин рассмеялась, бросив в камеру взгляд, словно говоря — «Видите, какая она очаровательная?», — а затем добавила — «О боже, вы же знаете, как трудно детям запомнить важные вещи. На ней Дольче. Они прислали его специально для неё». А люди ворковали, и вспышки камер сверкали, а Руми просто пыталась вспомнить, кто такой Дольче и встречала ли она когда-нибудь… его? А когда они вернулись домой, Руми плакала, потому что она все еще не понимала, в чем опасность, но она знала, что облажалась, и она знала, что должна была запомнить имя мистера Дольче (кем бы он ни был), но не запомнила. Она уткнулась лицом в плечо своего опекуна. «Прости меня», — закричала она. — «Прости меня, в следующий раз я буду лучше». «Ру-ми», — прошептала Ын-ха, поглаживая Руми по спине. — «Всё в порядке. Всё в порядке, ты ничего плохого не сделала. Просто… имена могут быть опасны. Моё имя только для нас двоих, хорошо? Только для нас. В противном случае, ты должна звать меня Селин, хорошо?» Руми отчаянно кивнула. (Она все еще не понимала – как имя может быть опасным? Но Ын-ха никогда ей не лгала, и Ын-ха любила ее, и Ын-ха тоже плакала.) (Поэтому Руми никогда больше не называла ее иначе, как Селин, если только они не оставались в ханоке одни.) Руми никогда не позволяли быть кем-то другим, кроме Руми, не в полной мере. Она старалась не обращать на это внимания – старалась не расстраиваться, когда люди говорили Руми вместо Ру-ми, с другим акцентом. Старалась не расстраиваться из-за того, что её мать называли Хиной, а не Миён, старалась не расстраиваться из-за того, как печально становились глаза Ын-хи, когда она называла свою маму Хиной, а не Миён. И она быстро научилась не расстраиваться. (Ей никогда не позволялось быть никем иным.) Она танцевала и пела, сколько себя помнила. Не всегда получалось – она до сих пор помнит, как пела во весь голос, мучительно фальшиво, когда они с Ын-ха танцевали в гостиной, и помнит, как ходила на танцевальные вечера «Мама-дочка». А обучение? Оно началось, когда ей было пять лет. (Ей никогда не разрешалось делать что-либо другое.) Занятия танцами – балет, джаз, современные танцы – почти каждый день недели. Никогда не дольше двух часов в день, но всё равно изматывающе. (По воскресеньям у нее был выходной. Ын-ха готовила домашний кимбап и целый набор богатых белком и калорийных блюд.) (Она никогда не понимала, почему Ын-ха так часто плакала по воскресеньям.) А когда ей было шесть, она начала брать уроки пения. Частный репетитор, на которого Ын-ха смотрела с яростью , приходил домой раз в два дня. Было весело. Руми любила петь. (Однажды преподаватель по вокалу научил ее песне, изначально исполнявшейся группой Sunlight Sisters. Ын-ха молча плакала. Руми не понимала, что она сделала не так.) И каждый день Ын-ха учила её чему-то. Иногда тому же, чему она уже научилась накануне. Иногда чему-то новому. «Не разговаривай с незнакомцами». «Будьте осторожны с людьми с камерами». «Улыбайтесь, когда кто-то делает вам комплимент». «Когда говоришь «спасибо», кланяйся вот так — нет, чуть ниже, и всё». «Если они спросят о твоей маме, ты скажешь...?» «Она была действительно талантлива, но я ее не помню». «Хорошо.» И затем тише: «Хорошо». (Однажды, когда ей было семь лет, Руми спросила: «Ты помнишь мою маму?») (Ын-ха застыла так, словно окаменела, что Руми чуть не расплакалась.) Но когда она проснулась на следующее утро, у кровати стояла пыльная коробка. Открыв её, она обнаружила, что та полна журналов, CD и DVD с записями группы Sunlight Sisters. А на обложке