Львиный зев

— М-м... — глухой стон вырвался из груди Лиззи, когда холодное жало шприца впилось в её шею. Яркая, обжигающая боль пронзила тело, а следом за ней по венам разлилось знакомое жгучее тепло. Инъекции нейролептиков — обязательный, ненавистный ритуал, вписанный в её распорядок дня красной строкой. Лучшие умы организации были убеждены: психика Элизабет — хрупкий шлюз, и в любой момент «Тьма» может прорвать его, затопив всё вокруг и обрушив многолетний проект. В подростковом возрасте каждая процедура была пыткой. Сейчас, в двадцать пять, это стала просто привычная, почти желанная боль — доказательство того, что она всё ещё может что-то чувствовать. Она лежала на наклонной койке, залитая холодным светом единственной лампы. Раньше её пристёгивали ремнями — на случай, если тело взбунтуется. Теперь необходимость в этом отпала. Убивала не она. Убивала та самая Тьма, что жила внутри, и навязчивый шёпот в голове, будто обретший собственный разум. Со временем она научилась обуздывать её, запирать поглубже. Но по ночам голоса возвращались — нашептывая, требуя, напоминая. Было ли это следствием бесчисленных патогенов, тысяч экспериментов или чего-то иного — Лиззи не знала. Да и давно перестала искать ответы. Она смирилась. Ей отчаянно хотелось оправдать громкое имя родителей, но при этом скрыть от матери свою чудовищную сущность. Боялась ли она отвержения? Или того груза, что ляжет на плечи «единственной наследницы», если правда откроется? Лиззи не анализировала. Она просто продолжала исправно писать рапорты о спецоперациях, тщательно вымарывая из них любые упоминания о Тьме. — Как самочувствие? — раздался рядом негромкий, знакомый голос. Доктор Алексеев Пётр Васильевич. Ведущий специалист по генным мутациям. Пожалуй, единственный человек здесь, кто интересовался её состоянием не только как учёный объект под номером «Пять». Его лично рекомендовал барон Земо для наблюдения за прогрессией мутации. Лиззи молча повернула к нему голову. Её взгляд оставался пустым, отстранённым. Его забота была... милой. Но абсолютно лишней. — Лиззи, я, конечно, не твой психолог, но обязан фиксировать любые изменения в твоём состоянии, — он сделал паузу, поправляя очки. — Пусть эти канцелярские крысы подавятся своими отчётами. Состояние стабильное. Как всегда. Не надо, Пётр, — буркнула она, насупясь, как ребёнок. Впалые, вечно уставшие глаза Петра словно потемнели. — Это не для них, львёнок, — тихо ответил он. — Просто... мне важно знать, что с тобой всё в порядке. Что тебе есть, с кем поговорить. Её лицо не дрогнуло. Ей не нужны были ни друзья, ни отцовская забота. После потери братьев любое мужское внимание вызывало у неё глухое раздражение. Лиззи не ответила, лишь отвела взгляд в сторону, туда, где сгущалась тень. Воздух был густым и тяжёлым, пропитанным запахом антисептика, озона и чего-то металлического. Огромную, стерильную лабораторию освещала лишь одна лампа над её койкой, отбрасывая длинные, искажённые тени — словно в дурном сне о безумных учёных. Атмосфера давящей безысходности витала повсюду, но, казалось, чувствовал это только Пётр. — Слушай, Лиззи. Тебе всего двадцать пять. Мне бы, как твоему... попечителю, хотелось, чтобы ты знакомилась с людьми, гуляла, дышала полной грудью. Я могу сделать портативные инъекторы, чтобы ты могла... — начал было он, но девушка резко перебила. — Ты не мой попечитель, Пётр. Ты учёный, которому невероятно повезло работать с «уникальным объектом номер пять». Делай свою работу молча и получай свой рубль, — её голос прозвучал плоско и безжизненно, взгляд упёрся в потолок. — Я думаю, Степан не хотел бы для тебя такой жизни. Он бы радовался, видя, что ты... — Степан мёртв! — её голос сорвался на низкий, почти звериный рык. Она повернула к нему лицо, и на секунду Петру показалось, что её глаза налились кровью. Он отступил на шаг, сглотнув, но быстро взял себя в руки. — Мы не знаем этого наверняка, львёнок. Он пропал без вести, и... — Он мёртв! — перебила она его, вскакивая с койки. — Нельзя просто так взять и исчезнуть. «Он бы пришёл за мной, если бы был жив» — пронеслось у неё в голове, но вслух она сказала лишь: — Ты и сам это прекрасно понимаешь. Просто не хочешь признавать. Сделав несколько резких шагов к выходу, она обернулась: —И я просила не называть меня так. — Куда ты? — тревога в его голосе была искренней. — Писать рапорт о мёртвом кардинале. Руководство ждёт, — бросила она, уже хватая ручку двери. — Это был не кардинал... — тихо, почти шёпотом произнёс Пётр, опуская голову. — Это был президент Сомали. Лиззи замерла на пороге. На мгновение в памяти всплыло лицо того мальчишки — его широко распахнутые, полные ужаса глаза. Но это было мимолётно. Такие «мелочи» её больше не волновали. Она вышла, не оборачиваясь, громко хлопнув дверью. — Надеюсь, когда-нибудь ты назовёшь меня Петрушей, — прошептал старый учёный, безнадёжно глядя на захлопнувшуюся дверь. Президент Сомали вёл войну в разгоревшейся междоусобице и стал неугоден российскому правительству. Пётр не знал, догадывалась ли об этом Элизабет. Но он до ужаса боялся, что однажды она потеряет последние крупицы человечности — и исправить уже ничего будет нельзя.