Скажи мне, что любовь бесконечна

МИОКАРД

Прошли дни, а Драко все ждал. Но теперь он с ужасом понимал — Гарри, возможно, не вернется. Никогда. Он ждал его везде: в своих комнатах в подземельях Слизерина, на пустых трибунах квиддичного поля, у хижины Хагрида, где трещали дрова в очаге, под башней Гриффиндора, где когда-то смеялись их голоса, даже на балках в классе Защиты, где пыль танцевала в лучах заката. Эти места хранили следы Гарри, здесь он любил наблюдать, как мир живет без него. Теперь здесь была лишь пустота. И в этот миг Драко почувствовал, как что-то внутри окончательно ломается. Все началось с ночных кошмаров, его тело и разум были одержимы мыслями о Гарри, о Гарри, который никогда не явится вновь. Ему снился он: живой, сияющий, но недосягаемый, отворачивающийся при малейшей попытке приблизиться. Иные сны заставляли вновь переживать его смерть, снова, снова, снова. Пробуждение оставляло Драко в оцепенении, будто он тонул в вязком мраке без дна. Но были и другие сны, прерывающие череду ужасов. В этих редких снах Гарри любил его. Драко чувствовал под пальцами его кожу, вдыхал его запах. Все было пронизано нежностью, теплом и ослепительным светом. Гарри, касающиеся его лица легкими, как дуновение, поцелуями. Сильные руки, прижимающие его к себе. В этих снах все было настоящим. Со стороны эти сны могли показаться обыденными: они пили утренний чай, держась за руки, валялись в постели до полудня, болтая о пустяках, их пальцы переплетались вновь и вновь. В других снах вокруг них были друзья, смех, звон бокалов, шумные разговоры. В одном сне они медленно кружились под песню, где женский голос тосковал о радугах и небесных птицах. Щекой прижавшись к Гарриной шее, Драко ощущал вибрацию его горла, когда он тихо напевал слова в такт, слышал ритм сердца и чувствовал теплые выдохи, ласкающие его кожу. Каждый раз, пробуждаясь от этих снов, он находил подушку мокрой от слез и почти всегда опаздывал на первый урок. Тихо убеждая себя, что можно пережить эту всепоглощающую тоску. Потому что именно это он никогда не смог бы разделить с Гарри. Все это в самых разных формах он жаждал все эти годы: Гарриного внимания, его касаний, права стоять рядом, быть частью его мира. Эти сны дали ему понять, насколько сильно Драко был влюблен в Гарри Джеймса Поттера. Гарри, который умер, чтобы спасти их всех. Гарри, которого не стало раньше, чем Драко осмелился признаться даже самому себе. Сколько времени он потратил впустую, на злобу, на глупые обиды… И теперь в его душе таилась лишь тьма. Чтобы отвлечься, он дни напролет проводил в библиотеке, пытаясь найти информацию о том, что с ним происходит. Ни в одной книге о призраках, душах или магической смерти не было ни слова о следах, которые он видел: ярких, цветных, оставленных Гарри. В отчаянии он начал капаться в книгах, которые Гарри, якобы, подарил библиотеке. Сама Пинс уже несколько недель косилась на него через очки, пока он рыскал по полкам Хогвартской библиотеки. Даже Грейнджер, для которой библиотека была вторым домом, к третьей неделе начала на него коситься. Он выглядел слишком исхудавшим, слишком отчаянным. А потом появилась Луна и все изменилось. Драко спрятался на узкой винтовой лестнице в одной из дальних башен Хогвартса, рядом с совятней. Сидя в нише, освещенной светом палочки, он смотрел на клочок неба, холмы и темный лес вдали. Ему хотелось броситься вниз, раствориться в этом пейзаже, стать паром, лишь бы не чувствовать эту безнадежность. Он давно научился прятаться в дни, когда все вспоминали о прошлом. Сегодня была годовщина резни в Бербери, когда Темный Лорд оставил после себя лишь кровь и пепел. Он не участвовал в ней, был тогда в школе. Но разве это кого-то волновало? Людям нужен был виновный и они с готовностью указывали на него. «Какое прекрасное утро», — мысленно усмехнулся Драко. Целый день впереди, целый день, в котором он будет бесконечно уворачиваться от всевозможных проклятий, летящих в спину; «шуток» посмешнее и встреч с теми, кто считает, что кулаки и грубые ботинки, куда убедительнее, чем любое заклинание. Пальцы вонзились в ноющую боль под ребрами, там, где Маклагген с его дружками по очереди проверяли, кто лучше просадит ему сапогом в ребра. Особенно трогательно было то, что они даже не потрудились придумать оправдание. Поэтому, когда Драко почувствовал и услышал легкие шаги, поднимающиеся по этой заброшенной башне, он тут же насторожился. Даже светлые кудри и эти дурацкие розовые очки Лавгуд, ничто не гасило это напряжение. Вот ведь ирония, он наивно полагал, что хоть кто-то не считает его исчадием ада, но все в его присутствии вдруг проявляли едва скрытую враждебность. — А, Драко, как раз то существо, которое я искала, — Лавгуд даже не запыхалась, поднявшись по одной из самых высоких башен Хогвартса. Драко отпрянул еще на несколько ступенек. И Лавгуд на мгновение очнулась от своего вечного полусна, ее выражение стало настолько серьезным, что он не мог ее узнать. Она протянула руку, словно хотела коснуться Драко и успокоить его. — Я бы никогда так не поступила, Драко, — медленно сказала она, и ее голос звучал непривычно твердо. — Никогда. Даже с теми, кто это заслужил. — Разве я не заслужил? Думаю, что да, — сказал Драко, прежде чем успел осознать свои слова. — Нет. Ничего из этого ты не заслужил. — Лавгуд указала на него, ее зрачки были размером с игольное ушко. Не говоря ни слова, она достала палочку, успокаивающим жестом велела замолчать, прежде чем направить ее прямо на его живот. На то место, которое