Шрам Белых гор

      Тысячи, миллионы звёзд сияли в безмолвной темноте. Среди океана, сотканного из света и небытия, дышалось легко и свободно. Морозная прохлада не обжигала кожи. Мириэль легко оттолкнулась от пустоты. Собственное полупрозрачное тело парило в невесомости, будто лепесток.       — Дитя, ты прошла сквозь реку воспоминаний. Твоя кровь стала нитями памяти. Готова ли ты дать ответ?       Голос, рождённый из темноты между светил, окутал Мириэль. Она замерла, окружённая бледным сиянием летящей мимо звезды.       — Могу ли я быть готовой к тому, чтобы повернуть реку своей жизни вспять… — Мириэль коснулась белоснежного звёздного хвоста, и её пальцы заискрились неземным блеском. — Или к тому, чтобы наполнить чужое пересохшее русло?       — Возложивший бремя на себя обретает силу его нести. Вернись к жизни и исцели мир, отравленный ядом. Тьма жаждала тебя, ничего не щадя на пути, и уничтожила. Но мы можем вернуть утраченное.       — Вы говорили… что можете вернуть мне нечто другое? Стало холоднее. Свет звёзд на секунду погас.       — Это желание осветит твой путь, но не даст тепла, — голос звёзд изменился, стал ниже. Мириэль попыталась обнять себя за плечи, но руки, не встретив сопротивления плоти, прошли насквозь, оставив в душе лишь леденящее эхо прикосновения.       — Быть может, мне и не нужно тепло, — тихо сказала она. — Быть может, мне довольно видеть свет.       — Тогда знай: путь сей дарует лишь десять лет с тем, кого избрало сердце. Миг, что не познать во всей полноте. Годы в молчании, когда тайну нельзя поведать ни живым, ни мёртвым. Желание сжаться и исчезнуть родилось и угасло, не найдя формы. Мириэль сделала шаг, закружилась, и волосы её, увенчанные искрами, окутали стан струящимся светом.       — Прими же наш дар: грядущее, силу целителя, что спасёт многие жизни. Ибо боль, что влечёт вспять, можно отринуть. Мириэль подняла руку, пытаясь отгородиться от рубинового света новой звезды, но луч мягко просочился сквозь прозрачную ладонь.       — Но как? К ладоням Мириэль прикоснулось невидимое присутствие. Вокруг начал сгущаться свет, словно живая ткань. Тот, кто держал её руки, на миг обрёл черты: не лицо человека, но в сияющем тумане она узрела тёмные, бездонные глаза.       — Долг целителя… — прошептала она.       — Громче, — потребовал голос. Но слова застряли в горле. Ощущение незримой хватки исчезло, и её ладони, словно туман, высвободились.       — Неужели… — голос её дрогнул, и свет рассеялся кругами, как на воде. — Избрав его, я навек отрекусь от всех иных?       — Навек. Образ из света и серебряных нитей распался, оставив лишь призрачное свечение. В сияющих глазах Мириэль замелькали, отражаясь, спирали далёких галактик.       — Зачем же являли вы мне те сны? Зачем сеяли сомнения?       — Чтобы ты выбрала его сознательно, — мягко отозвался голос из сгущавшейся тьмы. — А не приняла как ярмо. Дар, отягощённый твоей болью, слеп. Отрекись — и прозреешь.       — Есть ли у меня выбор, кроме долга? Она снова простёрла руку к угасающему сиянию. Оно окутало её пальцы холодным, шёлковистым пламенем.       — Нет. Ибо и дар мой — не мой. Он — долг, данный мне прежде моего рождения. Я возвращаюсь нести его.       Свет полностью окутал Мириэль. Его холодная сердцевина, подобная лезвию изо льда, коснулась её груди, и внутри что-то сжалось, оборвалось.       — Боль — плата за прозрение, — ответил голос рядом. Его строгость смягчилась. — Она отступит.       И боль начала утихать, унося с собой первую, далёкую встречу детства: та вспыхнула и растворилась. Смех и улыбки ещё отзывались в памяти, но холодными, чужими отсветами, словно картина, написанная не её рукой. За детством последовала юность, и Мириэль смотрела, беспомощная, как мысли и образы уходят, словно вода сквозь пальцы. Как яркие, горящие глаза становятся такими же обычными, как сотни других. Её рука простёрлась к лезвию света, но окутывающее сияние запротестовало.       — Терпи, дитя… И Мириэль отступила. В пустоте не могло быть боли, лишь забвение.       — Могу я оставить… хоть что-то?       — Может ли врач оставить щепку стрелы, что вошла слишком глубоко? Тело не болело, в душе всё ныло и рвалось: время, вышитое его именем, распадалось на бессмысленные лоскуты.       — Почувствуй чистоту сил, — обратился голос. — Скоро твой дар, сбросив оковы, вздохнёт полной грудью.       Сила накатывала холодной, живой волной. Ясность и свобода озаряли взор. Мириэль впервые увидела не просто темноту, а движущиеся потоки силы, а каждый мерцающий отсвет звёзд казался теперь холодным, чётким, лишённым тайны. Мириэль снова прижала руки к груди. Пальцы её пронзила острая боль, будто в них впились шипы.       — Память, что ты лелеешь, отравлена, — голос звучал неумолимо, но в нём плескалась жалость.       И Мириэль увидела её: тончайшую нить, проступившую из самой глубины её духа. На фоне холодного сияния дара она казалась не пятном, а шрамом, не грязью, а сгустившейся тьмой — живой, тягучей и чуждой. Это и была память.       — Только твоя воля может совершить последнее отделение, — произнёс голос. — Ни одна сила в Арде не сделает этого за тебя.       И воля Мириэль сгустилась в режущую грань, в отточенное «да». Не было ножа — был только непоколебимый приказ духа, который она могла направить на эту тёмную нить. Мириэль нацелила остриё воли на нить — и вдруг ощутила в этой нити пульс. Глухой, отчаянный ритм… Ужас дрогнул в ней: её память была живой.       — Хочу забыть, — прошептала Мириэль. Пульс взметнулся — и стал затихать. В голове проступила ледяная, чудовищная ясность. Пропасть отступила. Рука дрогнула.       — Но неужели… забуду всё?       — Нельзя развеять дыма, не потушив огня, — ответил голос. — Ты не забудешь себя, а обретёшь.       Свет усилился, застилал глаза, оставляя перед взором лишь чёрную нить. Её угасающий пульс забился быстрее.       — Но в вечности… — Мириэль прошептала, не решаясь говорить громче. — В вечности мы встретимся снова? ​      — Вечность не сошьёт того, чего не было вышито при жизни земной, — ответил голос. — Ты отрекаешься, дабы дар твой стал щитом для народа твоего.       Пульс нити забился тревожно, отчаянно. Кругом простиралась пустота. Даже звёзды светили холодно, не суля ни снов, ни воспоминаний. Лишь шёпот. Как ветер в безлиственных ветвях. Мириэль опустила голову. Всё её внимание, вся суть обратилась к нити.       «Я всегда знала, что у нас мало времени. Но я никогда не представляла, насколько, — Мириэль устало улыбнулась. — Но я была счастлива». В пустоте не было опоры, но Мириэль нашла её в воспоминаниях. На миг почувствовала ворсинки ковра под пальцами, вдохнула запах воска, трав и его — и сразу, рвано, ощутила ледяную пустоту в груди. Видение рассыпалось.       Но отзвук его, сладкий и горький, словно вплелся в саму нить. Нить вздрогнула и налилась густой тяжестью потери, стала прочнее. Свет отступил.       — Не жалей её, разрежь. Оно борется с тобой, искушает вернуться… — настойчивый, громкий голос смог пробиться. Эта мысль, практичная и безжалостная, вытеснила всю нежность.       — Всё ушло, умерло. Я здесь, чтобы отречься. Чтобы мой народ жил, — прошептала Мириэль.       Воля снова обрела силу. Нить забилась в ладонях, словно живая, и начала истончаться. Мириэль ощутила, как словно и сама уменьшается вместе с ней. Внутри ломалось что-то беззащитное. Звук был похож на грубый, отчаянный вой из самой бездны. Когда он умолк, внутри осталась лишь тишина. Мириэль замерла, став этой тишиной.

