Сказки Востока

Следующие несколько дней пролетели в вихре государственных забот. Рано утром, едва муэдзин завершал свой призыв к молитве, я уже сидел в диван-хане, погруженный в кипы документов. Мирза Ага-хан оказался прав – казна была похожа на решето. Откупщики налогов, чувствуя ослабление центральной власти после смерти отца, будто испарились вместе с золотом, которое должны были доставить в столицу. Ко мне на аудиенцию один за другим являлись визири, военачальники и управители вилайетов. Каждый приносил свои проблемы, каждый требовал внимания и средств. Я слушал, задавал вопросы, пытался докопаться до сути. Меня поражало, насколько запущенной оказалась система управления. Отец предпочитал полагаться на интриги и страх, а не на эффективный бюрократический аппарат. Его правление было подобно роскошному, но ветхому ковру, где яркие узоры скрывали прогнившую основу. Одним из первых моих указов стал фирман о создании особой следственной комиссии под началом самого Мирзы Ага-хана. Ей поручалось провести ревизию финансовых потоков за последние пять лет и составить тот самый список нерадивых откупщиков. Я приказал не стесняться в методах – разрешалось применять давление и даже заключать под стражу наиболее злостных неплательщиков для дачи показаний. Это был мой первый опыт применения «железной руки», и я чувствовал, как от этого решения в воздухе повеяло холодом. Придворные, привыкшие к поблажкам, начали посматривать на меня с опаской. Но самой щекотливой и личной проблемой, нависшей над дворцом подобно грозовой туче, оставался вопрос о гареме покойного шаха. Согласно древнему обычаю, все наложницы и жены моего отца теперь переходили под мою опеку, и их судьба всецело зависела от моего решения. Эта мысль вызывала во мне странную смесь ответственности и глубокого дискомфорта. Эти женщины были частью жизни человека, которого я почти не знал, но чью кровь носил в себе. Наконец, на четвертый день моего правления, когда самые неотложные финансовые распоряжения были отданы, я не мог больше откладывать. После утреннего дивана, где вновь обсуждалось бедственное положение Шираза и варианты помощи пострадавшим, я остался наедине с главным евнухом гарема, Хаджи-ага. Это был пожилой, тучный мужчина с лицом, напоминающим высохшую грушу, и пронзительными, словно буравчики, глазками. Он служил при моем отце более тридцати лет и, казалось, был хранителем всех тайн этих запретных стен. — Хаджи-ага, — начал я, отодвинув от себя свиток с отчетом, — час пробил. Нам надлежит определить судьбу обитательниц гарема моего отца. — Слушаю и повинуюсь, Сахибкиран, — его голос был густым и медовым, вышколенным долгими годами лести и послушания. — Гарем покойного Повелителя Правоверных насчитывает сто сорок семь женщин. Из них законных жен – четверо. Остальные – наложницы различного статуса. — Укажи сначала на тех, кто имел от Шахиншаха детей, — попросил я. Хаджи-ага почтительно склонил голову. —К сожалению, о, Венец Вселенной, кроме тебя, у покойного Повелителя не осталось сыновей, кои бы дожили до зрелых лет. Воля Аллаха неисповедима. Были еще две дочери от наложницы из племени каджаров, но обе скончались от оспы в младенчестве. Это подтверждало то, о чем я и так знал. Я был единственным выжившим наследником мужского пола. Это упрощало династическую ситуацию, но делало положение гарема еще более шатким. У этих женщин не было сыновей, которые могли бы их защитить. — Хорошо, — кивнул я. — Составь для меня список. Раздели всех женщин по трем категориям. В первую включи тех, кто желает вернуться к своим семьям. Им будет выделено приданое из казны, дабы они могли найти себе достойную партию или жить в достатке. Во вторую – тех, кто пожелает остаться под сенью дворца. Они будут переселены в покои Старого Сераля и