Нелюди

Ноябрь выдался достаточно холодным, гораздо хуже, чем в прошлые годы. Деревья стояли уже полностью голые, а небо то и дело было затянуто серыми тяжёлыми тучами. Дождей не было, но жители Хоуплесса продолжали их ждать. Вовсе не потому, что они были нужны, а потому, что все привыкли ассоциировать тучи с дождём. Хотя природа уже не раз доказывала обратное. Эту тропинку, с обеих сторон которой росли кусты шиповника, Вай знала, как свои пять пальцев. Последние два года она и то дело ходила сюда, как минимум, раз в три месяца, а если было время, то и каждый месяц. В руке у Райс, как обычно, был зажат букет из белых хризантем – ровно двенадцать цветов. Любимое число и любимые цветы той, чью могилу она собиралась сейчас навестить. Каждый раз, подходя к воротам, ведущим в «мир мёртвых», Вай останавливалась и делала глубокий вдох, словно собиралась с мыслями. Будто в этот момент она входила не на кладбище, а в Преисподнюю к Сатане или Подземный мир Аида. Вцепившись в прутья, Вай потянула одну дверцу на себя, и та поддалась. Железные ворота, окрашенные чёрной краской, неприятно заскрипели, и металлический звук больно ударил по ушам. Вай поморщилась, открывая её больше. Сделав шаг вперёд, она оказалась на территории кладбища. Казалось, что ветер сразу же стал холоднее, а атмосфера – более жуткой. В ноябре темнело рано, а рассветало поздно. Сейчас было около пяти утра, и на улице всё ещё стояло ощущение глубокой ночи. Изогнутые ветви деревьев создавали иллюзию тянущихся лап с длинными и острыми когтями, готовых разорвать любого, кто зайдёт сюда и побеспокоит мёртвых. В детстве Вай слышала множество баек о том, что кладбища лучше не посещать поздним вечером, ночью или ранним утром. До восхода солнца туда лучше не соваться. Ночь – время для мёртвых, а не для живых. Но Вай не была суеверной. В подростковом возрасте она впервые побывала на кладбище ранним утром – когда впервые пришла на могилу Келли. Её родственники приходили днём, те, которые жили дальше – вечером. А иногда они просто засиживались там до самого вечера. Да и Вай из-за школы и уроков не могла приходить раньше. Родители Келли, при всём желании Вай, настрого запретили ей приходить на могилу. Они обвиняли её в смерти единственной дочери. И как бы Вай не извинялась, переубедить их она так и не смогла. Поэтому стала ходить на могилу тайно. Вай знала здесь каждую могилу, но всё равно каждый раз посматривала на надгробия, будто видела их впервые. Её взгляд всегда задерживался на третьей по счёту от ворот могиле. В этой могиле, судя по надписям на надгробии, были похоронены двое детей – двойняшки, на что указывали одинаковые даты рождения. А по дате смерти было понятно, что умерли девочки в один день в возрасте десяти лет. На кладбище было много молодых людей, но именно эта могила притягивала внимание Вай. И именно историю смерти этих девочек хотелось узнать. Сухие листья хрустели под ногами при каждом шаге. Обходя ряды белых камней, Вай добралась до того, который был нужен ей. Опустившись на корточки, она с какой-то нежностью погладила памятник, чувствуя холод под кончиками пальцев. Теперь всё, что осталось от Келли и связанных с ней воспоминаний – это белое надгробие с выгравированным именем и двумя датами. Двадцать пятого ноября Келли бы уже исполнилось восемнадцать – через восемнадцать дней после дня рождения Вай. Вай вздохнула и положила цветы на траву рядом с надгробием. Она знала, что если на могилу внезапно нагрянет семья Келли, они сразу же поймут от кого букет и выкинут его. Но Вай надеялась, что они не появятся здесь хотя бы несколько дней, пока цветы не завянут, и смотритель кладбища сам не выкинет их. — Я так скучаю… — произнесла дрожащим голосом Вай, и ветер будто бы вторил её словам, зашумев сильнее. — Я должна была тебя спасти… Должна была сказать тебе правду о себе… Но я так боялась тебя потерять, что не думала о последствиях от лжи… И теперь из-за меня... Ты здесь… Никогда больше не увидишь неба, не услышишь шелест деревьев и пение птиц, не почувствуешь холодные капли дождя или крупинки снега… И я никогда не прощу себя за это… — Ох, как трогательно… — раздался издевательский женский голос позади. Вай вздрогнула. Неужели в четыре утра помимо неё на кладбище был ещё кто-то? Она уже готовилась встретиться лицом к лицу с кем-то из родственников Келли, но обернувшись, Вай вытаращила глаза. Перед ней стояла девушка, которую она никак не ожидала увидеть. — Ты? — спросила Вай, и её руки автоматически сжались в кулаки. — Что ты здесь делаешь? Реджина стояла перед ней, держа рюкзак на плече, и курила сигарету. Увидеть свою главную соперницу по оценкам в такое время и в таком месте Вай никогда не планировала. Даже не могла себе представить, что они встретятся здесь. — Я гуляю, — ответила Реджина. — Мне нравится это место. Здесь тихо и спокойно. Никто не капает на мозги. — Понятно, — холодно отозвалась Вай. Настроение и так было паршивым, и портить его ещё больше ей не хотелось. Вай и сама обожала атмосферу кладбища. Она была удивлена, что всегда находящаяся в центре внимания Реджина предпочитала тихие и укромные места. Это было так непохоже на неё. В глазах Вай Реджина всегда была стервой, но сейчас Вай подумала – может, это шанс узнать её получше? Они проучились вместе четыре года, но всем, кем они были друг для друга – это врагами. С самого первого дня, как Вай перешла в эту школу, ей сказали, что Реджина – её главная соперница, и чтобы стать лучшей в школе, ей нужно стараться. Вай не стремилась становиться лучшей, но учёба давалась ей легче, чем она и вызывала ненависть у Реджины, внезапно украв у той медаль и статус «любимицы школы». Сейчас Вай поняла, что и ей, и Реджине было всё равно на оценки, врагами их сделали учителя, намеренно столкнувшие девочек, заставляя их бороться за цифры в дневниках. А ведь у них нашлось ещё кое-что общее помимо оценок и вражды. — Как смотритель тебя впустил? Или он не знает, что ты здесь шляешься? — начала издалека Вай. — Знает, мы договорились, — Реджина подошла поближе и сделала затяжку. Теперь она стояла вровень с Вай. — А тебя он как пускает? — А мы тоже договорились. Реджина хмыкнула, улыбнувшись. Её взгляд упал на надгробие и свежие белые хризантемы под ним. — Смотритель не уважает лесбиянок, а ты не делаешь из этого секрет, — сказала Реджина, поняв, зачем сюда ходила Вай. — Вру, что хожу к подруге. — И он верит? — удивилась Реджина, на что Вай пожала