Сказки Востока

Решение было принято. Фирманы за подписью Повелителя правоверных разлетелись во все концы империи. Дворец, еще недавно погруженный в летаргию, преобразился в встревоженный улей. Стук копыт по брусчатке не умолкал – гонцы на взмыленных конях несли шахскую волу в казармы и отдаленные эйялеты. Воздух гудел от напряжения, смешанного с внезапно вспыхнувшей надеждой. Придворные, видевшие недавнюю апатию Шахиншаха, были одновременно воодушевлены и испуганы этой новой, железной решимостью. Они узрели не милосердного юнца, а хладнокровного стратега, способного в мгновение ока мобилизовать все ресурсы державы. Азат практически переселился в диван-хану. Карты Хорасана с нанесенными крепостями и караванными путями лежали повсюду. Он штудировал каждую складку местности, каждый источник. Мирза Ага-хан, главный визирь, докладывал о финансовых операциях ежечасно: из и без того тощей казны рекой текло серебро на фураж, амуницию и порох. Бюджеты всех дворцов, включая личные покои Шаха, были урезаны. Несколько золотых сервизов отправили на переплавку. Это был символ, понятный каждому: Шахиншах не будет пировать в роскоши, пока его аскары идут на смерть. Амир-хан, получив, наконец, желанную войну и командование, преобразился. Его высокомерие сменилось сосредоточенной энергией. Они часами совещались над тактикой. Азат настаивал на скорости и внезапности. — Он ждет, что мы потянемся к нему длинным обозом, как это водилось у наших предков, — говорил Шах, тыча пальцем в карту у Серахса. — Не дадим ему этого шанса. Ударь стремительным маршем. Обрушь всю мощь «Низам-и Джедид» в одном, сокрушительном хадме. Сломи хребет его армии, а потом уже зачищай территорию. Амир-хан почтительно склонял голову, глаза его горели. —Ты мыслишь как истинный сахибкиран, Шахиншах. Он не ожидает такой прыти. Через три дня армия выступила. Азат наблюдал за ее уходом с самой высокой башни дворца. Стройные колонны новых полков в темно-синих мундирах, сверкающие штыки, дисциплинированный шаг – и за ними пестрая, шумная лава конных кызылбашей с их развевающимися знаменами и кривыми шамширами. Зрелище, внушающее гордость и леденящее душу. Он отправлял этих людей на убой. Ради целостности государства? Ради мести? Ради утверждения своей власти? Все причины сплелись в тугой узел ответственности. С их уходом в столице воцарилась тревожная тишина, нарушаемая лишь редкими вестями. Шах занимался делами – Ширазом, реформами, диванами, – но мысли его были там, на пыльных дорогах Хорасана. Каждое утро первый его вопрос был: «Нет ли вестей с востока?» И каждый отрицательный ответ затягивал внутри пружину еще туже. Именно в эти дни к нему снова пришел Хаджи-ага. На сей раз евнух выглядел не испуганным, а подобострастно-загадочным. — Сахибкиран, ветер приносит разные шепоты. Пока твои ястребы летят на восток, в садах столицы зреют свои, домашние змеи. Азат отложил калям, которым выводил резолюцию на прошении о снижении налогов для ткачей Йезда. —Говори прямее, Хаджи-ага. Нет времени для иносказаний. — Некоторые… весьма влиятельные миразы… стали часто собираться в доме у тестя покойного Мирзы Карима. Они пьют шербет, но беседуют, судя по всему, не только о стихах Хафиза. Шепчут, что молодой шах слишком рьяно взялся за старую узду. Что джанг разорит бейт-уль-мал окончательно. Что… трон, возможно, нуждается в более опытном правителе. Опытном и… сговорчивом. Ледяная волна прокатилась по спине Азата. Заговор. Пока он отражал внешнюю угрозу, у него за спиной точили кинжалы. Тесть Мирзы Карима… старый, хитрый лис, Мирза Юсуф. Его дочь, Фатима-ханум… Нет, эта мысль была слишком циничной даже для дворцовых интриг. Его