одного из журналов Хина так мило улыбалась в камеру, словно знала какой-то секрет, которого больше никто не знал. И Руми подумала: «О, она похожа на меня». Тогда Руми подумала: «Неужели поэтому Ын-ха иногда выглядит такой грустной, когда я улыбаюсь?» (Если бы она обратила больше внимания на дату, то узнала бы, что публикация этого журнала пришлась на ее день рождения. А если бы она обратила внимание на рамку фотографии, то поняла бы, что на ней показаны только лицо и плечи Хины.) (Но ей было всего семь лет. Она не знала, что на это нужно обращать внимание.) А потом красная дорожка. И Ын-ха стала Селин, а Ру-ми стала Руми, и у Руми внезапно оказалось столько репетиторов, что она не знала, что с ними делать. Она участвовала в танцевальных конкурсах. Она пела в студии. Она занималась «медиа-коучингом», что бы это ни значило. А Селин всегда злилась, но никогда не на неё. А по воскресеньям Селин проводила много времени у могилы Ми-ён. И Селин просила прощения, когда думала, что Руми не слышит. (И Руми не понимала. Но ей никогда не позволяли быть никем другим.) К одиннадцати годам она уже проводила каждый день в офисе Honmoon Entertainment, танцуя и распевая песни вместе с их стажёрами. Однако самый младший был на три года старше её, и никто из них её не любил. Она не понимала, почему. Она делала всё, чему её учила Селин: улыбалась, кланялась, говорила «пожалуйста» и «спасибо». Но когда она входила в комнату, они шептали: взрослые называли её «маленькой Хиной», а стажёры — «дочерью Хины», и всякий раз, когда она пыталась заговорить с кем-то из стажёров, те закатывали глаза или отвечали односложно. (Некоторые из них были вежливы, но их улыбки не достигали глаз, как у Селин.) (Она все еще не понимала, почему, когда речь заходит о ней, люди называют только имя Хины. Она не была Хиной.) (Большую часть времени она даже не чувствовала себя дочерью Ми Ён.) (Но никто не спросил.) И поэтому она перестала пытаться говорить. Она отвечала на вопросы вежливо, спокойно, «да». Но начинала разговоры только дома с Селин. К двенадцати годам ее занятия вокалом стали более интенсивными. (Она все еще любила петь, но не так. Она любила петь, когда была дома, с Селин, которая никогда не говорила ей, что она фальшивит или хмурилась, когда ее голос ломался.) «Сделай свой тон ярче», — говорили они, но никогда не говорили ей, как это сделать, просто чтобы она это сделала. (Она попыталась. Было больно.) «Давайте своему голосу отдохнуть вне занятий», — говорили они. И она это сделала. Она стала тише. Она не разговаривала в коридорах, не смеялась с другими стажёрами – хотя они и не рассказывали ей шуток – а взрослые не столько спрашивали её о чём-то, сколько указывали ей, что делать. (Хотя им, похоже, больше нравилось, когда она не отвечала. Пока она говорила то, что было в сценарии, с ней все было в порядке. В противном случае, им, похоже, больше всего нравилось просто делать то, что ей велели.) (Селин все еще разговаривала с ней, но теперь все было по-другому, после того как в первый раз Селин пришлось заварить ей имбирный чай, потому что ее горло сильно болело.) (Ей было двенадцать, и она чувствовала себя призраком в облике девочки.) А потом ей исполнилось тринадцать. И она переехала в общежитие. (Во время вокальной оценки ее голос дрогнул.) («Я думала, ты покажешь себя лучше. Ты же дочь Хины, не так ли?») И она вообще перестала разговаривать, если перед ней не лежал сценарий. (Она все еще любила петь, но не так. И ей никогда не разрешали заниматься чем-то другим.)