плечами. — Пускает, как видишь. Значит, верит. Вай не нравилось врать. Она наоборот всегда старалась избегать лжи. Не потому, что врать – это нехорошо, а потому, что чем дольше оттягиваешь правду, тем хуже последствия. Она на своём опыте убедилась в этом. — Да, жаль, что в нашем мире таким, как ты, приходится жить в тени и наблюдать за чужим счастьем, которое в обществе считается правильным, — внезапно сказала Реджина, на что Вай нахмурилась. — Будто бы ты не рада, что таких, как я, прижимают к стенке. — Ничуть, — ответ Реджины поверг Вай в шок. Она была уверена, что все, кто так или иначе контактировал с Полли и Стивом, были гомофобами. Но Реджина сказала об этом так спокойно, будто её это совсем не волновало. — Я сожалею. — Оставь при себе, — фыркнула Вай, показывая, что в сожалениях своей соперницы она не нуждается. — Как хочешь, — Реджина сделала затяжку и, бросив сигарету, втоптала её в землю. Её взгляд снова упал на белый камень. — Что с ней случилось? Ворошить прошлое Вай не хотелось. Она и без того тщетно пыталась забыть тот кошмар, что произошёл перед её глазами, заменив его обрывками воспоминаний улыбающейся и весёлой Келли, но потом в её сознании её лицо всё равно искажалось, и улыбка сменялась на крик. — А твоя подружка тебе не рассказывала? — зло прошипела Вай. — Она активно принимала в этом участие. Реджина вздохнула. Она предполагала, что девушка в этой могиле не по своей воле там лежит. — Мы с Полли не подруги. У нас просто есть общая история. Вай не могла скрыть своего интереса. Полли – настоящая мразь, а вот Реджина теперь казалась полной противоположностью. И что за история произошла между девушками? Вай спрашивать постеснялась, ибо не привыкла лезть в чужую личную жизнь, но, кажется, Реджине просто необходимо было, чтобы её выслушали. Она настолько устала держать это в себе, что была готова рассказать обо всём даже той, кого считала врагом. 3 ноября 2014 год Хоуплесс, средняя школа В этот вечер в честь предстоящего Дня Благодарения учителя решили порадовать детей и устроили им предпраздничную вечеринку. Реджина сидела в отдалении от всех ребят, листала ленту в телефоне. Тайком она поглядывала на свою одноклассницу – Полли Андерс – самую популярную девочку в школе. Вокруг неё всегда крутились мальчики, её слушались и хотели быть на неё похожими девочки. Она носила модную одежду и уже в свои четырнадцать лет красилась и даже осветляла волосы. Глядя на неё, Реджина всегда испытывала зависть. Ей хотелось быть такой же крутой, как Полли. Ей хотелось тоже быть популярной среди девочек и быть желанной для мальчиков. Но она всегда оставалась в стороне. Даже дружить с ней никто не хотел. Нудная, скучная серая мышь. Реджина посмотрела на свою одежду. В отличие от Полли, которая была одета в роскошное дорогое платье, Реджина была в обычной школьной форме: блузке и юбке. Даже распущенные волосы не придали ей более соблазнительный вид. И сейчас, глядя на то, как девчонки незаметно от учителей распивали притащенный ими же алкоголь в туалете, Реджина чувствовала себя ещё более ущербной и ничтожной. Отчаяния добавляли и невзаимные чувства к такому же, как Полли, популярному мальчику Стиву. Нолан нравился многим девочкам, но если он отвергал даже первых красавиц школы, то Реджина точно знала – у неё нет никаких шансов. Но в тот вечер он впервые обратил на неё внимание. Она не танцевала, боясь опозориться ещё больше, поэтому просто сидела и наблюдала за другими. В толпе находящийся Стив вдруг бросил на неё взгляд и улыбнулся. Реджина сразу же почувствовала мурашки, а её щёки стали горячими и красными. Она отвернулась, пытаясь скрыть улыбку. — Эй, — Стив внезапно сел рядом с ней. — Почему не танцуешь? — Просто… — она замялась. — Я не люблю танцевать. — Ха, понимаю, — кивнул Стив. — Честно сказать, я тоже особо танцевать не люблю. Просто за компанию. Реджина не знала, что ему ответить. То, что самый популярный мальчик школы, к которому она была неравнодушна, вдруг заговорил с ней, было для неё чем-то сродни несбыточной мечты. Но сейчас эта мечта сидела рядом с ней, разговаривала и, казалось, Стив искренне в ней заинтересован. — Слушай, — вдруг заговорил он. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Сердце Реджины пропустило удар. Она, конечно, не надеялась, что он внезапно признается ей в любви, так как она даже рядом с ним не стояла, но душа её всё равно пела и уже готовилась танцевать. А когда Стив взял её за руку, то и вовсе чуть не растаяла, как снеговик под солнцем. — Но здесь слишком шумно, пойдём в тихое место. Реджина могла лишь кивнуть. Она послушно встала и направилась следом за Стивом. Сейчас она была готова на всё, лишь бы провести с ним больше времени. Нолан завёл её в кладовую под лестницей. В этом месте было много всякого школьного хлама. В углу лежали старые дырявые маты, из которых торчал наполнитель, в другом – сваленные в кучу баскетбольные и волейбольные мячи, старый шкаф, покрытый слоем пыли и паутиной, ведро, швабра, перчатки, старые книги. Пахло пылью и сыростью. Стив быстро нашёл выключатель, и лампочка под потолком загорелась. Стив подошёл к Реджине и снова взял её за руку. — Реджина, ты мне нравишься, — сказал он. Сердце Реджины замерло. Она не ожидала услышать таких слов от него. Её щёки моментально залились румянцем и стали горячими. Дрожащим от волнения голосом она произнесла: — Т-ты мне т-тоже нравишься… Стив тут же обхватил её за талию и притянул к себе, жадно впившись в её губы. Реджина не думала – сразу же ответила на его порыв. Она почувствовала, как руки Стива стали скользить по её талии вверх-вниз. Реджина вздрогнула, но побоялась отталкивать Стива. В голове сразу же появились мысли: «А если он уйдёт и больше никогда не вернётся?», «А если он разлюбит меня из-за того, что я отказалась?». Ей безумно хотелось угодить ему, ведь она так долго этого ждала: его внимания, любви и ласки. Чем Стив и не пренебрёг воспользоваться. Отстранившись от неё, он заглянул в глаза Реджины, которые сейчас светились такой радостью, как у преданной собачки, получившей лакомство от хозяина. — Будешь моей девушкой? — задал вопрос. Реджина была готова умереть на месте, поэтому сразу же, едва услышав вопрос, быстро закивала головой, боясь, что Стив передумает. На лице Стива появилась улыбка, но отнюдь не добрая, какая обычно бывает у парней, наконец-то завоевавших внимание любимой девушки. Он надавил Реджине на плечи, заставляя