дочь свела счеты с жизнью из-за Шаха, а он тем временем строит против него козни. Железная логика власти. — Назови имена, — потребовал он спокойно. Хаджи-ага выдохнул несколько имен. Среди них были и те, кто недавно превозносил «милосердие» Шаха. Сердце Азата сжалось не от боли, а от холодной ярости. Он кивнул. —Хорошо. Продолжай слушать. Но да сохранит теля Аллах тюбетейку на плечах. Не дай им заподозрить неладное. Оставшись один, Азат долго сидел, взирая на пламя свечи. Все так. Один неверный шаг, одна проявленная слабость – и стая сбежится, дабы растерзать. Его апатия после смерти Фатимы стала той самой слабиной. Они решили, что он сломлен. Что время для удара пришло. Он не стал действовать немедленно. Арестовать заговорщиков без железных доказательств – значит вызвать смуту среди прочих знатных родов. Нужно было ждать. Дать им проявить себя. И быть готовым нанести удар первым. Прошло еще десять дней. Напряжение в столице достигло пика. Ходили самые невероятные слухи. Азат хранил ледяное спокойствие, но ночи его терзали видения: Фатима-ханум, молча указывающая на восток; отец, взирающий с укором; окровавленный Мирза Карим. И вот, наконец, гонец. Он ворвался в диван-хану поздно вечером, лицо его сияло. Упав ниц, а затем вскочив, он выдохнул: —Победа, Повелитель! Великая победа! Сердце Азата зашлось. Он жестом велел продолжать. —Амир-хан! Совершил невероятное! Прошел форсированным маршем через дашт и обрушился на лагерь Абдуллы-хана у подножия горы Биналуд! Мятежники не ждали! Их войска рассеяны! Сам Абдулла-хан ранен и взят в плен! Герат пал! Твои аскары входят в город! Зал взорвался ликованием. Придворные поздравляли друг друга. Азат чувствовал, как волна облегчения смывает недели напряжения. Но он не позволил ей унести себя. —Где сейчас Амир-хан и пленник? — спросил он. —Они движутся сюда, Повелитель! С малой охраной. Будут здесь через неделю! Азат кивнул. Победа была полной. Блестящей. Но в голове его уже складывался новый план. Победа на поле боя была лишь первым актом. Второй должен был разыграться здесь. —Приготовить главную мейдане, — отдал он распоряжение. — К приезду героев устроим триумф. И… приготовить зиндан. Самый глубокий и сырой. В течение следующей недели столица лихорадочно готовилась к триумфу. Улицы украшали коврами и знаменами. Ликование народа было искренним. Но Азат заметил, что некоторые из названных Хаджи-агой мираз выглядели растерянными. Их планы рушились. Наконец, день прибытия настал. Азат восседал на троне, установленном на возвышении на главной мейдане. Тысячи людей заполнили пространство. И вот вдали показалась процессия. Впереди на белом арабском скакуне ехал Амир-хан в парадных доспехах. За ним волокли закованного в цепи Абдуллу-хана. Тот был бледен, его роскошные одежды превратились в лохмотья. Толпа ревела. Процессия остановилась перед троном. Амир-хан спешился и, пав ниц, возложил к ногам Повелителя знамя Абдуллы-хана. —Сахибкиран! Твоя воля исполнена! Враг повергнут! Азат поднялся. Над толпой воцарилась гробовая тишина. Он спустился и подошел к пленнику. Абдулла-хан с ненавистью посмотрел на него. —Ну что, мальчишка? Насладись своим триумфом. Это ненадолго. Азат не удостоил его ответом. Он обернулся к народу. —Люди Ирана! Видите ли вы того, кто поднял руку на вашего Шахиншаха? Кто убил моего родича, вашего наместника? Кто хотел расколоть нашу землю! Толпа ответила гневным ревом, жаждущим крови. Воздух дрожал. —По шариату и обычаю, я мог бы предать его мучительной смерти! — голос Азата, холодный и звенящий, резал воздух. — Посадить на кол, ослепить, четвертовать! И это было бы справедливо! Крики одобрения стали оглушительными.