/ / / | | | \ \ \ / / / | | | \ \ \ / / / | | | \ \ \

Ей было четырнадцать. Она снова поссорилась с родителями. Она всегда была виноватой, какой бы ни была ситуация, она всегда была козлом отпущения, жертвой, и поэтому она делала то, что делала всегда. Она танцевала. Видео стало вирусным. Просто невероятно вирусным. Её Instagram взорвался за одну ночь. И ее родители выглядели... не гордыми, на самом деле нет, но довольными, наверное. Может быть. «Тебя забирают», — сказала мама, и даже тогда это не прозвучало как что-то хорошее. Это прозвучало как смертный приговор. «Не облажайся», — сказал ее отец. И ее брат — ее брат, который всегда был золотым ребенком, всегда наследником, но всегда таким же злым, как она — Он даже не взглянул на нее. Как будто он знал, что это значит. Как будто ему было невыносимо находиться в этой комнате, но родители заставили его это сделать. На следующее утро она должна была подписать контракт. (Это не имело никакого смысла. Что, черт возьми, вообще означает «оцененные убытки за нарушение, не менее полной предполагаемой потери дохода»?) (Но ее мама пристально посмотрела на нее. Поэтому она подписала его и попыталась игнорировать странное чувство в животе.) В тот же день она переехала в общежитие. «Теперь тебя зовут Мира», — сказал один из взрослых. Ей хотелось оскалиться, глядя на него. Но она сохранила бесстрастное выражение лица и вместо этого кивнула. По крайней мере, остальные стажеры были достаточно любезными. (Под «любезными» она подразумевала, что они в основном оставляли ее в покое. Она думала, что они на самом деле немного ее побаивались, но ведь это даже хорошо, не правда ли?) (Все было хорошо.) Она ютилась в крошечной спальне с пятью другими девочками. Все они были примерно одного возраста, хотя и с разным уровнем подготовки. (Честно говоря, она даже не помнила их имен после того, как их представили. Но это не имело значения — они ведь не представлялись так, как их звали на самом деле.) Мира пробыла там всего один день, прежде чем увидела ее. На репетиции, конечно же. Длинные чёрные волосы, заплетённые в косу, раздражающе тихая и с идеальной хореографией. Дочь Хины. Руми, или что-то в этом роде. (Мира ненавидела ее из принципа, как и большинство других стажеров.) Одна из ее соседок по комнате толкнула ее, и она кивнула в сторону принцессы. «Даже не пытайся», — сказала её соседка по комнате. «Она любимица тренеров. Она не может ошибаться.» Последнюю фразу она выплюнула, насмехаясь над Руми. Руми даже не смотрела на них. Она была занята растяжкой, пока все остальные общались – в конце концов, им дали пятиминутный перерыв, чтобы тренер успел починить аудиосистему. Буквально все остальные воспользовались этим перерывом. Но Руми? Она всё ещё работала. Как будто считала себя лучше их, или что-то в этом роде. (Мира не хотела здесь находиться. Она даже не была уверена, что хочет, чтобы ее родители гордились ею, если это будет ценой.) (Но она действительно хотела показать этому заносчивому снобу свое место.) «Она этого не планировала», — солгала Мира. (Мира была танцовщицей. Движения Руми были четкими, но бесстрастными. В них не было никаких чувств.) (Мира могла бы это превзойти.)

