«Наруто спасает мир, Нацука — терпит и осуждает»

Утро. Нацука проснулась от тупой, ноющей боли внизу живота. Открыла глаза, с тоской посмотрела на потолок и мысленно выругалась самым изощренным образом. Что за день такой... Ненавижу. Она нехотя поднялась, сходила в уборную, приняла душ и механически надела стандартное синее кимоно генина. Мысли текли вязко и неприятно, как будто продолжив вчерашний ночной монолог. На кухне она просто села за стол, уставившись в стену. Не хочу готовить. Не хочу есть. Не хочу вообще ничего. В итоге выпила прямо из пакета молоко, заев его парой сухих печений. Еда казалась безвкусной. Еще и эти грустные мысли ночью... И сон был мерзкий. Теперь и день такой же. Выбросив упаковку, она вышла на улицу. Солнце светило слишком ярко и навязчиво. По дороге встретила команду. Изуми уже взяла миссию — покрасить забор у стен квартала Учиха. — Меня не было, когда выбирали? — тупо спросила Нацука. — Ты опоздала на пять минут, — вежливо, но прямо констатировал Сай. — Сенсей сказала, что если ты придешь, присоединишься. — Ладно, — буркнула она, чувствуя, как раздражение накрывает с головой. Она сидела на скамейке, разведя краску в ведре, и смотрела, как Сай методично, словно закрашивая клеточки в блокноте, водит кистью, а Хироци делает это с пугающей, роботизированной точностью, без единой капли мимо. Как солнечно... И противно. И запах краски... вкусный? Ладно, это же не странно. Некоторым нравится запах краски или обычного хозяйственного мыла... В животе снова заныло. Она поморщилась. Нужно было купить лекарства... Ходить не хочу. Прошло два часа. Работа продвигалась с черепашьей скоростью, потому что Нацука почти не помогала, лишь изредка лениво проводя кистью по доске. — Осталось немного, потом можно отдохнуть, — ободряюще сказала Изуми, стирая каплю с щеки. Позже, когда они сделали перерыв, Изуми объявила: — На ближайшие несколько дней заданий D-ранга не будет. Мы выполнили их достаточно. Можно отдохнуть до той миссии С-ранга. Пусть каждый… одумается и подготовится. Нацука лишь кивнула, отойдя в сторону. Ей хотелось, чтобы все просто оставили ее в покое. И тут подошел Хироци. Его неизменная улыбка казалась сегодня особенно невыносимой. — Нацу-чан, твоя продуктивность сегодня составляет примерно 17% от обычной, — заговорил он своим ровным, аналитическим тоном. — Это может быть связано с гормональным дисбалансом. Судя по твоей позе и частоте касаний области живота, вероятность дисменореи — 84%. Рекомендую принять нестероидные противовоспалительные препараты. Оптимальная доза для твоего веса — — Хироци. — Голос Нацуки прозвучал тихо, но с таким ледяным, осколочным шипением, что даже Сай оторвался от своего онигири. — Заткнись. Она поднялась. Ее лицо было бледным, а глаза горели сухим, яростным огнем. — Твои проценты, твои расчеты и твои рекомендации по дозировкам мне до лампочки. Я не механизм для твоих диагностик. Иногда люди просто хотят, чтобы их оставили в покое. Понял? Или нужно перевести на язык статистики? Вероятность того, что я сейчас возьму эту кисть и воткну тебе ее в горло, если ты произнесешь еще одно слово про мои физиологические процессы, — сто процентов. Понятно? Тишина повисла густая, как краска. Хироци не перестал улыбаться, но его брови чуть приподнялись — единственный признак легкого удивления. — Нацука, — строго, но без гнева сказала Изуми, вставая между ними. — Достаточно. Хироци, твоя… забота… иногда выражается неудачно. Извинись. Хироци наклонил голову. — Приношу извинения, Нацу-чан. Я не учел эмоциональный фактор, усугубляемый