mystery of the jungle.

Шаг. По земле, как будто бы, проходит вибрация, на грани с землетрясением. Ещё один. Животные замолкают, будто их и не было в этом тропическом лесу. Время замирает, оставляя лишь запах крови и смерти. Он здесь неспроста. Земли впитали в себя грехи. Вся эта территория принадлежит лишь одному племени – Гондо-Рова. Они уверены в себе и сельва благосклонно относится к любым их действиям. Каждый на этом участке страны Зимбабве знает, что хозяева здесь именно они, но само племя знает: не они здесь заправляют. Вождь здесь – лишь проводник. Чужакам не рады. Этноцентризм в крови, в них это взрастили. Не согласных не осталось на этих землях. — Kwedu kwaedza. Nguva yekufamba, – Шавира-Гондо выходит из своего убежища, скрытого от чужих глаз внутри скалы. Из большой пещеры с почти незаметным, крошечным входом, найти который может лишь тот, кто знает, где искать. Его уже заждались, все в ожидании предстоящей битвы, войны – которую вождь предрёк меньше суток назад. Никто не хочет чувствовать запах смерти вновь, но именно оно подсказывает о скором «выздоровлении». Опирается на скалу, облокачиваясь и слабо прогибаясь в спине, но, как только чувствует на себе несколько десятков заинтересованных взглядов и мгновенно выпрямляется. Ни у кого нет привилегии видеть слабость вождя. Тем более не сейчас, когда каждый юный или уже повидавший седину в своих волосах воин жаждет услышать воодушевляющую речь и почувствовать уверенность в том, что скоро закончатся страдания, что приходили по ночам со страхом и бессонницей. Вождь оглядывает своих соплеменников с гордо поднятой головой, перед этим мучительно зажмуривая глаза до белых бликов. Его народ пойдёт за ним в любую битву; все они такие же – самоотверженные, с неутолимой жаждой вернуть себе условия для «нормальной» жизни. Шавира сам воспитал большинство из них. Они словно его дети – стали маленькими версиями своего вождя, что выполняют его приказы безоговорочно. И разве можно ослушаться? Ни за что. Шавира-Гондо, словно воплощение всех богов, всё видит и слышит, за каждый проступок последует серьёзное наказание. Племя – одно из самых больших, что есть на землях страны Зимбабве – славится своим отсутствием сострадания, но никто и понятия не имеет, какие тайны скрывает такое враждебное поведение. Через что пришлось пройти им, их предкам и что придётся пережить их потомкам. Гондо-Рова – вот истинная опасность местности вблизи водопада Моси-оа-Тунья. Их тёмные тела расписаны белыми рисунками, что издалека напоминают просто разводы, но в каждом из них есть сакральный мотив. Каждая отметина – родимое пятно, шрам или белёсое изображение на смуглой коже – это длинная, местами чудовищная история из прошлого, не нашедшая иного выхода, кроме как навсегда остаться напоминанием о случившемся. Кости, вставленные в растянутые проколы по всему телу – начиная от мочек уха и заканчивая перегородкой носа; перья, украшают их шеи и пояса; каждый подбирает для себя подходящий наряд, который отображает сущность, показывает то, на что способен хозяин. В первых рядах стоят самые могущественные и сильные, это не первое их сражение. В их некогда сверкавших искрами глазах читается безнадёжность. Они уже бывали там, на поле битвы, с непониманием своих действий, но с чётким осознанием того, что это необходимость. Ради своего благополучия. Ради спокойствия семьи и племени. Любую вещь, наполняющую место обитания, каждый из них построил сам. Дома – это маленькие хижинки из папоротников и бамбука, обмазанные глиной, смешанной с песком. Их ветром не продувает, и они сохраняют тепло – то, что нужно для спокойной и уютной жизни. В теплицы, поля и ремесленные станки – каждый