Драко инстинктивно прикрывал рукой с зажатой волшебной палочкой. — Я неплохо разбираюсь в целительных чарах, мне приходится иметь дело с фестралами и гриндилоу... можно мне взглянуть? Драко не пошел к Мадам Помфри. Каждый раз, когда он направлялся в лазарет, он вспоминал те ряды тел под белыми простынями, которые он увидел там на следующий день после битвы. Он видел мать, чьи плечи содрогались от беззвучных рыданий. А на кровати... такое крошечное, что у Драко перехватило дыхание. Он не смог смотреть. Он кивнул Лавгуд. Ему было уже все равно, исцелит она его или попросту добьет. Ее пальцы расстегнули пуговицы с сосредоточенным видом. Потребовав жестом, чтобы он откинулся назад, она прижала ладонь к его животу и Драко почувствовал теплое дуновение магии, проникающее глубоко под ребра. — Вот так, уже лучше. — Лавгуд отошла от него и села на ступеньку у его ног. Рука скользнула по теперь уже целой коже, легкие наполнились воздухом без привычного удара боли. — Спасибо, — едва слышно сказал он, потому что, если сказать громче, голос предательски дрогнет. — Ты искала меня? — спросил он, застегивая рубашку. — Да. Мне было интересно, ты уже видел их? — Видел что? — Его. Везде. Все, к чему он прикасался, — сказала Лавгуд, невидящим взглядом глядя вперед. И Драко замер, но быстро принял безразличный вид. — Тебе придется быть конкретнее, — вздохнул Драко, словно не был готов или не хотел разбираться в том какой бред несет Лавгуд. Лавгуд не стала ничего объяснять. Она лишь тихо напевала, а затем улыбнулась ему своей обычной, ничего не значащей улыбкой, будто только что поделилась самым очевидным фактом в мире. — Следуй за последними следами, — беспечно продолжила Луна, будто обсуждала прогноз погоды. — Ты увидишь его следы. Только не забудь резиновые сапоги, в это время года там бывает... сыро. — Ты довольно странная особа, не так ли, Лавгуд? — на лице Драко отразилась смесь веселья и раздражения. Он был уверен, что действовал осторожно. Ни единого намека, ни случайного слова о тех оттенках, что оставил после себя Поттер. И уж тем более, о том, как его палочка на их фоне казалась почти позолоченной, ярким пятном в этом сером, сыром мире. — Здесь и сейчас? О, несомненно, — весело согласилась Луна, выдергивая Драко из кроличьей норы, в которую скатывались его мысли. В ее глазах на мгновение мелькнула ясность. — Но мы должны уважать порядок вещей. Ненавижу, когда раскрывают все карты. — Не знаю… Я иногда читаю последнюю страницу, — слегка подыграл ей Драко. — Прекрасный способ убить историю до ее начала, — парировала она с холодной точностью. Он знал это по матери: Нарцисса ненавидела, когда кто-то выбалтывал концовку. Зато Люциус находил особое удовольствие в том, чтобы оглашать финал ровно тогда, когда она перелистывала последние страницы. Хотя сейчас он вряд ли радовался бы чему-то вообще. — Он знает, что тебе всегда было небезразлично. Очень небезразлично, — пробормотала Лавгуд, словно читая его мысли. — Держи. Это для тебя. Лавгуд протянула ему книгу. Обложка была насыщенного фиолетового цвета, настолько яркого, что Драко поморщился от ее кричащей пестроты. — Что это? — тупо спросил он. — Гарри. Это учебник зельеварения с пометками. Его и Снейпа. Гарри думал, что хорошо его спрятал, но у меня всегда был талант находить потерянные вещи в забытых местах. Книга пахла пеплом, а корешок был опален. — Удивительно, не правда ли? Что остается после полного разрушения… Не оглядываясь, она скрылась, словно растворилась в воздухе, как резвящаяся лесная нимфа, оставив Драко в состоянии, что хоть стукни его, он и не заметит. — Луна, — вздохнул Драко беззлобно, наблюдая, как она спускается по витиеватым чугунным ступеням вниз. Ее шаги эхом разносились по башне, словно удары гонга. Драко снова уставился вдаль, обдумывая ее слова: «Он. Повсюду». Возможно, она говорила о его почти постоянном молчаливом спутнике, но Драко не мог быть уверен. Остальные ее слова были бессмыслицей. Вот только Драко давно заметил: Лавгуд не сумасшедшая. Она просто мастерски играла роль. И самое жуткое, сколько раз ее бред, сказанный ему в подземельях, потом складывался в пугающую, но безупречную картину. «Скоро все закончится, Драко. Мы скоро избавимся от него… но ни один не сможет жить, пока жив другой. В следующий раз, когда увижу Гарри, я обниму его. «Он придет. Он спасет нас. Он спасет и тебя, но тебе придется подождать». «Гарри не потерян. Ты снова найдешь его». «Все, к чему он прикасается…» Последняя фраза заставила Драко вздрогнуть. Слова Лавгуд иногда звучали как пророчества, а иногда, как бессвязный бред, в котором тонул всякий смысл. Но после встречи с Гарри Драко не мог отделаться от мысли: а знала ли Луна? И если да, то что она пыталась ему сказать? И что скрывала за этими словами? Драко листал подаренную ей книгу, и его не покидало странное ощущение, что Луна Лавгуд, не та, за кого себя выдает. Пальцы скользили по страницам, и в груди теплело, будто через бумагу он ощущал следы их обоих: строгие чернила Снейпа и торопливые пометки Гарри. Он. Повсюду. Драко взглянул на поля внизу. Они были усеяны слишком яркими зелеными пятнами среди серой травы, будто следы Гарри впитали в себя все краски вокруг, словно им нужно было, чтобы их заметили. Чтобы за ними последовали. Затем Драко разглядел цепочку следов, уходящих от этого хаоса в Запретный лес, где они терялись под мрачным пологом деревьев. — А… вот оно, Лавгуд, — прошептал Драко в пустоту. И сам не заметил, как пошел по ступеням вслед за ней.