получат пожизненное содержание. И в третью… Я замолчал, подбирая слова. Хаджи-ага смотрел на меня с немым вопросом. — В третью включи тех, кто… кто был особенно близок моему отцу и, возможно, пожелал бы разделить его участь и последовать за ним в иной мир, дабы служить ему и на том свете. Глаза главного евнуха расширились от ужаса. Обычай сати, когда вдова добровольно всходила на погребальный костер мужа, в нашей традиции не практиковался, но были иные, более изощренные способы «сопровождения» правителя. Отец мог приказать похоронить с собой любимых наложниц, или же те, лишенные его покровительства, предпочитали добровольный уход из жизни позору изгнания. Я видел, как рукопись в руках Хаджи-аги задрожала. — О, Повелитель! Такой… такой список… я не смею даже… — Составь, — прервал я его, и в моем голосе впервые прозвучала сталь, унаследованная от отца. — Я не говорю о принуждении. Я хочу понять их истинную волю. Дай им знать, что тот, кто изберет этот путь, будет похоронен с величайшими почестями, как подобает верной спутнице Шахиншаха. Но также дай им знать, что мое сердце склоняется к милосердию, и тот, кто изберет жизнь, будет прощен и обеспечен. — Слушаюсь, Сахибкиран, — прошептал он, и я понял, что слух об этом разговоре мгновенно облетит все уголки гарема, сея и страх, и надежду. --- Аудиенции продолжались. После Хаджи-аги ко мне явился командующий корпусом кызылбашей, Амир-хан, с докладом о состоянии армии. Картина, которую он нарисовал, была безрадостной: устаревшее вооружение, разложившаяся дисциплина, казна, месяцами не выплачивавшая жалованье солдатам. Он настаивал на срочных дополнительных ассигнованиях, но, выслушав его, я твердо отказал. — Нет, Амир-хан. Сперва – Шираз. Сперва – голодные и бездомные. Армия подождет. Пересмотри расходы, оптимизируй численность. Я не нуждаюсь в стотысячном войске, если половина из него существует лишь на бумаге, а вторая готова взбунтоваться из-за задержки жалования. Представь мне план реформы. Мы создадим новую, меньшую, но лучше обученную и экипированную армию. Амир-хан, грузный мужчина с седыми закрученными усами, покраснел от возмущения, но спорить не посмел. Он вышел, громко цокая языком, и я понял, что нажил себе еще одного могущественного врага. К полудню я чувствовал себя выжатым, как лимон. Мысли путались, в висках стучало. Я приказал подать мне крепкий чай и вышел в небольшой внутренний садик, прилегавший к моим покоям. Здесь, среди журчащего фонтана и кипарисов, я надеялся найти минутку покоя. Возле айвана, под тенью виноградной лозы, стоял тот самый инженер, Эрик. Он смотрел на струи фонтана, и его маска, белая и безжизненная, казалась частью дворцового декора. Увидев меня, он немедленно выпрямился и склонился в низком поклоне. — Не тревожься, — махнул я рукой. — Продолжай наслаждаться прохладой. Он молча кивнул, но расслабиться уже не мог. Я сел на каменную скамью неподалеку и закрыл глаза, вдыхая аромат роз. Тишина, однако, была недолгой. — Повелитель, — раздался его низкий, бархатный голос. Он говорил так тихо, что слова едва долетали до меня. — Я… составил некоторые расчеты. Касательно Шираза. Я открыл глаза. Он стоял в нескольких шагах, держа в руках свернутый в трубку лист бумаги. — Продолжай. — Восстановление мечети Шах-Черах и медресе Хана силами только местных мастеров займет годы. Но если применить новые методы… использовать механические лебедки для подъема камней, усовершенствовать конструкции фундаментов… я полагаю, сроки можно сократить вдвое. Я начертил схемы. Он неуверенно протянул мне свиток. Я развернул его. Передо мной лежал не грубый эскиз, а изящный, выполненный тонкими линиями чертеж какого-то сложного механизма с блоками, рычагами и противовесами. Рядом были расчеты, цифры, формулы. Почерк был