вложил себя. — Ishe Mukuru, chirongwa chezviito ndechei? – к вождю подходит мужчина средних лет. Всё его тело усыпано белыми рисунками, а бёдра прикрыты лишь кожей животного. По многочисленным украшениям ясно — он занимает высокое положение в племени, – Tese taungana, tagadzirira kurwisa vatorwa! Острые наконечники копий блестят, Гондо-Рова готовы к битве, потому что каждый из них знает – конец страданиям придёт, как только чужак кровью землю зальёт. Их заклеймили Бога – от этого не спастись и не сбежать. Уже пытались, не вышло. Лишь проклятье напоминало о том, что теперь на их судьбе мёртвым грузом лежит. Пока враг сельвы находится в пределах Зимбабве, Гондо-Рова забудет о покое и спокойной жизни. Мелодия барабанов нагнетающей музыкой проносится по всей территории, отражаясь на барабанных перепонках мелкой рябью. Она добавляет воинственного настроя и уверенности в получении желаемого. Даже природа готовится к их кровожадному плану. Боги ждут, когда их дети принесут им плоть и кровь чужаков. Облака закрывают всегда палящее солнце; серые тучи намекают о приближающемся дожде. Слишком часто эта часть Зимбабве стала видеть влагу. Каждый понимает, что это не к добру, но не смеет сказать и слова своей правительнице Судьбе. Только она решает, кому суждено жить на её территории. Гондо-Рова зубами выгрызли место под солнцем и до сих пор расплачиваются за все свои совершенные грехи. Сельва их оставила не просто так: она сделала их сторожами и охранниками, наделив ужасным недугом, от которого у каждого незнающего волосы дыбом встают. — Iwe, Ziso Rinopenya, uchaenda nevarwi vako nemaDaka Aoma, asi ini ndichaenda nevamwe vese nenyika dzaMweya. – громко кричит вождь, чтобы каждый услышал. Это не обсуждение плана действий, а безоговорочный приказ. Крики и возгласы пронеслись по взбудораженной толпе новобранцев. Они ещё не знают того, что их ожидает. Более старшее поколение, уже не выходящее на битвы, лишь вскидывают головы к небесам, молясь сохранить жизни большинства и минимизировать потери с обеих сторон. Последнее такое нападение случалось очень давно, они уже успели забыть, какую плату преподносят сами, за то что на землях этих спокойно живут. Большинство из молодых не застало того времени, а сейчас – самое время выйти из тени, показать, на что способно племя Гондо-Рова, что разгневало однажды богов.

***

— Куда ты меня ведёшь?! – уже выдохнувшись, Чонгук останавливается и вырывает свою руку из сильной хватки. Запястье ломит от сильного давления, и он потирает место второй рукой. Невыносимо. Как самая податливая овечка, побежал вслед за «незнакомым» человеком. О чём только думал? Мысли Гука бегают, прыгают и перебивают друг друга, создавая неутихающий гомон и шум, от которых начинается мигрень. Хочется найти на голове выключатель. Мозги словно кипят, головная боль резкими наплывами барабанит по черепной коробке. Лицо адски горит после этой долгой «прогулки»: когда мягкие и некогда приятные лианы во время пробежки оказались натянутой леской, что безжалостно хлестала по щекам, оставляя царапины. В уголках глаз Чонгука скапливаются кристаллики слёз, а лёгкие сдавливает от продолжительного быстрого бега. Он сейчас даже не понимает, где находится – не было времени, чтобы запоминать весь путь, что они проделали. Как оказалось, сельва может не только радовать, но и ранить. И физически, и душевно. Опасная, но такая притягивающая к себе. — Опасно.. Опасно.. – в полушепоте повторяет Тэхён, запуская пятерню в распустившиеся волосы, грубо оттягивая их и явно причиняя себе боль, – Опасно... — Да что опасного? Всего лишь птицы! – кричит Чонгук, не выдержав. Истерика медленно подкатывает комом к горлу; ещё