ту опуститься перед ним на колени. И Реджина послушно последовала его приказу. Холодный шершавый бетон кольнул нежную кожу, крошки мусора впились в колени. Но Реджина продолжала покорно стоять. Она ещё не совсем понимала, что будет дальше, и что собирался сделать Стив. Но стоило тому расстегнуть ширинку, как её глаза распахнулись в приступе страха, и она подняла взгляд на него. — Ч-что ты делаешь? — её голос дрожал, но теперь это было не от волнения. Стив провёл большим пальцем по её губам. Губы у Реджины были пухлыми, настолько пухлыми, что даже Полли завидовала им, решив, что в семнадцать-восемнадцать обязательно сделает операцию по увеличению губ. Нолан осмотрел Реджину, отметив про себя, что внешность у неё действительно была красивой. В отличие от Полли, которая буквально грезила операциями, у этой всё было своё. И сейчас, стоя перед ним на коленях, такая покорная и уязвимая, она напоминала куколку. Маленькую куколку, которую он непременно сломает через пару минут. Стив чуть оттянул её нижнюю губу, как будто собирался проверить полость её рта и челюсти, будто покупал лошадь. — Ты теперь моя девушка, разве нет? — она кивнула, поняв, что он умело загнал её в свою ловушку. — А все девушки, у которых есть парни, должны это делать. Ты же хочешь сделать мне приятно? — вновь согласный кивок. — Тогда открой рот. Реджина ожидала совсем не такого. Она представляла, что их отношения со Стивом начнутся с романтических свиданий и поцелуев, а не с орального секса в первый же день после взаимного признания в любви. Омрачало ещё и то, что сама она понятия не имела, как правильно это делать, из-за чего то и дело то скользила по его коже зубами, то чуть кусала, отчего Стив постоянно шипел и давал ей пощёчины. В какой-то момент Реджина даже почувствовала себя униженной, особенно, когда Стив схватил её за волосы на затылке и стал толкаться глубже в её рот, вызывая у той рвотные позывы и кашель. Воздуха уже катастрофически не хватало, а на глазах выступили слёзы. Реджина вцепилась ногтями в бёдра Стива, пытаясь заставить его остановиться, дать ей передышку, но тот лишь ещё больше ускорялся. И ей ничего не оставалось, кроме как просто слушаться. — Перестань, — шикнул ей Стив, наматывая её длинные волосы на кулак. — Расслабь горло и не сопротивляйся. Будь хорошей девочкой для меня. И она молчала. Терпела, пока он не закончил над ней издеваться. Лишь бы ему было хорошо, лишь бы он её не бросил и не подумал, что она испугалась доставить ему удовольствие. Но пытки на этом не закончились. — Он... Не только орально тебя изнасиловал, да? — спросила Вай, хотя уже знала ответ. Конечно же, Стив не остановится на чём-то одном. Такой садист, как он, должен был всегда унизить жертву максимально, чтобы полностью сломать её. Реджина слабо кивнула. — Это было ещё только начало, — подтвердила она худшие догадки Вай. — Стив тогда решил полностью меня уничтожить, как личность. Он меня просто использовал и брал, как свою личную шлюху. Куклу для удовлетворения его желаний. Реджина всхлипнула и сильнее вцепилась ногтями в мат, оставляя там новые царапины. Она никогда не думала, что первый раз будет настолько неприятным и болезненным для неё. — Подожди... — с тяжёлым дыханием попросила она. Но, кажется, что Стив её совсем не слышал в порыве своей похоти. Он становился всё более несдерживаемым в своих желаниях, а его движения – всё более резкими и грубыми. — Помедленнее... — очередной всхлип сорвался с губ Реджины, но Нолан её не послушал. — Пожалуйста... Стив укусил её шею, оставив на коже болезненную гематому, тут же ставшую кроваво-фиолетовым неровным пятном. Реджина думала только о том, как секс мог доставить кому-то удовольствие, если ей он сейчас приносил лишь боль. Она искренне не понимала, что такого необычного и приятного находили другие в вагинальном сексе или тем более – в оральном. Стоя тут на коленях и захлёбываясь слезами, не имея возможности вдохнуть, Реджина испытывала лишь отвращение. Порой ей казалось, что минет придумал такой же садист, как и Стив, внезапно открывшийся ей с другой стороны. — Глупая девочка, — шепнул ей на ухо Стив, оставив след своих зубов на мочке её уха. — Неужели ты думала, что я действительно западу на такую мышь, как ты? Да я просто хотел тебя трахнуть, ибо знал, что ты целка. Мне было интересно. Сердце Реджины сжалось от обиды, и она заплакала ещё сильнее. Но уже не только от физической боли, что током проходила по всему её телу, но и от моральной. И вторая была сильнее. Осознание того, что она так глупо повелась на его красивые слова о любви и признания, ударило по вискам, словно молот по наковальне. Она открыла душу, отдала сердце, а потом и тело, а её просто использовали. Стиву всё это оказалось не нужно. Душа Реджины была разорвана, её сердце разбито, а тело сейчас неподвижно лежало на пыльных матах, украшенное синяками и со стекающей по внутренним сторонам бёдер кровью. Слёзы уже начали высыхать на лице Реджины, а Стив всё не прекращал свои действия. В тот момент Реджина впервые пожалела, что у неё никогда не было по-настоящему близких отношений с мамой. Возможно, если бы её мама уделяла ей хотя бы час своего времени, приходя с работы, Реджина бы не попала в такую ситуацию. Но она была лишена любви, из-за чего, не получая её от мамы, стремилась получить от кого-то другого. И вот чем это обернулось. — О, детка, не нужно лить слёзы, — усмешка заиграла на лице Стива, и он почти ласково поцеловал её в щёку. Но Реджина уже поняла – то был такой же фальшивый жест, как и все его действия и слова, что были до. — Ты же сама хотела этого. Она молчала. Ей нечего было сказать. Всё, что она могла – лишь жадно глотать ртом воздух, всхлипывая и хныча от боли, в бесполезных попытках прося Стива остановиться или хотя бы замедлиться. Когда он отстранился, тело Реджины было настолько измучено и так болело, что ей потребовались огромные усилия, дабы принять сидячее положение. Она прикрыла своё обнажённое тело руками, дрожа от страха, боли и холода. Краем глаза она уловила, как Стив подошёл к шкафу и что-то взял с верхней полки. — Ч-что это? — робко спросила Реджина. Рассмотреть сама она не могла, так как пелена слёз мешала. — Ах, это, — Стив с улыбкой развернулся к ней и продемонстрировал камеру. — Я забыл тебе сказать, что снимал шоу. С тобой в главной роли. Теперь я покажу это всем, и все будут знать, какая Реджина непослушная шлюшка. Это был ещё один удар для