удивительно четким и красивым. Я смотрел на чертеж, а потом на него. За этой уродливой маской скрывался не просто палач или музыкант, но и блестящий ум. — Это… впечатляет, Эрик, — сказал я искренне. — У тебя есть дар. Он опустил голову, и его плечи слегка дрогнули, будто от неожиданной похвалы. — Ты представил это визирям? — Нет, Повелитель. Они… не стали бы слушать. Он был прав. Для моих сановников он был всего лишь уродливой диковинкой, игрушкой покойного шаха. — Хорошо. Оставь эти чертежи у меня. Я изучу их и дам соответствующие распоряжения. И… — я запнулся, подбирая слова. — Если у тебя есть еще идеи, что может помочь стране – будь то машины для возведения зданий или улучшения для ирригационных каналов – приходи ко мне в любое время. — Слушаюсь, Сахибкиран, — он снова поклонился, и на сей раз в его поклоне было чуть меньше страха и чуть больше уважения. Он удалился бесшумно, как тень. Я остался сидеть со свитком в руках, чувствуя странное утешение. В этом дворце, полном льстецов и интриганов, я, кажется, нашел одного человека, который говорил со мной на языке фактов и расчетов, а не лести и страха. Вечером того же дня, когда я собирался удалиться в свои покои, ко мне снова явился Хаджи-ага. На этот раз его лицо выражало не страх, а скорее озадаченность. — Сахибкиран, я выполнил твое повеление. Список… составлен. Он протянул мне несколько листов тонкой, душистой бумаги. Я пробежал глазами по колонкам имен. Большинство женщин изъявили желание остаться под опекой дворца – жизнь в Старом Серале, хоть и была заточением, все же гарантировала безопасность и достаток. Около тридцати, в основном молодых наложниц, не успевших глубоко увязнуть в придворной жизни, попросили отпустить их к семьям. И затем я увидел третью колонку. В ней было всего одно имя. «Фатима-ханум, дочь Мирзы Юсуфа, визиря из Исфахана». Я поднял взгляд на Хаджи-агу. —Только одна? — Да, о, Повелитель. Фатима-ханум… она была любимой наложницей покойного Шахиншаха в последние пять лет. Говорят, ее пение могло усмирить его самый яростный гнев. После его кончины она не прикасается к пище, дни и ночи проводит в молитве. Она умоляет о возможности последовать за своим повелителем. В горле у меня встал ком. Я не ожидал, что кто-то действительно добровольно изберет смерть. Эта женщина, чьего голоса я никогда не слышал, вдруг предстала передо мной не как безличная единица в списке, а как живой человек, охваченный горем и, возможно, отчаянием. — Она… уверена? — спросил я, и мой голос прозвучал слабее, чем я хотел. — Кажется, да, Ваше Величество. Она непреклонна. Я отложил список. Приказ о ее ритуальном самоубийстве был бы простым решением. Это соответствовало бы древним обычаям, возвысило бы ее статус до легенды и показало бы мою приверженность традициям. Но мысль о том, чтобы подписать смертный приговор женщине, которую я даже не видел, вызывала во мне тошноту. — Нет, — тихо сказал я. — Этого не будет. Хаджи-ага замер в изумлении. — Но, Повелитель… обычай… ее воля… — Моя воля – выше, — перебил я его, и на сей раз в голосе не было и тени сомнения. — Я не нуждаюсь в кровавых жертвах, чтобы утвердить свою власть. Передай Фатиме-ханум, что ее преданность трону тронула мое сердце. Но служить моему отцу она может и молитвами. Она будет переселена в самые лучшие покои Старого Сераля. Обеспечь ее всем необходимым. Пусть она живет там в почете и уединении, посвятив себя памяти Шахиншаха. Ее самоотверженность будет вознаграждена жизнью, а не смертью. Лицо Хаджи-аги выражало целую гамму чувств: непонимание, страх перед нарушением традиции, и, возможно, крошечную искру облегчения. — Да будет так, как ты повелел, о, Падишах! — он повалился в ноги. — Твое милосердие безгранично! Когда он ушел, я долго сидел в одиночестве. Я только что отменил