болевым синдромом. Мое вмешательство было неэффективным. Это «неэффективным», а не «бестактным», добило ее окончательно. Она просто резко развернулась и пошла прочь. — Нацука, куда ты? — позвала Изуми. — Отдохнуть. Как вы и сказали. Она не пошла отдыхать. Она дошла до ближайшей безлюдной аллеи, развернулась и, стиснув зубы от боли и злости, сложила печать. «Клон тени!» Один, два, пять, десять… Двадцать теневых клонов материализовались вокруг. Они молча взяли ведра и кисти и в абсолютной, почти жуткой тишине ринулись к недокрашенному забору. Двадцать пар рук работали с бешеной скоростью. Шелест кистей, плеск краски — единственные звуки. Через час, когда команда вернулась после обеда, они застыли на месте. Забор был идеально выкрашен. Блестел свежей охрой. Ни одного пропуска. Ведра вымыты и аккуратно сложены у стены. А Нацука, бледная как полотно, стояла, прислонившись к дереву. На ее лбу выступил холодный пот от перерасхода чакры. — Зачем ждать, если можно сделать быстро? — сказала она хриплым голосом, глядя куда-то мимо них. — Я пошла. Раз не нужно больше… Не дожидаясь ответа, она повернулась и ушла, слегка пошатываясь. По дороге она зашла в аптеку, купила обезболивающее, потом домой. Есть не хотела. Она выпила таблетки, запив водой прямо из-под крана, дошла до своей комнаты и, не раздеваясь, повалилась на кровать. Боль медленно отступала, уступая место пустой, тошнотворной слабости. Она натянула одеяло на голову, свернулась калачиком и зажмурилась, пытаясь загнать обратно все мысли — и о вчерашней тишине, и о сегодняшнем гневе, и о завтрашнем страхе. Сон не приходил. Она просто лежала в полумраке, слушая, как стучит ее собственное сердце, и ждала, когда наконец подействуют таблетки. Вечер. Тишина, смешанная с усталостью и остатками боли, наконец убаюкала ее. Нацука уснула тяжелым, беспросветным сном и проснулась уже ближе к вечеру. Солнце клонилось к закату, окрашивая комнату в теплые, медовые тона. Головная боль и спазмы отступили, оставив после себя лишь легкую разбитость и странное чувство опустошения. Она полежала еще минут десять, слушая, как за окном кричат вечерние птицы, потом поднялась. Приняла душ, смывая с себя пот, пыль и остатки раздражения. Оделась не в форму, а в простое темно-синее кимоно — свое, не казенное. Вышла из дома, даже не заперев дверь на ключ. Ей просто нужно было куда-то двигаться. Проголодалась. Зашла в маленькое кафе на окраине торговой улицы, заказала булочку с корицей и чашку зеленого чая. Ела медленно, смакуя каждый кусочек, наблюдая, как за окном зажигаются первые фонари. Суета дня утихала, сменяясь спокойным вечерним потоком. Посидев еще немного, она вышла и неспешно пошла гулять, без цели, просто дыша прохладным воздухом. И вот, повернув за угол, она увидела его. Хироци. Он стоял у прилавка с овощами, внимательно изучая баклажан. В одной руке у него была плетеная корзинка, уже наполовину полная. Он выглядел… обычным. Не ниндзя, не странным гением, а просто парнем, который делает покупки. Эта обыденность была настолько неожиданной, что Нацука замерла на секунду. Ее первым импульсом было развернуться и уйти. Слишком свежи были воспоминания о утренней вспышке. Но он уже поднял голову. Его закрытые глаза, казалось, уставились прямо на нее. Легкая, неизменная улыбка тронула его губы. Он не помахал, не окликнул. Он просто отложил баклажан, вежливо поклонился продавцу и направился к ней той своей ровной, неторопливой походкой. Бежать было поздно и глупо. Нацука вздохнула и осталась на месте, скрестив руки на груди. — Нацу-чан, — произнес