Реджины, которая за сегодняшний вечер и так достаточно натерпелась от Стива. Она замотала головой. — Но это неправда... Я не такая... — слёзы полились с новой силой. — А кто тебе поверит? — Стив сунул камеру в карман пиджака. — И тем более, камера всё зафиксировала. Ты особо не сопротивлялась. Ты встала на колени, отсосала, раздвинула ноги. На видео не видно, что я тебя принуждал. Ведь ты могла бы сказать «нет» и уйти. Но ты осталась. Какие претензии сейчас ко мне? Ты сама виновата. — С тех пор я хорошо запомнила эту фразу – «сама виновата». Фраза, которую так любит общество. Я это запомнила, — сказала Реджина. — Ты не обращалась в полицию? — Вай спросила совсем не для того, чтобы услышать положительный ответ. Она просто хотела убедиться, что правоохранительная система настолько прогнила, из-за чего жертвы не могут получить помощь даже там, где должны её получать. — Стив запугивал меня, ведь запись нашего секса была у него. Он мог в любой момент распространить её по всей школе, — она тяжело вздохнула. — Поначалу я не хотела лишних проблем, но потом поняла, что это касается моей безопасности. Я решила пойти в полицию. Но вскоре поняла, что зря это сделала. — Они сказали тебе то же, что и все остальные. «Сама виновата», — закончила за неё Вай. — Да. Они неохотно занялись этим делом, но больше для вида. Я видела, что они мне особо не поверили, явно из-за возраста. Наверняка подумали, что обычная девочка-подросток решила таким радикальным способом или отомстить мальчику, или наоборот привлечь его внимание. А потом они сунули мне в лицо запись, задав единственный вопрос: «И где же тут изнасилование и принуждение?». На все мои слова о том, что я не очень-то хотела этого, что мне было больно, они лишь сказали, что парень просто любит «пожёстче». И если в следующий раз я снова подниму эту тему, то в колонию попаду уже я. За клевету. — А твои родители? — спросила Вай. — Почему они не помогли? Они вообще об этом знали? Реджина горько усмехнулась. — Отца я не знаю. Он бросил мать ещё когда узнал о её беременности. А с самой матерью у меня никогда не было настолько тёплых отношений. Я почему так охотно поддалась на манипуляции Стива? Потому что он был единственным, кто за четырнадцать лет так ласково со мной заговорил, так нежно дотронулся. Маму всегда интересовали только мои оценки. Я ходила в школу и в сильные морозы, и с температурой. Её не волновало моё состояние, главное, чтобы я ничего не пропустила и принесла очередную «А» в дневнике. «Как же мне это знакомо», — подумала Вай, но не стала говорить вслух. — Когда всё это случилось, до мамы тоже дошли слухи. И видео. Она ведь директриса. Для неё это был позор, что её дочь лишилась девственности с одноклассником в какой-то пыльной кладовке в четырнадцать лет. Естественно, она не поверила в мой рассказ об изнасиловании. Обвинила во всём меня. Вай сжала кулаки. Впервые она почувствовала какую-то симпатию к той, кого раньше всегда ненавидела. «Действительно, не настолько уж мы и разные», — сказала она сама себе. — Ну а как ты потом оказалась в компании Стива и Полли? — После распространения видеозаписи Стив и Полли устроили мне настоящий буллинг. Они настолько сексуализировали мой образ, что ко мне стали приставать везде, не только в школе, но и на улице. Они ведь разослали видео не только по школе, они выложили его в общественный доступ. Полли предложила мне сделку: она удаляет видео, а я слушаюсь их компанию и делаю всё, что они говорят. Либо же она продолжит надо мной издеваться. Глаза Вай расширились от осознания. — Полли... Предложила тебе стать... Проституткой? — всё ещё не веря в то, что это вообще возможно в современном мире, спросила она. Страшнее было от осознания того, что за всем этим стояли такие же подростки, как и они сами, но уже с гнилыми душами. — Почти, — ответила Реджина. — Сначала она хотела проверить мою готовность «служить» им. Она предложила мне начать издеваться над тобой. Я это сделала. Потом уже Стив и Полли передавали меня своим друзьям из рук в руки, как настоящую проститутку. Даже деньги мне давали. Вай показалось, что внутри неё сейчас разразиться настоящая буря. Кем возомнили себя эти маленькие ублюдки богатеньких родителей, раз решили, что могут так нагло и грязно ломать чужую жизнь? И самое интересное было в том, что и Реджину нельзя назвать бедной. Она родилась и выросла в Пилтовере, но от издевательств её это не спасло. Значит, объектами травли становились не только новички или те, кто не мог позволить себе айфон последней модели, а кто просто не нравился. Жертва выбиралась случайно – на кого указал палец элиты, того они и травили. — Ну и мрази... — процедила Вай сквозь зубы, пнув землю носком ботинка. — Да чтоб они... Она остановилась, когда увидела, что лицо Реджины изменилось. Было понятно – Реджина начала плакать. Видимо, она впервые наконец-то испытала облегчение, открыв кому-то душу. — Эй... — Вай подошла к ней и осторожно обняла её за плечи, прижав к себе. Это несправедливо, что Реджина – красивая и умная девушка – стала той, кто постоянно ассоциировался с сексом. Несправедливо и ужасно. И ужаснее, что у неё не было никакой поддержки, а собственная воля была сломлена этими монстрами. Пусть те, кто говорят, что всегда есть выход, сами окажутся в такой ситуации. Вай не знала, что сказать на всю эту ситуацию. Она никогда не умела подбирать правильные слова для утешения, а потому просто стояла и прижимала Реджину к себе. Впрочем, той и не нужно было большего. Ощущение кого-то рядом было гораздо важнее тысячи пустых слов. — Вай... — было непривычно слышать от Реджины своё имя, да ещё и сказанное в краткой форме. — Прости меня за всё... За то, что я над тобой издевалась вместе с ними, за соперничество и вообще... Вай её остановила, заглянув ей в глаза. — Не думаю, что могу тебя винить. Это была не твоя вина. Мне следовало сразу догадаться, что тут есть что-то ещё. Проблема в том, что никто не хочет копать. Все предпочитают искать проблему на поверхности. — Это не было твоей обязанностью, — сказала Реджина, вытерев слёзы. — И я тебя об этом не просила. — Может, для тебя это и не было обязанностью, а для меня – было. И если бы я тщательнее смотрела по сторонам, то, возможно, поняла бы это гораздо раньше. Реджина вздохнула и уткнулась лицом в плечо Вай. Впервые в чужих объятиях ей было тепло и спокойно. Впервые в чужих объятиях она чувствовала поддержку, а не постоянную боль.