немного, и его и вправду стошнит. Злость оставляет ожоги изнутри. Эмоции сменяются одна за другой. Быстро. Мозг не успевает подстроиться, и в моменте случается тот самый «щелчок», Чон просто медленно опускается по стволу небольшого дерева, усаживается на мягкую траву и смотрит вперёд. Наконец – в голове затишье. Но это не приносит облегчения. Тэхён отвлекается от своих повторений в истерическом припадке и садится рядом с Чонгуком, укладывая руку тому на плечо. От горячих пальцев он резко поднимает взгляд, что уже несколько секунд был устремлён прямиком в заросли папоротников. Чонгук заглядывает в чёрные, как ночное пасмурное небо, глаза, пытаясь найти ответы, которых нет. Так странно, но прикосновения успокаивают. Тэхён медленно переводит руку с плеча на шею, дальше – выше – и уже мягко массирует макушку подушечками пальцев, от чего Чонгук совсем расслабляется, обессилено раскидывая руки. Он чувствует, как высокая трава пробивается между фаланг и слабо щекочет, от чего на уста дёргаются в попытке изобразить улыбку. — Прости, не знаю, что на меня нашло, – шепчет виновато, не поднимая взгляд на Тэхёна, пока тот не переставая нежно поглаживает его голову, – Всё произошло так спонтанно, на меня накатили эмоции. Мне искренне жаль. Надеюсь, ты не будешь держать на меня зла. Сейчас ты единственный, кто понимает меня.., – Чонгук поднимает взгляд, и осознание, что его не понимают, приходит резкой болью в висках, – Точно. Ты не понимаешь. — Чонгук.., – движения руки останавливаются, привлекая к себе внимание, – Опасно. Нельзя. Тяжёлый вздох. Непонимание огромной стеной выстроилось между ними. Она всегда была, но сейчас.. стала чуть ли не осязаемой. Казалось, что её можно потрогать рукой и оценить прочность. Чонгук перекатывает на языке сладкий аромат какого-то переспевшего фрукта, обдумывая, как объяснить Тэхёну, что ему очень нужно вернуться в лагерь. — Мне надо обратно, Тэхён, – спокойно, на выдохе, процеживает он, смотрит в чужие глаза и надеется увидеть понимание, – Дом, назад. Пойми меня, пожалуйста. Ему не отвечают, лишь хватают за руку и тянут куда-то дальше, вглубь тропического леса. На секунду Чону кажется, что вот он – спасительный маршрут. Но спустя несколько десятков минут они оказывают не у водопада, от которого начался побег, а у странного навеса среди деревьев. Немного осмотревшись, Чонгук насчитывает около дюжины зелёных мартышек, которые также изучающе осматривают учёного. Тэхён привёл его домой. К себе домой. — Тэхён, ты меня не понял, – он хватается за плечи парня, который был выше него на голову, заставляет смотреть на себя. От резких движений вокруг раздаётся шипение и рокотание верветок, но не сейчас ему до них нет дела, – Отведи меня к воде. Вода. Куп-Куп. Свободной рукой Чонгук начал демонстративно, как бы, плескать водой в воздухе, а после – растирать тело, не касаясь себя. Лишь бы его поняли. Тэхён пристально следил за каждый движением, а после, натянуто улыбнувшись, надавил на плечи Чона, опуская того на траву. — Ждать. Чонгук, – Чонгуку самому показалось, что местному «Маугли» очень понравилось его имя; уж слишком часто тот стал его использовать. Усевшись поудобнее на траву, выбирать в этих условиях не приходилось, он решил, что лучше придерживаться правил Тэхёна, чем потеряться в джунглях или того хуже – быть съеденным каким-нибудь хищником. Чонгук смотрел, как новый знакомый, ловко перепрыгивая с лианы на лиану, скрылся в густых зарослях, оставляя его на попечение мартышкам. Те, понимая, что их друг не приведёт к ним кого попало, всё ближе подходили к новому человеку, касаясь его влажной одежды и волос. Они изучали его сейчас так же, как и он изучал их ещё вчера.