***

Конечно, у Мисс Совершенство также был божественный голос. И, конечно же, Мира не могла похвастаться чем-то подобным. «У тебя ничего не получится, если ты будешь так звучать», — сказал один из тренеров после ее первой оценки вокала. (Она пробыла там всего месяц.) Мира не плакала. Её лицо оставалось бесстрастным. И Руми улыбнулась ей. Любезно. Потому что конечно же она это сделает, ведь она считала себя лучше всех остальных. Мира практически зарычала на нее. (Она не заметила, как глаза Руми потускнели в ответ. Она слишком быстро отвернулась.) «Да, именно так», — самодовольно подумала Мира. Она не собиралась позволить какому-то придурку, которому всё преподнесли на золотом блюдечке, победить её. Потому что она была не лучше их. Она была просто… просто… Наследием. Фу. Мира с головой ушла в обучение вокалу. (Это было ужасно. Петь ей не очень-то нравилось. Ей больше нравился рэп, но тренеры, похоже, хотели видеть ее только в числе тех, кто танцевал.) (Но на самом деле все было не так. Они хотели, чтобы она танцевала, но она должна была быть идеальна во всем.) Одна из ее соседок по комнате плюхнулась на кровать, пока Мира напевала гаммы. «Фу», — громко простонала она. « Ненавижу её». Мира подняла бровь. «Кого и почему?» — сухо спросила она. Её соседка по комнате закатила глаза. «Руми, конечно же», — выплюнула она. «Я сегодня поскользнулась во время репетиции хореографии. И она пыталась мне помочь. Типа, чёрт, я знаю, что не так хороша, как она, но ей не обязательно выставлять это напоказ.» Мира кивнула. Она слишком хорошо поняла его чувства. Её соседка по комнате резко повернулась к ней. «Хей, Мира», — сказала она. Мира бесстрастно посмотрела на нее. «Ты танцуешь лучше Руми. Не могла бы ты мне помочь?» Мира ухмыльнулась. (Она танцевала лучше Руми. Она быстрее выучила хореографию. Она лучше двигалась, ее движения были более четкими. В то время как Руми явно мучилась над каждым движением, Мира была хороша. Талантлива. От природы.) «Только если ты поможешь мне с вокалом», — сказала Мира. Её соседка по комнате ухмыльнулась, как акула. «Договорились». Это была не дружба. Но это было полезно.

***

Она хотела вернуться домой. Но она этого не сделала. (Это был ад. Но не хуже, чем в доме ее родителей.) Это было так много слоёв дерьма. Она больше не узнавала себя в зеркале. Она питалась объедками. Она чувствовала себя слабой. Она теряла вес, и её за это хвалили. (У нее выпадали волосы. Менструации уже прекратились.) (Каждый раз, выходя из душа, она бросала взгляд на свое отражение.) («Не плачь, — шипела она себе. — Не сломайся».) Она пробыла там всего полгода. А Руми все еще ее злила. Она не разговаривала. Никогда. Ни с кем. Если только это не было на репетиции и это было необходимо. Или по сценарию. Она, черт возьми, все остальное время изображала что-то невнятное. («О, да, нет, я не думаю, что она сказала хоть слово кому-то из других стажеров с тех пор, как ей исполнилось двенадцать. Она так думает, что она лучше всех нас», — сказала одна из ее соседок по комнате.) (Мира старалась не думать о последствиях пребывания в этом аду...) (Сколько времени? Год? Два?) (Господи, сколько лет было Руми?) Мира не думала об этом. Она не позволяла себе думать об этом. Она отказывалась думать об этом. А потом- «Она все еще не добивается никакого прогресса?» Мира замерла. (Обычно тренера не говорили о них в пределах слышимости обучаемых. По крайней мере, во время аттестаций.) (Но иногда они забывали о существовании стажеров.) Мира прислушалась. На всякий случай. (Все, что даст ей преимущество перед конкурентами.) «Нет», — вздохнул другой тренер. «Она достаточно хорошо имитирует слова и может запомнить реплики, которые мы ей даём, но…» Он оборвал себя со стоном. «Серьёзно, как она может быть дочерью Хины? Она далеко не так талантлива». Глаза Миры расширились. (Они оскорбляли золотую девочку? Боже мой, насколько же сильно она облажалась?) Первый тренер тоже застонал. - «Серьёзно. Прошло почти два года». - Он цокнул языком. «Полагаю, ничего не поделаешь. Это действительно мешает её продвижению, но, похоже, её группе понадобится кто-то другой, кто будет говорить по-английски». Второй тренер фыркнул: «Кстати, о головной боли. Хотя, думаю, это логично — Хина лучше справлялась с китайским, верно? Может, лучше попробовать её в этом направлении, посмотреть, как она справится». «Хм. Возможно. Селин была англоговорящей певицей из Sunlight Sisters. Похоже, было слишком надеяться, что Селин научит её чему-то стоящему». Мира была в шоке, когда тренера тронулись с места. Серьёзно, у Руми? Что-то не получается? Она даже не думала, что это возможно. (Она, конечно, на это надеялась. Маленькая Мисс Совершенство только и делала, что злила Миру тем, насколько она была хороша во всем.) (Но это не ощущалось как преимущество перед конкурентами.) (Это было похоже на трагедию.) (Мира это ненавидела.)