***

Эмбер уже несколько раз проводила свои дни дома в одиночестве. Мама в последнее время появлялась редко, чаще всего уходила рано утром, порой даже не готовя завтрак, а приходила уже поздно вечером, ближе к ночи. Эмбер за мать беспокоилась, но на все вопросы женщина лишь отнекивалась, говоря, что нечего дочери лезть в её «взрослые» дела. Поначалу Эмбер предполагала, что мать устроилась на работу, ведь деньги отца не вечные, а есть и одеваться надо. Но затем, увидев, что у мамы появились дорогие вещи, невольно задумалась о том, не нашла ли мама нового мужчину. Эмбер меньше всего хотела, чтобы мама кого-то нашла. В списке её «не хочу» этот пункт стоял, пожалуй, самым первым. И дело было отнюдь не в том, что она вовсе не желала счастья собственной матери, а в том, что, зная характер мамы, она бы просто сожрала своего нового ухажёра. В конфетно-букетный период женщина могла быть обманчиво милой и заботливой. Свою натуру она показывала позже. Тогда, когда уже успела поиметь с любовника достаточно денег. А ещё Эмбер безумно скучала по маме. С одной стороны, женщина стала более счастливой, с другой – она совсем отдалилась от дочери. Приходя домой, не здоровалась, не задавала вопросов про то, ела ли Эмбер или сделала ли она уроки. Она полностью игнорировала её присутствие, делая вид, что той не существует. И для семнадцатилетнего подростка это было самым большим ударом. Эмбер робко переступила порог маминой комнаты, сцепив руки за спиной. Ей ужасно хотелось провести время с мамой, но в глубине души всё ещё присутствовал страх того, что ей откажут. Как и следовало ожидать, женщина даже не подняла на неё взгляд, продолжая что-то смотреть в телефоне. — Мам?.. — нарушила тишину Эмбер, остановившись в дверях. — Что? — голос матери прозвучал довольно-таки грубо и отстранённо. Сделав глубокий вдох, Эмбер полностью вошла в комнату, забралась на кровать и прижалась к матери, как котёнок к кошке. Её худые руки обхватили талию женщины, а нос уткнулся в чужое плечо. Эмбер поджала ноги, словно боялась, что мама её оттолкнёт. — Что это за внезапный приступ нежности? — не отрывая взгляд от телефона, спросила мама. — Если получила «F», то не надейся на моё милосердие. Понесёшь заслуженное наказание. — Нет, с оценками у меня всё в порядке, — успокоила её Эмбер. И вот опять – маму интересовали только оценки. — Это хорошо. Не хотелось бы краснеть из-за тебя на встрече с учителем. Больше вопросов женщина не задавала. Очевидно, удовлетворив своё любопытство по поводу оценок, больше её ничто не интересовало. Эмбер ещё теснее прижалась к матери. — Может, ты останешься сегодня дома? — Эмбер сделала щенячьи глазки, подняв взгляд на мать. — Пожалуйста... Она прекрасно понимала, что у мамы и сегодня запланировала встреча. А она опять будет одна. — Зачем? У меня есть дела, — женщина почти прорычала эту фразу. — Мне скучно тут одной... Я тебя вообще почти не вижу в последнее время... — простонала Эмбер, уткнувшись в мамину шею и вдохнув аромат её любимого парфюма, смешанного с запахом кожи. Она прикрыла глаза, наслаждаясь этими минутами спокойствия и домашнего уюта. — Ой, Эмбер, не выдумывай, — закатила глаза мама. — Ты уже большая девочка. Сама справишься. Или что, ты не знаешь, как подогреть себе еду, сделать уроки, или где лежит твоя школьная форма? — Но мне просто одиноко... — продолжала настаивать Эмбер, не выпуская мать из объятий. — Одиноко? — женщина откинула её руки и приподнялась, приняв сидячее положение. — Ей одиноко! У тебя друзья есть, вот и иди с ними развлекайся! Мать имеет право на собственную жизнь, или мне вечно за тобой сопли подтирать?! Ты сама меня оставила! Стала шляться неизвестно где и неизвестно с кем! А как здесь мать одна, тебя не волнует, да?! Эмбер едва не скатилась с кровати, когда мать внезапно отстранилась от неё. Она не ожидала такой холодности со стороны собственной матери. Да, женщина никогда не отличалась теплотой к собственному ребёнку, но всё же не была настолько грубой к ней. — Я тебя не бросала... — с грустью произнесла Эмбер. Как мама могла её обвинить в таком? Она всего лишь пыталась наладить контакт с другими учениками школы. — Ты всегда думаешь только о себе, Эмбер, — продолжала отчитывать её мама. — Ты эгоистка. Эмбер стало стыдно от слов матери. Она никогда не задумывалась о том, что могла своими поступками сделать ей больно. В глубине души Эмбер понимала, что слова матери абсурдны, ведь она понимала, что её никто не бросал, но легче от этого не становилось. — Мам, ну, не злись... — Эмбер надула губы, пытаясь выглядеть более беззащитно, чем есть, чтобы снова не нарваться на гнев матери. — Злиться? Я не злюсь, гнев – это удел грешников! — сказала женщина, однако тон у неё был такой, словно она была готова разорвать собственную дочь, как голодная хищница. — Я просто хочу, чтобы ты поняла, что твоё поведение ненормальное! И я хочу, чтобы ты увидела себя со стороны! — она резко повернулась к Эмбер, в очередной раз заставив ту вздрогнуть. — И перестала быть такой эгоисткой! Эмбер отскочила назад. Она поднялась на ноги и опустила голову. Слова матери больно били прямо по сердцу. И Эмбер уже действительно начинала думать, что и впрямь бросила родительницу. Она начала считать себя виноватой. — Хочешь, я сегодня дома останусь? — предложила Эмбер, надеясь, что мать смягчится. — Толк? — приподняла бровь женщина, глядя на Эмбер. — Я всё равно ухожу. Эмбер поджала губы, поняв, что никакие доводы и аргументы не убедят мать сегодня остаться дома. На глаза уже начали наворачиваться слёзы, но женщина внезапно прервала попытку заплакать. Замахнувшись, она дала Эмбер пощёчину, да такую, что та чуть не упала на пол, но смогла устоять. — Мам... За что? — Эмбер приложила ладонь к горящей от боли щеке, которая тут же покраснела, и уставилась на мать ничего непонимающим взглядом. — Чтобы больше не ныла, — отрезала та, схватив сумку с комода. Эмбер больше не пыталась остановить мать, но ей стало ещё обиднее из-за