***

      — Мириэль? — позвал её кто-то. Голос странный, детский. Забытый. Мириэль открыла глаза.       Луна робко освещала комнату. Слишком высокий потолок, мягкая кровать, приоткрытое окно. Дом.       Мириэль лежала неподвижно, укутанная в одеяло, пахнущее травами и солнцем, плотно подоткнутое со всех сторон. В её маленькой, незнакомой груди билось взрослое, измученное сердце.       «Прошлое, — холодно отозвалась мысль, ясная и чуждая этому детскому телу. — Я засмотрелась. И теперь я здесь. В этой паутине.»       Это было не просто воспоминание. Это была ловушка из плоти и чувств. Каждый вдох, наполненный знакомым запахом дома, каждая складка на одеяле — всё это укрепляло нить, делало её плотнее и невыносимо реальнее.       «Надо вернуться… Всё это не важно, даже дом…» И тогда ставни скрипнули.       На подоконнике, чёрным силуэтом на фоне лунного диска, показалась мальчишеская фигура. Сердце в её груди замерло. А затем — забилось, и этот стук заглушил всё: и лунный свет, и даже голос разума.       — Ты спишь? — донёсся шёпот. Мириэль покачала головой. Язык не слушался.       «Не отвечай, — приказал внутренний голос, звучавший приглушённо, будто из-за толстого стекла. — Это лишь тень, порождённая памятью. Сила её — лишь в твоей вере.» Мальчик легко спрыгнул в комнату. Он сел на край кровати, расслабленно вытянулся, глядя в окно на звёзды. Их холодное сияние потянулось к Мириэль — и она испуганно отвернулась, будто оно могло выжечь её.       — Эй. Не обижайся, — мальчик тут же пересел на другую сторону, оказавшись прямо в её поле зрения. — Твой отец сказал, ты придёшь в себя только завтра. И говорить пока не сможешь.Он смотрел на неё. Лет двенадцать, не больше. Но взгляд… дерзкий, яркий, полный немыслимой для ребёнка уверенности — тот самый огонь, которому суждено будет обратиться в пепел.       «Боромир». Имя пришло само — и обожгло изнутри. Это была не просто нить воспоминания. Это был её корень. Самый прочный, самый опасный узел. Мириэль повернула голову, чтобы не видеть.       — Не отворачивайся! — её тюкнули в бок. Движение было резким, почти оскорбительным, и совершенно реальным. Мириэль невольно подняла на него возмущённый взгляд. Мальчик усмехнулся, довольный, что вывел её из оцепенения.       — Я обманул капитана, сказал, что иду в госпиталь по поручению отца. Вряд ли он мне поверил. Но… — он театрально вздохнул и достал из-за пазухи помятый, чуть пожухлый букетик. — Я подумал, ты умрёшь от скуки, лёжа тут одна.       Лютики. Ромашки. Простые полевые цветы, сорванные, кажется, с первой попавшейся клумбы. Он небрежно положил их ей на подушку. В комнате запахло. Запахло не просто травой. Запахло летом, дерзостью этого побега, тайным визитом, детской бравадой, которая ещё не знает, во что может превратиться.       Запахло самой жизнью — тёплой, настойчивой, щекочущей ноздри. Этот запах ударил сильнее любого видения. Нить воспоминания натянулась и наполнилась такой живой, такой осязаемой силой, что Мириэль физически почувствовала, как её воля дала трещину. Она больше не пыталась разрушить эту связь. Она тонула в ней. Маленькой, не своей рукой она потянулась и коснулась бархатистого лепестка ромашки.       — Всё будет хорошо, — тихо сказал мальчик, наблюдая, как её пальцы сжимают стебель. — Я обещаю. Внизу послышались шаги.       — Твоя служанка, — мальчик вздохнул. — Она ходит как большая утка. Твой отец в крепости, но… — он прочистил горло. — Наверное, я пойду. Мириэль смотрела в его тёмные глаза, пытаясь вспомнить его имя.       — Поправляйся, — добавил мальчик, поднимаясь, — иначе как всем докажешь, что ты самая умная, если будешь молчать?       «Боромир… — прошелестела мысль, полная бессилия. — Какой же ты невыносимый. Даже сейчас».        Мириэль почувствовала, как по щеке против её воли расползается предательски-радостная улыбка. И замерла. Это тело… помнило имя совсем иначе. Оно любило его. Мириэль протянула руку. Невесомо коснулась его тёплого лба, задела влажную прядь волос. Боромир замер, нахмурился. И только тогда, глядя на свои пальцы, она поняла: это в последний раз.       «И тебя тоже я должна забыть?» Мириэль щёлкнула его по лбу. Легко, едва касаясь. Боромир отпрянул, потёр тыльной стороной ладони.       — Я знал, что ты так сделаешь. Просто поддался. Шаги, тяжёлые и неторопливые, уже гремели на втором этаже. Боромир метнулся к окну, обернулся.       — До завтра, — с надеждой сказал он, прежде чем скрыться за окном. Мириэль слушала, как его ловкие шаги затихают на гравии, сливаясь со звёздным гулом. Щёки её были мокрыми, но она не помнила, когда начался этот беззвучный плач. «Не будет. Никакого «завтра».       Горячая слеза упала на смятый лепесток лютика в её руке. Так тело хоронило своё прошлое, капля за каплей.       «Нет… — внутри забился пульс протеста. — Я не хочу… Не хочу это забывать». Всё рухнуло. Мириэль вытерла слёзы влажным рукавом и увидела ночь. Но звёзд Эарендиля больше не было — лишь странное, безличное свечение из ниоткуда заливало пустоту, где только что пылало сердце её мира.       — Дитя… — окликнул её голос. Он звучал не в ушах, а где-то в самой сердцевине воздуха, нежно и безжалостно.       — Что ты делаешь? Она потянулась к ней внутренним взором — и не нашла. Нить растворилась, поглощённая нарастающим изнутри мраком. Он был густым и липким — не благородная тьма выбора, а тень её собственной тоски. Он сгустился вокруг неё, как смола, полностью поглотив внешний свет, отгородив её не стеной силы, а саваном поражения.       — Вы ошиблись во мне, — прошептала она в пустоту.