***

Из зарослей вечнозелёных растений показались тёмные тени, невидимые для обычного глаза, но они не смогли прятаться от пристального взгляда Хосока. Тот, от накатывающей волны паники, схватил за руку самого ближайшего к нему человека – капитана. Громко, как ему показалось, сглотнул и сделал шаг назад. Что за чертовщина? Былая прыть и агрессия вместе с сердцем убежала куда-то в пятки и теперь стучала импульсами в кончиках пальцев; ещё немного – и этот стук, казалось, пробил бы толстую кожу берцев. — Мистер Чон, что вы.., – начал было Капитан, но его прервал крик девушки, что бежала в их сторону со стороны сельвы. Теперь пара десятков глаз уставились туда же, куда и Хосок. Каждый всем своим нутром чувствовал, что приближается что-то нехорошее. А после случая ночью все были уверены, что это те самые аборигены, что ни за что теперь не отступят. Лимит милосердия и предупреждений был исчерпан – опасное племя перешло к действиям. Плачевным для лагеря. Повсюду послышались всхлипы и ругательства, а на корне языка почувствовалась желчь, которую издавал концентрированный смрад страха. Горло словно обмазали маслом, перекрывая путь к пищеводу и носоглотке. Чон открыл рот, не прекращая попытки жадно вдыхать воздух. — Капитан Лордгримм, со стороны саванны приближается вчерашнее племя, – немного тревожно начинает молодой, на вид ещё зелёный, военный, Хосок прежде встречался с ним – это и его первая экспедиция тоже. Но после он добавляет немного тише, тоже обращая свой взгляд в сторону джунглей, из зарослей которых начали выходить черные тени, – Их где-то тридцать... Сельва рокотала. На открытые плечи Чон Хосока упали первые капли отрезвляющего дождя. Он поднял голову к небу: чёрные грозовые тучи застилали небосвод. Сама природа помогала своим детям избавиться от надоедливых чужаков. Их силы неравны. Совсем. На их стороне – около десятка военных, добрая часть из которых впервые держит в руках автомат, и около двадцати пяти учёных, что тяжелее ручки ничего не поднимали. Хосок, конечно, и сам не может похвастаться какими-то виртуозными атлетическими способностями – всего лишь ходил в подростковом возрасте на тайский бокс, – но складывается ощущение, что приёмы здесь вряд ли пригодятся. А аборигенов... Если верить подошедшему лейтенанту, с одной стороны около тридцати, и со стороны сельвы прибывает всё больше и больше. Хосоку даже на мгновение кажется, что они не закончатся никогда. Паника охватывает, цепко обнимает своими колючими когтистыми лапами, сковывает словно самыми крепкими цепями. — Капитан! Лордгримм! – крик заставил мышцы руки, которую всё ещё удерживал Чон, напрячься. Они одновременно поворачиваются на источник звука, – Аборигены взяли нас в кольцо!

«... Не хмурь бровей

из-за ударов рока,

Упавший духом

гибнет раньше срока...»