пощёчины. Как бы она не пыталась, остановить слёзы не удалось, и они уже скопились в уголках глаз, затуманивая зрение. — Я пошла, — оповестила её мать, закинув сумку на плечо. Последнее, что слышала от неё Эмбер – это хлопок входной двери, а затем – полная тишина. Какое-то время Эмбер продолжала стоять в комнате матери, вытирая солёные, разъедающие глаза слёзы, и смотреть на дверь, будто надеясь, что мама вернётся. С самого рождения Эмбер всегда больше тянулась к отцу. Мама же ещё к младенцу подходила только по необходимости: покормить, уложить спать или поменять пелёнки. Когда Эмбер уже достигла детсадовского возраста, то мама стала ещё меньше уделять ей внимания. Играла Эмбер преимущественно с папой. Даже по магазинам предпочитала ходить с ним, так как папа покупал вкусности и игрушки. Мама же была против таких стандартных детских развлечений и активно начала приучать дочь к религии. Эмбер помнит, как в четыре года папа купил ей большую книгу со сказками и обещал читать перед сном тайком от мамы. Он обычно читал сам, хотя уже в этом возрасте Эмбер хорошо знала буквы и вполне неплохо справлялась с чтением. Читать она научилась как раз-таки из-за матери. Та как-то сказала, что произносить молитвы за чужое благополучие (даже, если оно касается твоего ребёнка), она не будет, поэтому, ломая язык, Эмбер ночами учила тяжёлые молитвы. Так и прошло всё её детство – в чтении молитв и стойках на коленях. А потом началась школа, но и та была католической. И если поначалу Эмбер думала, что там отдохнёт от строгой матери, то очень скоро поняла, как ошиблась. В школе детей не стыдились не только ругать, но и наказывать физически. А наказывали всегда очень болезненно. Эмбер вернулась в свою комнату и легла на кровать. Она снова была одна. Ровно до тех пор, пока на телефон не пришло сообщение. Это было сообщение от Стива. — Детка, Полли снова устраивает вечеринку. Не хочешь присоединиться? — в конце был подмигивающий смайлик. Эмбер до ужаса хотелось сбежать от этого одиночества и провести время с теми, с кем ей было наиболее комфортно в последнее время. Но слова матери всё ещё эхом звучали в её голове. Она вздохнула и написала ответное сообщение: — Боюсь, сегодня не получится. Мама против. — Детка, ты уже большая девочка. Твоя мама не имеет права ограничивать тебя в чём-то. Ну же, соглашайся. Я же твой парень, неужели ты не хочешь составить мне компанию? Эмбер почувствовала себя так, словно на неё давили с обеих сторон, как на орех, который собирались расколоть. С одной стороны – мать, с другой – Стив. И кому из них двоих она больше всего хотела угодить? Эмбер понимала, что ближе и роднее всегда должна быть мать, и что никто не будет её так любить, как это делает мама. Но в последнее время она всё чаще стала задумываться о том, любит ли её мать вообще. И пока Эмбер терзалась в раздумьях, ей на телефон внезапно пришло ещё одно сообщение от Стива: — Детка, скинь фото.

***

— Спасибо, зайчик! Вай обняла Паудер и медленно развязала красный бантик на маленькой коробочке, сложенной Паудер вручную. В честь дня рождения Вай Паудер сплела ей браслет из цветных прозрачных кубиков с буквами, выложенными в слова, и шариков, а так же звёздочек и сердечек, висящих на цепочке. Сегодня Вай окончательно стала взрослой – ей исполнилось восемнадцать. На самом деле взрослой она стала уже давно – четыре года назад. Однако перед Паудер Вай продолжала сохранять детскую непосредственность, прекрасно понимая, как это важно для неё. Со слов самой Паудер их мать считала, что в тринадцать лет человек уже достаточно взрослый и в родительской любви и поддержке не нуждается. Но Вай на своём опыте знала, что любой человек, вне зависимости от возраста, нуждался хоть в минимальных проявлениях любви. А тем более подростки, чей возраст – это переход из детства во взрослую жизнь. Обычно Вай несвойственно было о чём-то жалеть. Она всегда была расчётливой и холодной рационалисткой, не привыкшей бросаться в бой, не выяснив ситуацию. Но после травмы всё изменилось, а кулаки моментально заменили холодный ум. Вай поняла простую истину. В детстве мама учила её относится к людям по-доброму, обещая, что хорошее отношение она получит в ответ. Но достаточно быстро Вай поняла, что это работает совсем не так. Люди не понимают доброты, считая её слабостью, они пользуются этим. А для своей выгоды специально выбирают хороших людей, ведь те, наученные только хорошему, ещё никогда не давали отпор, не кричали и не ругались в ответ, никогда не отказывали. Опустив головы, они принимали удар на себя, даже если были не виноваты. — С людьми надо говорить не по-доброму, а на их языке. И надо быть ещё большей мразью, чем они. Тогда они будут напуганы тем, что нашёлся кто-то, способный задавить их. Такие люди привыкли быть главными и всегда находиться на вершине. Они бояться потерять это место. Но у них не хватает смелости плюнуть своим ядом в лицо человеку ещё хуже их самих. Но именно так и надо поступать. Лучше быть сволочью в чужих глазах, но сохранить себя. В стае тигровых акул нужно быть белой акулой. Такие слова Вай однажды сказала Паудер, когда они только переехали в Хоуплесс. Жертвами буллинга стали обе сестры, но Вай первой поняла, как нужно действовать в такой ситуации. Один отпор резко перевернул всё. Старшую Райс больше не трогали, и этому же она научила и Паудер, которая, последовав совету Вай, из жертвы превратилась в популярную девчонку. Вай никогда не хотела себе в этом признаваться, но сейчас она действительно жалела, что их мать не дала им той любви, в которой они так нуждались, когда у неё было время. Она предпочла потратить его на совершенно чужого человека, которому и она, и её дети были безразличны. Вай ещё раз посмотрела на подарок, переливающийся в свете на дне коробки. Аккуратно вырезанный кусочек бумаги, лежащий рядом, был подписан «Любимой сестрёнке от Паудер». На лице Вай расползлась улыбка – это короткое, но искреннее послание заставило её сердце