он, остановившись на почтительном расстоянии. — Вероятность нашей случайной встречи в этом районе в это время суток я оценивал ниже 5%. Приятная погрешность в расчетах. — Ты все просчитываешь, даже прогулки? — не удержалась она, но в голосе уже не было утренней злобы, лишь привычная усталая ирония. — Не просчитываю. Оцениваю. Это помогает структурировать реальность, — ответил он просто. Помолчал. — Твое самочувствие улучшилось? Эффективность обезболивающих препаратов, как правило, достигает пика через 1-2 часа после приема и длится 4-6 часов. С момента нашего утреннего взаимодействия прошло 8 часов 37 минут. Нацука снова почувствовала легкое раздражение, но на этот раз оно было слабым, больше похожим на фон. — Хироци… — начала она предостерегающе. — Я не спрашиваю с целью диагностики, — перебил он, и его голос на долю секунды потерял свою механическую ровность, став чуть тише. — Я спрашиваю, потому что… хотел убедиться, что причинённый мною дискомфорт не имел долгосрочных негативных последствий для твоего физического состояния. Это было бы неоптимально. Он говорил «неоптимально». Но в его словах прозвучало что-то иное. Почти как… беспокойство. Неуклюжее, выраженное на своем странном языке, но искреннее. Нацука разглядывала его. Его лицо было спокойным, улыбка — всё той же. Но в напряжении его плеч, в том, как он держал корзинку — чуть крепче, чем нужно, — она уловила неловкость. — Я… в порядке, — наконец сказала она, и ее собственный голос смягчился. — Просто… бывают дни. И не всегда хочется, чтобы их разбирали на составные части и анализировали. Понимаешь? Хироци задумался, слегка наклонив голову. — Мой метод обработки информации отличается от общепринятого, — произнес он после паузы. — Я это осознаю. Для меня разложение на части — способ понять целое. Но я… начинаю видеть, что для других это может быть похоже на… вторжение. А не на помощь. Я над этим работаю. Это было самое человечное, что она когда-либо слышала от него. — Ну… хорошо, что работаешь, — пробормотала она, глядя на фонарь через дорогу. — Ты поужинала? — спросил он вдруг, сменив тему с характерной для него прямой резкостью. — Булочку съела. — Булочка — это простые углеводы. Они дают кратковременный прилив энергии, но не насыщают надолго. Я купил рыбу и овощи. Если хочешь, могу приготовить ужин. Пропорции будут соблюдены. — Он произнес это с такой же деловой интонацией, с какой озвучивал проценты выживаемости, но в его предложении не было ни расчета, ни статистики. Была простая, хоть и коряво выраженная, забота. Нацука с удивлением посмотрела на него, потом на его корзинку. — Ты… приглашаешь меня на ужин? — Да. Это логично. Ты проголодаешься через час-полтора. Я буду готовить для себя. Приготовить на двоих — незначительное увеличение трудозатрат при положительном социальном эффекте. Она почти рассмеялась. «Положительный социальный эффект». Звучало как название отчета. — А если социальный эффект окажется отрицательным? — не удержалась она, играя с ним. — Тогда у нас будет эмпирическое подтверждение ошибки в моей модели взаимодействия, — серьезно ответил он. — Это тоже ценные данные. И в этот момент она поняла. Он не пытался быть нормальным. Он был таким. И его способ выражать заботу через логику и «оптимальные решения» — это не маска. Это он и есть. И, возможно, это даже… мило. В своем жутковатом, уникальном стиле. — Ладно, — сказала Нацука, и уголки ее губ дрогнули в слабой, но настоящей улыбке. — Только без лекций о калориях за столом. Договорились? — Условие принято, — кивнул Хироци, и его