многовековой обычай. Одним словом изменил судьбу человека. Придворные наверняка будут шептаться. Одни назовут меня слабым, другие – мудрым. Но в тот момент я чувствовал лишь глубочайшую усталость и странное, горькое удовлетворение. Бремя власти заключалось не только в том, чтобы карать, но и в том, чтобы миловать. И в своем первом серьезном столкновении с жестокостью прошлого я, кажется, сделал правильный выбор. Я подошел к окну. Над шахским арком поднималась луна, окутывая серебристым светом купола и минареты. Где-то в этих стенах была женщина по имени Фатима-ханум, которая готовилась к смерти, и теперь ей предстояло научиться жить заново. А за стенами дворца лежала огромная, ждущая страна. Завтра снова предстояло работать с диваном, разбираться с откупщиками, утверждать чертежи Эрика, принимать послов. Бесконечная вереница дел. Но сегодняшний день был прожит не зря. Один человек был спасен. И для начала этого было достаточно. Я глубоко вздохнул, чувствуя, как тяжесть первых дней правления понемногу сменяется твердой, холодной решимостью. Правление Азата только начиналось. Прошло несколько недель. Мои дни были заполнены до краев, словно кувшин, в который пытаются влить воду целого родника. Решение о судьбе гарема, встреченное поначалу с ропотом, в конечном счете укрепило мою репутацию среди определенной части двора. Меня стали называть «Милостивым», «Справедливым». Лесть была сладка, но я старался не прельщаться ею, помня о том, что под тонким слоем позолоты на стенах дворца скрывается грубый камень. Работа в диван-хане стала моим убежищем. Цифры, отчеты, проекты фирманов – все это было конкретно, осязаемо, лишено двусмысленностей придворных речей. Комиссия Мирзы Ага-хана работала усердно: несколько самых жадных откупщиков были арестованы, их имущество конфисковано в казну. Это не решило всех финансовых проблем, но стало грозным предупреждением для остальных. Поступления из провинций понемногу возобновились. Первые средства уже были направлены в Шираз. Туда же отправилась группа инженеров, включая того, чьи чертежи я одобрил. Мы начали с восстановления водопроводов и раздачи продовольствия. Я ежедневно требовал от курьеров донесений, вникая в малейшие детали. Эта работа приносила странное утешение. Она была доказательством того, что я могу что-то изменить, что моя власть – не просто церемониальный титул. Одним из самых сложных решений стала судьба военной реформы. Амир-хан, командующий кызылбашами, представил мне раздутый, неподъемный для казны план. После долгого и напряженного разговора, в ходе которого он то угрожал, то умолял, я своим фирманом утвердил создание нового, отдельного корпуса – «Низам-и Джедид», «Нового порядка». Он должен был быть меньше, но лучше обучен и вооружен современными ружьями, закупленными у османов. Командиром я назначил не Амир-хана, а одного из его молодых и способных офицеров, лояльного лично мне. Это был рискованный шаг, сеющий раскол в армии, но я понимал, что продолжать кормить прогнившую, неэффективную структуру – значит обрекать страну на поражение в будущей войне. И вот, в один из таких дней, заполненных до предела государственными заботами, когда я уже начал верить, что нашел свою опору и ритм, случилось то, что обрушило все мои хрупкие построения. Был поздний вечер. Я только что отпустил последнего визиря, обсуждая планы по ремонту караван-сараев на Великом шелковом пути. В камине догорали угли, отбрасывая дрожащие тени на стены, затянутые тисненой кожей. Я потягивал остывший чай, чувствуя приятную усталость в теле и ясность в мыслях. Казалось, я наконец-то начинаю управлять этим громоздким кораблем под названием «империя». Тишину нарушил тихий, но настойчивый стук в дверь. Это был не обычный час для аудиенций. На пороге стоял бледный, как