трепетать. — Спасибо, маленькая! Ты просто чудо! — Вай снова обняла Паудер, прижав к себе и поцеловав в макушку. — Я обязательно буду носить твой браслет! У тебя просто золотые руки! Паудер сразу же засияла, как лампочка на рождественской гирлянде. У неё всегда была очаровательная белоснежная улыбка, которая была ярче и теплее любого солнца. За это Вай любила Паудер ещё больше и всегда просила её не терять этой изюминки. Самой же Паудер собственная улыбка никогда не нравилась. Раньше она считала передние верхние зубы слишком большими, как у кролика, и называла их «лопатами». Потом, уже будучи подростком, Паудер смирилась со своими зубами, но теперь ей не нравилась улыбка полностью. Она то и дело поглядывала на себя в зеркало и говорила, что один уголок рта слишком приподнят, второй же наоборот – слишком опущен. И что одна губа длиннее другой, или конец одной губы вытянутый, а другой – закруглённый. Вай хорошо помнила, как сложно было в то время переубедить Паудер и уговорить её начать наконец-то любить себя. Она подозревала, что комплексы у той начались из-за стресса по причине переезда, буллинга в школе и мамы. Женщина вообще любила критиковать дочерей и порой делала это очень жёстко, даже не пытаясь подобрать более мягкие слова. И если Паудер, несмотря на свою любовь к голубым волосам и переводным татуировкам ещё была похожа на девочку, то вот Вай доставалось вдвое больше достаточно грубой критики. Впервые Вай захотела что-то изменить в себе как раз после того, как перешла в эту школу. Когда определённая компания одноклассников с подачи Стива и Полли стали избивать Вай, угрожая переломать все кости, первым, что та сделала – это обрезала волосы. На тот момент Вай носила каре, и поначалу эта стрижка ей даже очень нравилась, но именно после переезда в Хоуплесс она впервые испытала к ним отвращение. Привычка её обидчиков постоянно таскать Вай за волосы и прикладывать лицом к холодному кафелю в школьных туалетах и привела к тому, что Райс решилась на радикальные меры – состригла все волосы машинкой, оставив лишь короткий ёжик, за который бы невозможно было уцепиться. С такой стрижкой Вай ходила целый год, однако к шестнадцати её волосы вновь отрасли. С тех пор она стала стричь только один висок, используя машинку, а на второй стороне оставляла волосы, предпочитая обрезать их неровно, чтобы придать стрижке небрежный вид, как у настоящей девчонки-сорванца. В том же возрасте Вай захотела настоящую татуировку. На самом деле она захотела её потому, что Келли родители разрешили сделать небольшой рисунок в честь дня рождения. Келли набила на запястье римскую цифру семь, и Вай тоже внезапно захотелось похожую тату. Мать наотрез отказывалась и даже пригрозила, что лишит Вай карманных денег. Только Вай это ничуть не испугало – она тут же пошла работать и через какое-то время уже вернулась домой с заклеенной плёнкой щекой. Татуировщика Вай и Келли нашли в Зауне, ибо на Пилтоверских тату-мастеров денег у них не было. Набила Вай шестёрку, чтобы не повторяться с Келли, а потом вдруг поняла, что эта татуировка очень похожа на её новую краткую версию имени. Мама дома, понятное дело, устроила скандал, но отошла довольно быстро. Больше всего она переживала, что татуировка набита на щеке, а не на руке или хотя на шее. Но самой Вай было плевать, в каком месте на её собственном теле находился этот рисунок. Паудер, увидев, что Вай уже стала набивать настоящие татуировки, вдруг тоже запросила. Мама тогда снова накричала на Вай, убеждая её, что та подавала плохой пример младшей сестре. Вай же, зная переменчивый характер подростков и в особенности сестры, сказала, что Паудер пока рано об этом думать. Ведь если она захочет новую тату, прежнюю так просто не уберёт. Поэтому она продолжила покупать Паудер цветные наклейки на кожу. Мысли Паудер менялись так часто, что иногда Вай даже подшучивала, будто у той раздвоение личности. И пока одна личность на всю требует татуировки с драконом, то вторая – более тихая – отчаянно умоляет сделать лисичку. — Не позволяй никому и ничего испортить твой день, — улыбнулась Паудер и внезапно потрепала Вай по волосам, словно она была здесь старшей. Вай рассмеялась, а потом похлопала Паудер по плечу. — Спасибо, зайчонок. И за подарок и за пожелание. Но тебе пора идти, иначе опоздаешь на математику. Паудер кивнула и направилась по коридору в сторону среднего звена. Паудер оставался ещё год, не считая этого, чтобы перейти в старшую школу. А самой Вай оставался этот год, чтобы навсегда покинуть это учебное заведение и больше никогда сюда не возвращаться. Поскольку ношение школьной формы в школе было совсем необязательным, Вай пришла сразу в спортивном костюме. Войдя в спортзал, она увидела там Даниэля, который подтягивался на турнике. — Привет, — Вай подпрыгнула и ухватилась за соседний турник. Она легко подтянулась, скрестив ноги. — Привет, подруга, — Даниэль улыбнулся, подтянувшись ещё раз. Вай последовала его примеру, и они стали подтягиваться вместе. Даниэль любил спорт и занимался им с детства из-за отца, который вёл здоровый образ жизни и приучил к этому и сыну. Мама тоже не отставала и ходила на курсы по гимнастике, поэтому в свои сорок пять она могла похвастаться шикарной фигурой восемнадцатилетней девушки. Когда Вай впервые познакомилась с Даниэлем, то ребята сразу же нашли много общего. Вай в Дане привлекало и его уважение к женщинам, и его рациональный ум, и холодная сдержанность, и интересная личность. А Дан ценил в Вай её прямолинейность и упрямство. Это был тот самый пример, когда противоположности действительно притянулись, пусть и только в дружбе. Даниэль спрыгнул с турника и махнул Вай рукой. — Спускайся, — позвал он. — У тебя сегодня день рождения, а я тебе ещё подарок не вручил. Вай послушно спрыгнула следом. Дан протянул ей коробку примерно того же размера, что и Паудер. И по названию фирмы в углу Вай уже догадалась, что там лежало. — Это..? — она замолчала, вытаскивая наружу дорогие и