***

На следующий день у них была оценка. Или что-то вроде того. Их провели в холодную, стерильную комнату, полную камер. Каждому вручили сценарий. Большинство вопросов по Мире были на корейском. Некоторые – на английском. Два из них – на японском. (Мира хорошо владела японским языком. Это имело для нее смысл. По крайней мере, больше, чем английский.) Но она поймала себя на том, что её взгляд упал на Руми. Её сценарий выглядел иначе. Она смотрела на него, словно слова плыли перед глазами, и беззвучно шептала что-то. И Мире хотелось кричать. Потому что она знала: это не просто оценка. Как только камеры включатся, начнётся коммерциализация. Спонсоры. Инвесторы. Тестирование имиджа. Брендинг. Маркетинг. Они не были стажёрами. Они были продуктом. Все они. (И это был ад, но ее сердце все равно сжималось каждый раз, когда кто-то исчезал. Об этом никогда не говорили — им всегда говорили, чтобы они думали о своем будущем — но это было несправедливо.) (И что-то в сердце Миры подсказывало ей, что с Руми все иначе.) (Это все еще злило ее. Руми все еще злила ее.) Но она все равно подошла к Руми. (Ее соседки по комнате бросили на них обоих испепеляющие взгляды.) (Мира проигнорировала их.) Глаза Руми широко раскрылись, в них было заметно удивление и немного страх. Мира попыталась улыбнуться, но улыбка показалась ей враждебной, поэтому она отказалась от неё. «Э-э-э», — начала Мира и нахмурилась, глядя на свой сценарий. Руми ничего не ответила. «Мне… вам… нужна помощь? С… английским?» — прошептала она. Глаза Руми расширились ещё больше. Она напряглась и метнула взгляд на дверь, словно собираясь убежать. Мира поморщилась. - «Я просто… просто покажу тебе строчки, с которыми тебе может понадобиться помощь? Я не очень хорошо знаю английский, но… ты, наверное, услышишь, если я говорю неправильно, да? Или, если звучит правильно, ты можешь… э-э… подражать. Подражать мне? Может быть?» Руми сглотнула. Она продолжала смотреть на Миру. Мира нахмурилась. - «Господи, ну ладно. Мне так чертовски жаль, или что-то в этом роде». Она повернулась, чтобы уйти. Руми схватила ее за руку. «Извините», — беззвучно прошептала Руми. Она поморщилась. «Пожалуйста?» Мира не сходила с хмурого лица, но кивнула. Руки Руми дрожали, когда она указала на одну из строк. В: В чём главная сила вашей группы? О: Я думаю, что уязвимость — главная сила нашей группы. Мира моргнула, услышав предложение. «Господи Иисусе, Руми. Я же только что сказала, что не очень хорошо знаю английский. Что это вообще такое? Подготовка к SAT?» Руми просто моргнула. (Что-то в ее глазах потускнело.) Мира вздохнула. «…Ладно. Думаю , это… Боже, кто это написал? Шекспир? Э-э. «Вур-нух-рух-бух-лух-тиСлово "уязвимость" на английском звучит как vulnerability». Может быть. Не цитируйте меня. Она наблюдала, как Руми медленно произнесла это слово. Потом ещё раз. И ещё раз. Затем беззвучно произнесла всю фразу. «Я думаю, что вур-нух-рух-бух-лух-ти — это самая сильная сторона нашей группы». Мира откашлялась. - «Э-э. Ещё реплики?» В итоге они проработали весь английский сценарий Руми. А когда включились камеры, Мира уже запаниковала, потому что у нее не было времени выучить собственный сценарий. Её так бросили. И теперь она будет в долгах до конца жизни. (Хотя английские реплики Руми были просто чертовски глупыми.) («Мы не просто сверкаем — мы резонируем».) (Девочка, что?) («Наша синергия проистекает из общей жертвы».) (Она