полотно, Хаджи-ага. Его тучное тело дрожало, а в глазах читался такой ужас, что моя усталость мгновенно испарилась, уступив место ледяному предчувствию. — Сахибкиран… — его голос сорвался на шепот. — Произошло… непоправимое. — Говори, — приказал я, и мой собственный голос прозвучал глухо. — Фатима-ханум… — он заломил руки. — Ее нашли… в своих покоях. Бездыханной. Воздух вырвался из моих легких, словно от удара. Комната на мгновение поплыла перед глазами. — Как? — единственное, что я смог выдавить из себя. — Яд, Повелитель. Она… она припрятала его. В своей шкатулке. Служанка говорит, что в последние дни она была странно спокойна. Почти умиротворена. Она молилась, затем отпустила всех и легла отдохнуть. Когда служанка зашла ее будить к вечерней молитве… она была уже холодна. Рядом на столике лежала… записка. Для тебя. Он дрожащей рукой протянул мне крошечный, свернутый в трубочку клочок бумаги. Я взял его. Он был таким легким, невесомым, но в моей руке он будто весил сто пудов. Я развернул его. Почерк был изящным, тонким, но линии были уверенными, без дрожи. «Моему Повелителю, Шахиншаху Азату, да продлит Аллах дни его правления. Твоя милость была солнцем, осветившим мою последнюю тьму. Ты даровал мне жизнь, о которой я не просила. Ты предложил мне уединение, в котором нет утешения, и почет, который для меня – горькая насмешка. Мое сердце принадлежало твоему отцу. Оно ушло вместе с ним в холодную землю. Ты оставил мне лишь пустую оболочку, обязанную дышать, есть и спать в золотой клетке, в то время как душа моя уже давно парит рядом с ним. Ты поступил как милосердный правитель. Но милосердие, предложенное невпопад, может быть мучительнее самой жестокой казни. Ты лишил меня чести разделить участь моего господина. Ты лишил меня смысла. Не вини себя. Ты молод и, я верю, желаешь добра. Но пойми: иногда смерть – это не наказание, а дар. Последний акт верности. Последняя возможность сохранить свое «я» в мире, где женщина – всего лишь тень мужчины. Прости меня, что я отвергаю твой дар. Но я выбираю свой путь. Пусть мой уход станет для тебя уроком, о, Падишах: нельзя силой даровать жизнь тому, чье сердце уже умерло. И нельзя править, исходя лишь из собственных представлений о благе, не видя истинных сердец тех, кем ты правишь. Да хранит тебя Аллах. И да простит мне мой грех». Я перечитал записку еще раз. И еще. Каждое слово впивалось в сознание, как отравленная стрела. «Милость, предложенная невпопад». «Не вини себя». «Нельзя силой даровать жизнь». «Ты лишил меня смысла». В ушах зазвенела оглушительная тишина. Я не чувствовал ни гнева, ни печали. Лишь полную, всепоглощающую пустоту. Огромную, как пустыня Деште-Кевир. Я пытался быть добрым. Я пытался быть мудрым. Я спас ее от варварского обычая. И что же? Я лишь продлил ее мучения и в итоге загнал в угол, из которого для нее был только один выход. Мое милосердие оказалось самой изощренной жестокостью. Я медленно поднял взгляд на Хаджи-агу. —Похорони ее с почестями. Рядом с мавзолеем моего отца. Как она и хотела. — Слушаюсь, Повелитель, — он выскользнул из комнаты, оставив меня наедине с грохочущей тишиной и этим крошечным клочком бумаги в моей руке. Последующие дни прошли как в густом тумане. Я продолжал делать все, что должен был. Заседания дивана. Подписание фирманов. Аудиенции. Но это был лишь автоматизм, движение марионетки. Я говорил, кивал, отдавал распоряжения, но мой разум был где-то далеко, заперт в тесной комнате с телом молодой женщины, которая предпочла смерть жизни, дарованной ею. Внутри меня все было выжжено дотла. Мысли, которые я так тщательно выстраивал, рухнули. «Милостивый»? «Справедливый»? Я был просто глупцом. Юнцом, возомнившим, что может переломить ход истории одним красивым жестом. Я не спас Фатиму-ханум. Я ее