Гулкое эхо в голове. Это конец. Отступать некуда. Неужели именно сейчас закончится его жизнь? Так глупо и нелепо. От кучки разгневанных неандертальцев. Какой же абсурд. — Хосок, без резких движений сейчас, – Лордгримм говорит тихо, но нужный человек стоит так близко, что слышит его без труда, – Обойди шатры и медленно перетяни учёных к палаткам у самых джунглей. У вас будет время, чтобы сбежать. На последней фразе капитан повернул голову в сторону Чона, который уже давно смотрел на него. В глубине зеленых, как сельва, глаз читалось отчаяние... и животный страх. То, что, казалось, невозможно было увидеть в глазах столько высокопоставленного военного. — Хорошо, – одними губами произносит Хосок, опуская взгляд и сильнее сжимая чужую руку, – Не геройствуйте слишком сильно, капитан, вам ещё учёных из джунглей вылавливать. Не дожидаясь ответа – хотя, кажется, и слова сейчас были ни к чему – Хосок разворачивается и медленно отходит к шатрам. Краем глаза он замечает, как капитан подзывает рукой военных и отдаёт им указания. На небе всё сильнее сгущались тучи; казалось, что сейчас ночь, а не раннее утро. Шаг. Ещё один. Он скрывается в коридоре шатров и переходит на бег. Ноги сами несут его к ближайшим шатрам, где сейчас должны были завтракать учёные. Все они уже толпятся у входа – тоже почувствовали приближающуюся угрозу. — Хосок? Где Чонгук? Я не могу его найти, – кричит Чимин, выходя вперёд. Хосок читает в его глазах страх – не из-за аборигенов, это беспокойство за друга. У Чона по нему сердце болит не меньше, – Что происходит? Кто кричал? Поток вопросов. Отвечать на них нет ни сил, ни времени. Напряжение иголками пробирается прямиком под ногтевую пластину и движется дальше – к сердцу. Хосок чувствует, что ещё несколько секунд, и оно совсем остановится, поэтому пора спасаться. Бежать как самым испуганным крольчатам. — Нет времени объяснять. Аборигены вернулись, и нам нужно срочно собирать всех учёных и убегать как можно незаметнее в лес, – на выдохе протараторил Хосок, хватаясь за запястье Пака, – Мне нужна твоя помощь, Чимин. Лишних вопросов никто не задавал. Уже было слышно крики на незнакомом языке, которые лишь сильнее нагоняли ужас; каждый боевой клич отдавался импульсов по всему телу, а сердце пропускало удар. Кончики пальцев рук немели. Среди неразборчивой речи пролетали и режущие душу возгласы отчаяния военных, и очереди пуль. Хосок лишь молится Богу, пока пересчитывает учёных, чтобы все были на месте и никто из военных не пострадал. Хоть головой и понимает, что требует о чём-то невозможном. Шёл первый. Он теперь – лидер. В груди невыносимо быстро билось сердце, пока он подгонял всех быстрее и как можно тише перебираться ближе к джунглям. Их встречали уже разгромленные шатры; воздух пропитался дымом, потом и кровью – горло щекотало. Аборигены уже побывали в этих местах. Местами лежали уже тела – не военных, а племени, – что не могло не радовать, хоть Хосок и не был терпим даже к чужим смертям. Но количество тех практически не создавало баланса между силами «Цивилизации» и «Детей Сельвы». Он остановился у самого входа в тропический лес, медленно впуская остальных учёных. Замыкающим в их цепочке выступал Чимин. Чон не мог описать, насколько его помощь сейчас неизмерима, поэтому лишь схватил его вновь за запястье, привлекая к себе внимание, и, с тоской посмотрев в глаза, коротко кивнул, мысленно благодаря. В ответ получил короткую улыбку одними уголками губ. Учёные – все до единого – оказались в тропическом лесу. Место, что кишело ядовитыми змеями и опасными хищниками, стало намного безопаснее, чем открытая местность. Только один Хосок так и остался между двух миров. Его взгляд его переместился на некогда, на первый взгляд, безопасный лагерь, от которого остались лишь руины. Большое количество аборигенов окружало медленно военных; те стояли спинами к друг другу, отстреливая подступающих неандертальцев. Тела падали один за другим, ряды редели, но, по ощущениям, меньше их не становилось. Изучив каждого, он наткнулся вхглядом