запнулась на этом слове, но улыбнулась, когда пришла в себя, как всегда чертовски безупречная — Мира была так зла — но также эта фраза заставляла компанию звучать как культ.) (Это так. 100%. Абсолютный культ. Но всё же — какой злой генеральный директор это написал?) («Мы больше, чем команда — мы сестринство».) (Ладно, да, это слово сложное. Но также… фу?) И вот настала очередь Миры. Она не улыбалась в камеру, в отличие от Руми. Она ухмыльнулась. (Она почти уверена, что в сценарии говорилось улыбаться. Но ее ведь и так выгонят, не так ли? Что ей было терять?) (Кроме того, она была на 70% уверена, что компания хочет представить ее как «снежную королеву» или что-то в этом роде.) Так что да, она ухмыльнулась. И она импровизировала свои реплики. Человек за камерой выглядел обеспокоенным. Хорошо. «Если бы вам пришлось описать себя тремя словами, какими бы они были?» Мира даже не замешкалась. - «Холодный. Резкий». Она посмотрела на парня, задавшего вопрос. - «Одноразовый». Она невинно наклонила голову. «Мне что, следовало сказать „трудолюбивый“ или что-то в этом роде?» В комнате уже было тихо, но казалось, что все перестали дышать. «Что отличает вас от других стажеров?» Она подняла бровь и пожала плечами, глядя в камеру. - «Я могу кружиться вокруг любого». Она заявила это как факт – и так оно и было. Она была, пожалуй, лучшей танцовщицей в группе. Не лучшей певицей, но определённо лучшей танцовщицей. И все это знали. Руководители за столом начали яростно записывать свои записи. «Что вы хотите сделать в первую очередь после дебюта в качестве айдола?» «Выложу селфи, чтобы доказать, что недоброжелатели неправы. Может быть, вздремну», — она улыбнулась так мило, как только могла. - «Ведь именно это я и должна сказать, верно?» Парень, задающий вопросы, колебался, нервно поглядывая на руководителей. Когда они ничего не ответили, он продолжил. «Каким идолом ты хочешь быть?» Она театрально вздохнула. - «Такого, что люди либо любят, либо ненавидят, либо пишут о них фанфики». Она ухмыльнулась, а затем подмигнула в камеру. - «Или всё сразу». Заговорил новый человек. «Можете ли вы представиться по-английски?» Чёртов английский! Она говорила медленно, чётко, но с лёгким намёком на сарказм. «Здравствуйте. Меня зовут Мира. Мне пятнадцать. Я люблю танцевать и ненавижу плюшевых зайчиков». (Она не ненавидела плюшевых зайчиков. Ей просто хотелось посмотреть, как дергаются руководители.) (И они это сделали.) Через мгновение она улыбнулась, но голос ее был бесстрастным, когда она добавила: «Пожалуйста, люби меня». «Что для тебя значит быть K-pop айдолом?» На этот раз она замялась, тщательно подбирая слова. - «Это значит делать всё возможное, чтобы остаться той, кого люди помнят. И всё время улыбаться». (Она не улыбалась. Она все еще ухмылялась. Должно быть, это было достаточно близко, верно?) (Она не хотела, чтобы ее исключили. Она ненавидела это место, но дом своих родителей она ненавидела еще больше. Она не хотела видеть разочарование на лицах своих родителей, когда ее исключат.) «Хотите ли вы что-нибудь пожелать своим будущим поклонникам по всему миру?» Ладно, это может быть забавно. Она повысила голос, отвечая, хотя её тон оставался безразличным. - «Я так сильно вас люблю! Пожалуйста, поддержите меня и купите все мои альбомы и мерч!» Удар. Затем, снова невозмутимо, она добавила: «Нет, правда. Пожалуйста. Мне больше некуда идти». Один из руководителей фыркнул. Двое других злобно на него посмотрели. «В чем твоя самая сильная сторона?» Она снова наклонила голову, захлопав ресницами. - «Я знаю, когда нужно держать рот на замке. И знаю, когда нет». Пауза. «Сейчас как раз тот самый случай». И еще один новый человек – ее учитель японского языка. «最近ハマっていることは何ですか？» [Перевод: Чем ты занимаешься в свободное время?] Хорошо. Хорошо, японский. Она могла говорить по-японски. «最近は……人助け？