убил. Своим высокомерием. Своим непониманием. «Если меня смогла сломить одна такая смерть… один такой провал… то что будет дальше?» – эта мысль стала навязчивой, преследующей меня даже во сне. «Страну разрывают на части голод, коррупция, угроза войны. Придут известия о тысячах погибших от голода или в сражении. Придется принимать решения, которые обрекут на смерть десятки тысяч. Смогу ли я? Неужели я, Азат, чье сердце разрывается от одного самоубийства наложницы, способен нести бремя короны? Нужен ли Персии такой правитель – слабый, сомневающийся, размягченный?» Я перестал выходить в сад. Перестал слушать музыку. Даже вид богато накрытого дастархана вызывал у меня тошноту. Я был парализован этим открывшимся мне бездонным океаном человеческого страдания и непонимания, в котором мое добро намерение стало просто еще одной волной, утопившей того, кого я пытался спасти. Придворные, конечно, заметили перемену. Шепоты стали громче. Взгляды – более оценивающими. Я видел, как Мирза Ага-хан с беспокойством смотрел на меня во время дивана, когда я подолгу молчал, уставившись в одну точку. Я видел скрытую усмешку в глазах Амир-хана. Мое царствование, едва начавшись, уже дало трещину, и хищники почуяли кровь. Апатия длилась больше недели. Государственная машина, запущенная моими прежними указами, по инерции продолжала работать, но нового импульса, новой воли она не получала. Дела начали буксовать. Я стал откладывать принятие сложных решений, ограничиваясь рутинными подписями. Дворец, некогда наполненный энергией моих преобразований, начал погружаться в то самое оцепенение, что царило при моем отце. Перелом наступил совершенно неожиданно и с той стороны, с которой я его меньше всего ждал. Однажды утром, во время очередного заседания дивана, где я механически кивал, почти не слыша докладов, в зал без предупреждения ворвался гонец. Он был покрыт пылью и потом, его одежды были в клочьях, а в глазах стоял животный ужас. Он рухнул на колени перед моим троном, едва успевая перевести дух. — Повелитель! Вести из Хорасана! Дурные вести! Лень и апатия мгновенно испарились. Все мое существо насторожилось. Хорасан – восточная провинция, граничащая с землями, над которыми витал призрак афганских мятежей. — Говори! — мой голос, хриплый от многих дней молчания, прозвучал громко и властно. — Эмир Герата… Абдулла-хан… он поднял мятеж! — гонец выдохнул, с трудом ловя воздух. — Он объявил себя независимым правителем! Его войска… они захватили пограничные крепости в Серахсе и Турабдате! Наместник, твой двоюродный дядя, Мирза Карим… он… — гонец замолча, глотая слезы. — Он что?! — я встал с трона. В зале замерли даже дыхания. — Он убит, Повелитель! Предательски зарезан во время переговоров! Голову его на пике выставили на стенах Герата! Абдулла-хан шлет тебе, о, Падишах, послание. Он называет тебя «мальчишкой», «недостойным трона Каджаров», и говорит, что придет сам, чтобы «научить тебя править»! В зале повисла гробовая тишина. Затем ее разорвал взрыв возмущенных и испуганных голосов. Визири заговорили все сразу, их лица исказились паникой. Амир-хан, бледный, но с загоревшимся в глазах странным огоньком, шагнул вперед. — Я же говорил! Я говорил, что нельзя ослаблять армию! Теперь этот афганский шакал почуял слабину! Нужно немедленно собирать все войска! Бросать все на восток! Хаос нарастал. Я стоял и смотрел на эту картину: перепуганные старики, военачальник, видящий в кризисе возможность для реванша, и призрак войны, встающий на восточных рубежах. И посреди этого хаоса я вдруг ощутил не страх, а странное, ледяное спокойствие. Мысль о Фатиме-ханум, о ее смерти, о моих терзаниях вдруг отступила, будто ее сдуло порывом ветра. Она не исчезла. Нет. Она просто заняла свое место. Место личной трагедии, личной боли. А