на капитана Лордгримма. Когда-то невыносимого, ужасно раздражающего капитана. Сейчас он казался героем, таким, про которых пишут сказки и воспевают оды. Но что-то не укладывалось в его голове у Хосока, поэтому он лишь серьёзнее и пристальнее того начал осматривать того издалека. Лицо, выражающее страх и боль, было мокрое то ли от дождя, то ли от пота. Подрагивающий кадык от напряжения, местами порванная военная форма... Рука. В плече что-то торчало, но с такого расстояния было сложно рассмотреть. Хосок сделал шаг в их сторону и прищурился, пытаясь разглядеть. И рассмотрел. Наконечник стрелы. Копьё, видимо, обломали, и теперь из капитана торчал кончик наконечника и обломок дерева. Он и не понял, как маленькими шаги переросли в бег. Берцы тонули во влажном от дождя песке, а рука потянулась к небольшому ножу, которым Хосок ещё вчера перерезал лианы, чтобы очистить путь остальным учёным. Сейчас у него одна задача – спасти теперь ещё и военных. Пусть даже ценой своей жизни. Страх отошёл на второй план; сейчас учёный ощущал только одно – приливающий и бурлящий в венах адреналин. Дождь становился сильнее с каждой пройденной секундой. Это были не просто капли, это была белая стена, а гром грохотал так, что заглушал крики предсмертной агонии. Он не помнил, как перерезал глотки крайней линии подступающих аборигенов. Не осознавал, как пробивался прямиком к окруженным своим людям. Понимание происходящего пришло только тогда, когда в бок ударила сильная режущая боль, заставившая его остановиться. Из-под порезанной майки торчал странный топорик с крючком на конце, который и вонзился в нежную карамельную кожу. Чон поднял взгляд. На него смотрел только один человек – мужчина, внешний вид которого он запомнил на всю жизнь. Тот самый, что что-то кричал ему перед уходом вчера. Вождь аборигенов. Мужчина в черепом какой-то большой птицы на голове стал медленно подходить к нему. Время вокруг них остановилось. Лишь Чон Хосок, истекающий кровью из открытой раны, и вождь племени, идущий прямиком к нему, но слабо хромающий на левую ногу – это и зацепилось за внимание Чона. От учёного, что годы посвятил изучению прячущихся в зелени животных, невозможно что-то скрыть. Это шанс. Вероятнее всего, единственный, и Хосок сделает всё возможное, чтобы его не упустить. Вождь уже настиг его. С горделиво поднятой головой встал над Чоном, обнажая свои жёлтые и местами черные зубы. Зрелище не из приятных и Хосока точно бы стошнило, если бы не борьба за выживание в данный момент. В руке у аборигена – небольшое, на вид лёгкое, копьё, а нога точным ударом бьёт в левое плечо, заставляя упасть спиной на мокрую землю. Страх проникает под кожу вместе с прохладой песка, в который Хосок буквально впечатан. Здоровая стопа неандертальца с нажимом наступает на грудную клетку – чем и собирается воспользоваться учёный, вовремя вспомнивший, что в его руке всё ещё находится окровавленный туристический ножик, больше напоминающий кинжал. Удар рукой по ноге. Дикарь теряет равновесие, но не падает, а просто отступает на несколько шагов от Чона. Этого ему хватает, чтобы подняться и уверенно стоять на ногах. Окровавленный бок щипало, а по всему телу выступила испарина. Хосока ужасно начало лихорадить; нужно как можно скорее заканчивать всё это, иначе злодейка Судьба исполнит свой единственный долг. — Kufa kwako kuchanatsa mhaka dzedu. – вождь делает выпад вперёд, стараясь коснуться кончиком копья открытых участков кожи. У Хосока почти получается отклониться, но не очень удачно, из-за чего остриё прямым и точным движением разрезает одежду и оставляет достаточно глубокую рану на бедре. Хосок шипит, хватаясь за бок. Глаза наливаются кровь, полопались капилляры; злость подкатывает желчью к горлу. Корень языка начинает неприятно пощипывать. Поднимая взгляд на дикаря, он видит улыбку, что больше походит на звериный оскал. Внутри Чона проходит импульс; понимание, что этот человек – больше чем сумасшедший, приходит острыми покалываниями внизу живота. — Блядская сука, – не может сдержать эмоций