Абдулла-хан сжался. —И я сие свершу! — прогремел Азат, и толпа замерла. — Но не так, как делали предки! Сей человек — не просто враг. Он убийца и предатель! Кончина его должна стать уроком! Назиданием для всех, в ком зародится мысль об измене! Он сделал паузу, обводя взглядом замершую площадь. —Абдулла-хан! Ты желал научить меня править? Ныне я научу тебя умирать! Казнь твоя свершится через семь дней! Каждый день на сей мейдане с тебя будут сдирать по полоске кожи! Будешь жить в муках, прикованный к столбу, на съедение солнцу и мухам! Будешь пить соленую воду, дабы раны твои горели адским пламенем! А на седьмой день, когда тело твое станет кровавым месивом, голову твою отрубят и насадят на пик над воротами Герата, дабы взгляд твой, обращенный на восток, вечно напоминал о цене измены! Тишина стала абсолютной. Абдулла-хан издал животный стон и обмочился. От него отвернулись даже его бывшие воины. Лица заговорщиков на возвышении побелели. Они видели не юнца, а грозу. Они видели кару. Азат повернулся к палачу. —Начинай. Ныне же. Сними с него кожу с левой руки. До локтя. Да узрят все, что слова мои — не пустой звук. Палач кивнул. Его помощники схватили Абдуллу-хана. Его вопли, когда лезвие коснулось плоти, пронзили тишину. Азат стоял недвижимо, наблюдая. Внутри него была лишь ледяная пустота. Не злорадство, не отвращение. Лишь холодное удовлетворение от работы, что надлежало сделать. Это была не месть. Это была хирургия. Он выжигал раковую опухоль предательства каленым железом. Когда крики пленника перешли в нечленораздельный вой, Азат повернулся спиной к зрелищу и медленно пошел к трону. Ему не нужно было смотреть. Им — нужно было. Вечерний пир в честь Амир-хана был пышным, но натянутым. Вино лилось рекой, но смех был слишком громким, а глаза у мираз — бегающими. Их страх был осязаем. Амир-хан, сиявший от гордости, теперь взирал на Шаха с новым, почтительным страхом. Когда пир был в разгаре, Азат тем же бесстрастным тоном отдал приказ начальнику своей охраны, кетхюда-и хассу. —Ночью. Арестовать всех из списка Хаджи-аги. Доставить в подвалы арка. Пусть посидят в соседстве с тем, кого ныне пытали. Послушают его стоны. А через три дня, когда души их сломятся, приведи их ко мне. Я решу их судьбу. Кетхюда молча склонил голову и исчез. Азат вернулся к пиру. Он поднял чашу. —За Иран! За победу! Голос его был тверд, как булатная сталь. Придворные подхватили тост, но в глазах их читалась лишь покорность. Желанная покорность. Поздно ночью, оставшись один, Азат вышел на балкон. Воздух был чист. Но в памяти стоял смрад страха и боли. Он вспомнил Фатиму-ханум. Ее смерть научила его, что милосердие может быть пагубным. Нынешний день научил иному: жестокость, примененная вовремя и с безжалостной точностью, — не грех, а необходимое лекарство. Иногда, чтобы спасти тело, нужно прижечь рану, невзирая на крики пациента. Он не чувствовал себя ни героем, ни чудовищем. Он чувствовал себя правителем. Одиноким властителем на стене, что отделяет порядок от хаоса. И дабы хаос не поглотил тех, кого он обязан был защищать, он был готов стать самым ужасным кошмаром для всех, кто этот хаос сеет. Где-то в зиндане стонал Абдулла-хан. Где-то в смежных камерах тряслись от страха знатные миразы. А Шахиншах взирал на звезды. Они были теми же, что и в ночь после смерти Фатимы. Но человек, смотревший на них, сжег в пламени жестокости часть души. Из сего пепла родилась новая сила — сила, способная удержать бездну от поглощения его страны. Первая буря миновала. Но он знал — впереди будут новые. И теперь он был готов встретить их ураганом, перед коим нынешняя казнь покажется легким ветерком.