собственная улыбка, кажется, стала чуть теплее, чуть менее застывшей. — Мой дом в пяти минутах ходьбы. Следуй за мной. Он повернулся и пошел, не проверяя, идет ли она за ним. Но в его шаге появилась какая-то… уверенность. Нацука постояла еще секунду, глядя ему вслед, потом поймала себя на мысли, что ей действительно интересно, как этот странный человек готовит рыбу. И что, возможно, после всего этого дерьмового дня простой ужин с товарищем — это именно то, что нужно. Она сделала шаг, догоняя его, и впервые за долгое время тишина внутри нее не была такой гнетущей. Дом Хьюго Хироци. Дом оказался небольшим, но удивительно уютным. Чистые татами на полу, скромная токонома с икебаной, аккуратные полки с книгами. В воздухе витал слабый запах сандала и зелёного чая. Из кухни доносились ровные, размеренные звуки — Хироци уже приступил к делу. — Хироци, ты вернулся? — из соседней комнаты раздался мягкий, тёплый голос. — Да, мама. Я не один, — отозвался он из кухни, его голос прозвучал чуть громче обычного, но не изменив своей ровной тональности. В дверном проёме появилась женщина. Средних лет, с добрыми, немного усталыми глазами и тёмными волосами, собранными в простой узел. Она была одета в скромное, но опрятное кимоно. Её взгляд упал на Нацуку, и в нём мелькнуло лёгкое удивление, быстро сменившееся тихой, искренней радостью. — О, гости! Здравствуй, девочка. Проходи, пожалуйста. Я — Юри, мама Хироци. — Здравствуйте. Меня зовут Нацука. Я... товарищ Хироци по команде, — слегка поклонилась Нацука, чувствуя неожиданную неловкость. Она не была готова к встрече с мамой. — Нацука... Какое красивое имя, — улыбнулась Юри, жестом приглашая её в гостиную. — Хироци так редко приводит кого-то домой. Это очень мило с его стороны. Садись, пожалуйста. Он готовит? — Да, кажется, — Нацука опустилась на подушку у низкого стола. — Хорошо, значит, у нас с тобой есть время поболтать, — Юри села напротив, её движения были плавными и спокойными. Она разлила по чашкам уже заваренный чай. — Он... наверное, много о тебе говорит? Вопрос был задан с лёгкой, едва уловимой нотой надежды. Нацука взяла чашку, согревая ладони. — Обо мне? Нет... Он больше говорит о... статистике. Оптимальных методах ведения боя. Вероятностях. Иногда о свойствах растений или... анатомии. Юри тихо вздохнула, но улыбка не покинула её лица. Скорее, в ней появилась печальная нежность. — Да. Это на него похоже. Мой мальчик всегда мыслил... по-своему. Не как другие дети. Она отпила чай, глядя куда-то в пространство перед собой. — Его отец, мой муж, погиб на миссии, когда Хироци было пять. Для нашего клана... это было почти ожидаемо. Но для мальчика... Он замкнулся. Перестал играть с другими детьми во дворе. Целыми днями сидел с книгами, которые были ему не по возрасту. Помогал мне по хозяйству — так серьезно, будто это был его долг. Иногда мне казалось, что он пытался заменить отца... для меня. — Голос Юри дрогнул. — Он пошёл в Академию позже всех, в семь, — продолжила она. — Я думала, может, там... но нет. Он и там был странным. Говорил сложно, смотрел слишком прямо, не понимал шуток. Дети стали сторониться его. А он... он просто перестал пытаться. Ещё больше погрузился в книги, в свои схемы и расчёты. И его лицо... оно стало таким серьёзным, почти каменным. Как будто он забыл, как улыбаться. Нацука слушала, не перебивая. В её груди клубилось странное чувство — смесь понимания и тихой грусти. — Однажды, — голос Юри стал ещё тише, почти шёпотом, — я сказала ему: «Сынок, твоя улыбка... она у тебя мягкая и добрая. Попробуй улыбаться