передо мной сейчас была трагедия государственная. Гибель родственника. Унижение короны. Угроза распада страны. «Если меня смогла сломить одна такая смерть, то что будет дальше?» И тут я понял. Ответ был не в том, чтобы избегать боли. Ответ был в том, чтобы принять ее. Принять как часть бремени. Смерть Фатимы-ханум была моим первым, горьким уроком. Уроком в том, что я не всесилен, что мои действия имеют непредсказуемые последствия, что добрые намерения – не панацея. Но этот урок не должен был парализовать меня. Он должен был закалить. Я не мог позволить себе роскошь апатии. Пока я упивался своими сомнениями, враги моей страны уже обнажили кинжалы. Я медленно поднял руку. Шум в зале мгновенно стих. Все взоры устремились на меня. В этих взглядах был страх, ожидание, надежда. — Тише, — сказал я, и мой голос прозвучал с новой, незнакомой им силой. Он был низким, ровным и не терпящим возражений. — Паника – оружие труса. А мы не трусы. Я спустился с возвышения трона и подошел к гонцу. Тот смотрел на меня широко раскрытыми глазами. — Ты хорошо служил своему Шахиншаху. Ты принес тяжелую весть, но весть, необходимую, как горькое лекарство. Иди, отдохни. Ты будешь вознагражден. Затем я повернулся к собравшимся. Я обвел их взглядом, задерживаясь на каждом лице – на испуганном Мирзе Ага-хане, на воинственном Амир-хане, на других. — Мирза Карим был моей кровью. Его смерть будет отомщена. Не словами, но делом. Абдулла-хан ошибается. Он видит перед собой не «мальчишку». Он видит перед собой Шахиншаха. И он узнает это. На своей шкуре. Я подошел к Амир-хану. —Ты хотел войну, Амир-хан? Ты ее получишь. Но не так, как ты хочешь. Мы не будем бросать все войска на восток, оголяя другие границы. Ты получишь под свое начало корпус «Низам-и Джедид». И два конных полка кызылбашей. Этого будет достаточно. — Но, Повелитель! — начал было он. — Этого мало! Нужно… — Этого будет ДОСТАТОЧНО, — перебил я его, и в моем голосе зазвенела сталь, от которой он невольно отступил на шаг. — Ты используешь новые ружья, новую тактику. Ты будешь действовать быстро и жестко. Твоя задача – не завоевать Герат, а нанести Абдулле-хану такое поражение, которое отобьет у него и у всех остальных охоту поднимать на нас оружие на ближайшие двадцать лет. Возьмешь его живьем – привезешь ко мне. Убьешь – привезешь его голову. Понял? Амир-хан, потрясенный и, кажется, даже восхищенный этой внезапной трансформацией, ударил себя в грудь. —Будет исполнено, Сахибкиран! — Мирза Ага-хан! — я повернулся к визирю финансов. —Я здесь, Повелитель! —Мобилизация и поход требуют средств. Найди их. Урежь дворцовые расходы. Приостанови на время все не связанные с обороной и Ширазом строительства. Заложи мои личные средства, если потребуется. Деньги должны быть к полудню завтрашнего дня. —Слушаюсь! Приказы сыпались из меня один за другим, четкие, ясные, молниеносные. Я распределял ресурсы, назначал ответственных, предвосхищал проблемы. Апатия исчезла без следа, ее место заняла холодная, собранная ярость и непоколебимая решимость. Я видел, как по мере отдачи распоряжений страх в глазах сановников сменялся уверенностью, а растерянность – деловой хваткой. Когда все получили свои указания и зал начал пустеть, я остался один. Я подошел к окну. Солнце уже стояло высоко. Там, далеко на востоке, лилась кровь, гибли люди, и враг глумился над моим именем. «Нужен ли народу такой правитель, который сам же при первой проблеме закроется в себе?» Ответ пришел сам собой, рожденный не разумом, а самой ситуацией. Нет. Такой правитель не нужен. Но правитель, который, споткнувшись, может подняться; который, познав боль, может использовать ее как топливо для действий; который понимает цену жизни, но готов принять ответственность за смерть – такой правитель, возможно, и нужен.