увесистые часы. — Те, что ты хотела, — кивнул он, подтверждая её подозрения. Даниэль прекрасно помнил, как загорелись глаза Вай, когда она вместе с ним посетила магазин, в котором продавалась техника, когда они вдвоём пошли выбирать ей новый телефон, на который она накопила в результате подработок на каникулах. Дан хорошо разбирался в технике, поэтому с радостью вызвался помочь. — Ты сумасшедший, они же очень дорогие, — Вай впервые испытала неловкость, ведь такие дорогие подарки ей не делали даже родители. — Брось, это пустяки, — он махнул рукой. — Это были мои карманные деньги, а родители разрешили мне тратить их на что угодно. Так что не зацикливайся на цене. Вай захотелось заплакать от такого тёплого и трогательного отношения к своей персоне. Сначала подарок Паудер, заботливо и с явными признаками любви созданный её умелыми руками, заставил сердце Вай подпрыгнуть, а теперь и подарок Даниэля, на который он наверняка потратил большую часть своих карманных денег, добил окончательно. А ведь это был ещё не конец, так как утром Вай получила сообщения от Марка и Виктора, которые тоже что-то подготовили в честь её дня рождения. — Чёрт, — Вай с трудом сдержала слёзы и чтобы окончательно спрятать своё уязвимое состояние, обняла Даниэля за шею, спрятав своё лицо в его плечо и невнятно пробормотав что-то вроде: — Вы лучшие, я люблю вас. — И мы тебя любим, — ответил Дан, взаимно обняв её. Когда Вай отстранилась, её глаза всё ещё светились благодарностью и радостью. Она редко кому-то говорила такие слова, как «люблю», поскольку сама никогда не слышала их от родителей. Только Паудер и Келли удерживали на плаву, не позволяя утонуть в этом океане морального одиночества. И именно эти же люди, по мнению Вай, заслуживали таких же слов и в свой адрес. Вай не привыкла разбрасываться словами налево и направо, поэтому всегда знала, что следовало и не следовало говорить. В это время мимо них прошла Реджина. Однако сейчас на её лице не было типичного выражения злости или презрения. Она даже улыбнулась, стоило ей подойти ближе. — Привет, — неожиданно для Даниэля сказала она. — Привет, — Вай ответила с такой же улыбкой. — Привет, — вдруг подал голос и сам Даниэль. Реджина перевела на него взгляд и отчего-то слегка покраснела. Потом она нервно поправила волосы, забрав специально оставленную у лица прядь за ухо, и прошептала: — Привет, Дан... Вай приподняла бровь. Шестое чувство подсказывало ей, что между этими двумя есть какая-то своя история, о которой она не знала. Однако лезть в чужие отношения Вай не считала правильным, а потому просто отошла от ребят, дав им время и возможность поговорить наедине. Вай вернулась к турникам и в другом конце спортзала заметила знакомую фигуру. Она сидела, склонившись и глядя на свои колени. «У нас что, сегодня совместный урок с классом миссис Квик?» — задала себе в голове вопрос Вай. Впрочем, ей было всё равно, с кем заниматься уроком физкультуры. Главное, чтобы под ногами никто не путался. Вай осмотрела спортзал, и её взгляд упал на Стива, который только что подошёл к Эмбер и приобнял её за плечо, присев рядом. — А вот и ты, обмылок членистоногий, — пробормотала Вай. Её руки на турнике сжались сильнее, а в груди что-то неприятно сдавило. Райс показалось, что её начали душить, а где-то на уровне сердца разгорелся настоящий пожар. Она помотала головой, прогоняя эти мысли. Сейчас не время думать о всякой ерунде. Появление учителя было как раз вовремя и помогло Вай отвлечься. Он попросил классы построиться, провёл перекличку, а потом приказал бегать. Вай любила бегать, а вот такие большие столпотворения она ненавидела. Не развернуться, не ускориться, а порой приходилось даже наоборот замедляться, несмотря на просторный спортзал. Во время всего бега глаза Вай не отрывались от Эмбер, так удачно попавшей в поле её зрения. Она в который раз отметила, насколько же они разные: бег и движения Эмбер были лёгкими и плавными, а Вай – грубыми и резкими. И вот, когда пути девушек пересеклись, Эмбер, словно по закону подлости, споткнулась на ровном месте и по инерции выставила руки вперёд. Однако она не учла, что перед ней уже кое-кто стоял. Раздался грохот, и Вай поморщилась, застонав от боли, когда ощутимый вес придавил её к полу. Эмбер упала так, что одна её нога оказалась между бёдер Вай. И если бы это была не школа, а обстановка вокруг – более интимной, Вай бы однозначно восприняла это, как сигнал к действиям отнюдь недетского характера. Но сейчас подобные мысли вылетели из головы вместе с ударом об пол. — Бля... — вырвалось у Вай, и она потёрла затылок. Перед глазами заплясали звёздочки, и она несколько раз быстро поморгала, чтобы привести зрение в норму. — Прости... — Эмбер покраснела от стыда. Она не знала, как извиниться за то, что едва не убила человека. Если бы Вай ударилась сильнее, сотрясение мозга, как минимум, было бы ей обеспечено. — Сильно болит? — Ерунда, не впервые по башке получаю, — Вай улыбнулась, и в тот момент Эмбер задумалась – действительно ли Вай может быть такой, какой её описывал Стив? — У тебя талант падать на людей или тебя просто притягивает ко мне, Лисёнок? Вай шутила, а Эмбер от этой шутки зарделась. Она поняла, что всё ещё лежала на Вай, её колено прижималось к ней, а руки упирались в грудь. Но едва Стивенсон дёрнулась, чтобы встать, как Вай, заметив, что учителя нет рядом, обхватила талию Эмбер руками и притянула обратно на себя. Её бёдра сжали чужую ногу. — Что ты делаешь? — шепнула Эмбер, в панике оборачиваясь по сторонам. — На нас же смотрят... Вай хмыкнула и шепнула в ухо Эмбер каким-то интимным голосом: — А мне плевать... У Эмбер побежали мурашки от этого тона. — Считаешь, они уже трахаются? — Полли подошла к Стиву, присоединившись к наблюдению за девушками. Стив пожал плечами. — Не знаю. Рыжая, судя по всему, ещё не в курсе, что Вай члена не имеет. Думаешь, она может быть такой же ненормальной, как сама Райс? — Может, проверим? — Полли подмигнула Стиву. — У меня есть идея.