людям. Может, тогда они увидят, какой ты на самом деле. А если нет... ничего. Рано или поздно ты найдёшь друзей, которые смогут общаться с тобой, даже если вы будете разными. Которые примут тебя таким, какой ты есть»." Юри посмотрела прямо на Нацуку, и в её глазах стояли слёзы, но она всё так же улыбалась. — И знаешь что? Он послушался. На следующий день он пошёл в Академию... с этой улыбкой на лице. Сначала она была... немного неуклюжей. Слишком постоянной. Но для него это стало щитом. Способом показать миру, что он не опасен. Что он хочет... контакта. Пусть даже за этой улыбкой всё та же сложная, странная душа, которая думает процентами и логическими цепочками. Из кухни доносился ровный стук ножа. Юри вытерла уголок глаза. — Прости, что выгружаю на тебя всё это, милая. Просто... Я так редко вижу, чтобы он кого-то приводил. И чтобы он кому-то... готовил. Для него приготовление еды — это высшая форма заботы. Всё должно быть сбалансировано, полезно, оптимально. Это его способ сказать «ты мне не безразличен». Нацука опустила взгляд в свою чашку. Внезапно все его «проценты выживаемости» и «оптимальные дозировки» предстали в совершенно новом свете. Это был не холодный расчёт. Это был крик о помощи, общение на единственном языке, который он знал в совершенстве. Языке логики и фактов. А улыбка... это был мост, который он сам построил между своим внутренним миром и другими, пусть и получился он немного... неровным. — Он хороший товарищ, — тихо сказала Нацука, поднимая глаза. — Странный. Безумно странный. И иногда он бесит так, что хочется его придушить. Но... он всегда смотрит в суть. И старается помочь. По-своему. Юри рассмеялась — лёгким, счастливым смехом. — О, да. Он именно такой. Спасибо тебе, Нацука. За то, что... видишь его. Не просто странного гения, а его. В этот момент из кухни вышел Хироци. На нём был фартук, что выглядело сюрреалистично. В руках он нёс поднос с идеально нарезанной рыбой, тушёными овощами и двумя мисками риса. Всё было разложено с геометрической точностью. — Ужин готов, — объявил он. Его взгляд скользнул между матерью и Нацукой, и его обычная улыбка, казалось, на мгновение стала чуть менее напряжённой, чуть более... настоящей. — Надеюсь, пропорции питательных веществ будут удовлетворительны. Нацука встретилась с ним взглядом и впервые не увидела в этой улыбке ничего жуткого или наигранного. Она увидела просто Хироци. Странного, сложного, идущего своей дорогой. И того, кто, несмотря на всё, приготовил для неё ужин. — Выглядит... оптимально, — сказала она, и её собственные губы растянулись в лёгкую, непринуждённую улыбку. Юри смотрела на них, и в её усталых глазах светилось глубокое, безмолвное счастье. В этой скромной комнате, за простым ужином, царил редкий, тёплый покой. И Нацука, к своему удивлению, чувствовала себя... как дома. Так и прошло время. Ночь опустилась на деревню густой, бархатной синевой, усыпанной россыпью звёзд. Юри ласково предлагала остаться переночевать — «уже поздно, дорогая, да и Хироци волноваться будет» — но Нацука вежливо отказалась, поблагодарив за ужин и гостеприимство. Теперь она шла по спящим улицам Конохи одна. Фонари отбрасывали на землю длинные, дрожащие тени. Воздух был прохладным и чистым. Дом, милый дом, — подумала она без особой радости, но с лёгким чувством обретенного равновесия после тёплого вечера. Войдя в тихое, тёмное жилище, она замерла на пороге. Тишина снова встретила её, но на этот раз она не казалась такой враждебной. Просто... пустотой, которую нужно было чем-то заполнить. И что делать? Спать не