なんか知らないけど、それにハマってるっぽい。自分でもビックリだよ。” [Переведено: Судя по всему, помогаю людям. Как бы странно это ни было. Кто бы мог подумать?] Ее учитель моргнул, широко раскрыв глаза. «あなたの秘密の才能は何ですか？» [Перевод: Какой у тебя скрытый талант? ] «ダンスルーティンを８時間以内に全部覚えられる。２４時間あれば完璧にできる。内心、叫びながらだけどね。” - Она сделала паузу. - «……今も聞こえてる？最近は 無音で叫ぶ練習中。ちょっとうるさい？» [Перевод: Я могу выучить полную танцевальную программу менее чем за 8 часов. Я могу усовершенствовать её менее чем за 24. И все это время крича внутри. … Вообще-то, ты это слышишь? Я работаю над частью безмолвного крика. Слишком громко?] «Снято», — сказал один из руководителей. Мира ухмыльнулась. Ее учитель говорил медленно и недоверчиво. «それは俺が教えてきたことと違うよ。むしろ、授業では苦労してたじゃないか。» [Переведено: Это не то, чему я тебя учил. На самом деле, у тебя в классе были проблемы.] Мира хмыкнула. «自分でも勝手に勉強してるんだよね。おばさんみたいに話すより、普通の人みたいに話す方がちょっと楽なんだ。” [Переведено: Я тоже учусь самостоятельно. Мне будет немного легче, если я сосредоточусь на том, чтобы говорить как человек, а не как старая тетушка.] «О чем вы двое говорите?» — резко спросил один из руководителей. Мира подняла бровь, глядя на свою учительницу. «Ничего», — тихо ответила учительница. «Я спрашивала её про японский. Она говорит как родная». Руководитель нахмурился. «Вы уволены», — сказал ей один из руководителей. Она поклонилась и чопорно пошла обратно в строй. (Ну, если уж ее выгоняют, то она хотя бы сначала сделала заявление.)

***

Вернувшись вечером в свою комнату, она тут же начала паковать сумку — единственную, которая у неё была. (Её выгнали. Она знала, что её выгонят.) (Она не собиралась плакать. Это был вопрос времени.) (Она уже видела, как ее родители насмехаются над ней, называя ее разочарованием.) Ее телефон завибрировал, и ее сердце замерло. Они оповестили её через сообщение? Они даже не смогли посмотреть ей в глаза, когда сказали ей уйти? Она вытащила телефон из кармана. С этого момента вас переводят в комнату общежития 4B. Пожалуйста, заберите свои вещи в течение 24 часов. Дальнейшие инструкции будут предоставлены по прибытии. Какое-то время Мира просто смотрела на сообщение. И тут ее мозг очень услужливо сказал: «О, круто, они собираются сначала помучить меня». (И где-то в самой крошечной, еле бьющейся части ее холодного, мертвого сердца что-то прошептало: « Я все еще в игре».) (Она не знала, благословение это или проклятие.) Она схватила сумку и вышла из комнаты. (Тем временем ее мысли кружились. 4Б. Четвертый этаж.) (Четвертый этаж предназначался для экспериментальных подразделений. Почему ее отправили в комнату экспериментального подразделения?) (Это была шутка. Это должна была быть шутка. Не может быть, чтобы она проделала этот трюк во время съемок и получила за это повышение.) К сожалению, ответы на ее вопросы появились сразу же, как только она открыла дверь. Потому что, сидя на одной из кроватей — молчаливая, вечно молчаливая, и глядя на нее со смесью ужаса и — чертового благоговения? — — была Руми. Мира уронила сумку. «О, черт, нет».