Хосок, бросаясь разъяренно, забыв про боль, на вождя аборигенов. Страх, злость и бурлящий внутри адреналин затмили боль, работая как природный обезболивающий препарат, – Засунь свои дикарские речи своей мамаше в зад! В разные стороны размахивает ножом, стараясь как можно ближе приблизиться к отступающему вождю. Думает, что манёвр удался, когда оставляет на открытом предплечье порез – достаточно глубокий, судя по обильно выступающей крови. Расслабляется, что и является фатальной ошибкой для него. Секунда – и дикарь уже перенимает себе право управлять этим смертельным танцем. Вождь практически бросает в Чона свой странный топорик, как вдруг прекращается ливень, что до этого около получаса лил стеной. Это заставляет его и остальных аборигенов остановиться; словно по щелчку пальцев, один за другим стали смотреть в небо, на проступающие сквозь тучи лучи солнца. От столь странной реакции и Хосок замирает, краем глаза замечая и военных, что в шоке озираются по сторонам. Сельва своего «главного» ребенка не может в столь грозном настроении показать. Крик проносится гулким эхом. Птицы, что до этого, казалось, совсем испарились из джунглей, начали без криков взлетать в воздух, испуганные громким шумом. Несколько десятков пар глаз уставились на тропический лес, будто в ожидании чего-то или кого-то. — O Mhondoro Yesango.., – выкрикивает в пустоту вождь, одновременно с этим падая на колени и складывая ладони вместе, - Tatenda nekuchengetedza upenyu hwevana venyu. Taridzaiko basa ratinoita se basa redu. Проходит несколько секунд, прежде чем между деревьев показывается летящий силуэт. Хосока окутывает паника; он делает шаг назад и озирается в поисках капитана Лордгримма. Он сейчас – его единственная опора и поддержка. Находит: тот стоит, облокотившись на столб, что ещё недавно служил основанием для поставленного шатра. Чон делает медленные шаги, чтобы не привлекать внимание племени, что уподобились своему вожаку и пали на колени, перед каким-то «нечто» из джунглей. — Что за хуйня происходит? – первый прерывает тишину, хоть и шепотом, капитан, придерживая грязную ткань у кровоточащего плеча, из которого до сих пор торчит копьё. На лице у военного выступил пот, да и слова ему даются явно с огромным трудом, и его неслабо потряхивает – лихорадка, подмечает в мыслях Хосок, – Только что они все драли нам зад, а сейчас мирно стоят на коленях и что-то, блять, шепчут в лес. Хосок испытывает примерно такой же спектр эмоций, но боль в бедре и боку не дают ему и слова сказать, поэтому он лишь согласно кивает и падает на землю, облокачиваясь на тот же столб спиной. Всё тело ноет и лихорадит, кровоточащие раны ужасно жжёт, и невыносимая боль пелену настилает на глаза. Приближающаяся тень, что быстро приобретает силуэт человека, вырывает из своих мыслей. Сердце Хосока пропускает удар, и он задерживает дыхание на долю секунды, когда полностью нагой парень, на вид лет двадцати пяти максимум, словно кошка спрыгивает с лианы, приземляясь на ноги. Его длинные черные волосы развиваются на слабом ветру, а загорелая карамельная кожа купается в лучах солнца. Все взгляды устремлены на него, а сам он смотрит лишь на одного – вождя племени. — Mhondoro, tiri kufara nenyasha dzenyu dzamunotiratidza nadzo muchimiro chenyu chepamusoro, – вскрикивает вождь, лишь сильнее зарываясь лбом в мокрый песок. Нагой парень медленно подходит. От Хосока не остаётся незаметным его лёгкий мандраж всего тела, но лицо олицетворяет настоящую уверенность. Юноша сейчас напоминает какое-то божество, что спустилось с небес, чтобы остановить бессмысленное кровопролитие. Он медленно подходит к вождю и что-то говорит; Чон не слышит, но видит, как шевелятся его подрагивающие губы. Этого хватает, чтобы племя быстро поднялось и, злобно оскаливаясь, отправилось восвояси. Военных охватывается паника и непонимание, но мысль о возможной передышке радует слишком сильно. — Чонгук. Дом, – говорит Тэхён, смотря на Хосока, и делает жест, зовущий за собой. И, не дожидаясь ответа, уходит обратно в джунгли.