хочу. Читать тоже. А опять погружаться в мысли не хочу... Может, правда, согласиться на миссию С-ранга? Интересно, как там ребята... Стоп. Не думать о них. Я так в тишине в депресняк уйду... Её взгляд упал на невзрачный деревянный ящик под низким столиком — импровизированную коллекцию кассет. Наруто, вечный энтузиаст всего «крутого и страшного», однажды на все свои сбережения купил кучу дешёвых фильмов у заезжего торговца. Большинство из них были откровенным трэшом, но брат впихивал их ей со словами: «Это же приключения, сестрёнка! Почти как наши!» С саркастической улыбкой Нацука вытащила наугад одну кассету. На этикетке кривыми буквами было выведено: «ПРИЗРАКИ ТЁМНОГО УЩЕЛЬЯ». Типичный низкобюджетный ужастик шиноби-эпохи, где «призраками» наверняка окажутся какие-нибудь ниндзя в простынях. Почему бы и нет? Хоть какое-то развлечение. Она села на диван, укуталась в плед, взяла яблоко и запустила старый VHS-проигрыватель. Прошёл час. Экран мигал дешёвыми спецэффектами, актёры переигрывали, а «жуткая» музыка больше напоминала звуки расстроенной кото. Когда финальные титры поползли вверх, Нацука выключила телевизор и сидела в полной темноте, доедая яблоко. Наруто, ты идиот. Сам же до жути боится призраков, зачем покупал эту ерунду? Теперь я не усну. И сама дура — зачем смотрела? Ладно. Приму тёплую ванну и пойду спать. Главное — не думать о фильме. Она так и сделала. Долгая, почти обжигающе тёплая ванна с запахом хвои (остатки снадобья, которое она когда-то варила для Саске от бессонницы) помогла расслабить мышцы, но не ум. Мозг, подлый предатель, уже цеплялся за самые нелепые моменты фильма. Закутавшись в мягкое, прохладное постельное бельё, она легла, плотно натянула одеяло до подбородка и зажмурилась. В доме стояла идеальная тишина. Слишком идеальная. И тут... скр-р-рып. Нацука замерла. Сердце ёкнуло. Это пол. Просто пол скрипит. Дом старый. Ш-ш-шорох. Где-то из глубины коридора. Ветер. Или... мышь. Да, точно, мышь. Тихий, едва уловимый стук. Как будто что-то мелкое упало на кухне. Вот он — момент, когда рациональный мозг отключается, уступая место древним, животным инстинктам. Все знания о физике, архитектуре и психологии испаряются, уступая место одной яркой, панической мысли: ПРИЗРАК. Она лежала, не дыша, зарывшись лицом в подушку. Каждая тень за окном казалась силуэтом в развевающемся саване. Каждый привычный ночной звук дома превращался в зловещий шёпот. Это призрак того таракана, которого я прибила тапкой на прошлой неделе. Он пришёл за мной с сородичами. У них теперь есть эфирные тела. Абсурд. Полный бред. Но что, если... Или это дух какого-нибудь предыдущего жильца, который умер тут от тоски по молоку? И теперь бродит, скрипя половицами, в поисках своей кружки... Или, может, это вообще не призрак, а самый настоящий лазутчик, который пробрался в дом, пока я была в ванной? И сейчас стоит за дверью спальни с кунаем... Мысли неслись вихрем, одна нелепее другой. Она пыталась бороться с ними, вспоминая спокойное лицо Юри, рациональные (хоть и странные) расчёты Хироци, даже глупую улыбку Наруто. Но воображение уже разыгралось. В конце концов, усталость и нервное истощение взяли своё. Сознание, измученное тревогами дня, страхами будущего и теперь ещё и дешёвыми кинопринцами, начало отключаться. Паника медленно растворилась в тяжёлой, ватной дремоте. Она уснула. Непросто, неспокойно, под шум собственного воображения, превратившего скрип дерева в шаги призрачного тараканьего легиона. А за окном тихо светила луна, и в Конохе, как всегда, было совершенно не до призраков.