::

— Гребанный отброс. Удар. — Какого хера ты еще здесь?! Драко просто шел в библиотеку. Он не делал ничего. Не то чтобы он совсем не понимал, почему они злятся. Драко тоже злился: на себя, на Темного Лорда. На отца. Удар. Но это было больно. — Как ты смеешь тут оставаться, после того как убил Поттера?! Только от звука его имени в груди вспыхнула жгучая тоска. Он так хотел, чтобы Гарри действительно был здесь, чтобы он вернулся. Может, тогда ему было бы не так больно. Удар. — Ты должен быть мертв, ты никто, просто грязная мразь — отребье! Удар. — Ты должен сдохнуть, тварь! Драко слушал, как они уходят. В этот раз, кажется, их было семеро. Их становилось все больше и больше. «Как вирус», — рассеянно подумал он. Он не мог подняться. Сердце бешено колотилось, а в ушах стоял странный скрипучий звук, трещавший при каждой попытке поднять голову. И вот он. Гарри. Он здесь, на коленях рядом, со следами слез на щеках, но его глаза горят яростью. Он так яростно трясет головой. — Все в порядке, — пробормотал Драко. — Пошутили, да? У них не хватило яиц прикончить меня. — Он попытался улыбнуться, но лицо будто сломалось, и волна жгучей боли прокатилась по челюсти и шее. Драко уснул прямо на холодном полу, ощущая чье-то легкое прикосновение к щеке.

::

В Большом зале Драко лениво помешивал овсянку. Он попытался засунуть в рот хоть немного, но тут же выплюнул холодную массу. Оглядевшись, не видел ли кто, он снова начал мешать кашу, делая вид, что ничего не произошло. Пригрозив взглядом первокурснику Слизерина, который застал его на месте преступления, Драко вдруг заметил золотой блик. Вспышка была настолько яркой, что оставила после себя сине-зеленые пятна в глазах. Моргая, он попытался разглядеть источник света, опасаясь, что это могло быть проклятье, а не что-то безобидное. Не обнаружив ничего подозрительного, он махнул на это рукой. Драко совсем забыл об этом, пока не начались Чары. Драко так исказил собственное имя, пытаясь заставить мел писать на грифельной доске, что уже собрался швырнуть все к чертям, когда золотой отсвет снова мелькнул в поле зрения. Теперь Драко уставился на Грейнджер, точнее, на странное ожерелье на ее шее. Он тут же отвел взгляд, но кулон сиял так ярко, что все вокруг казалось тусклым и синеватым, точь-в-точь как с той книгой Поттера в библиотеке. И, как тогда, он не мог заставить себя оторваться. Драко чувствовал, как реальность искажается вокруг этого проклятого сверкания. Все занятие Драко вел себя как на иголках, мысли путались, а разум плыл. Вероятно, именно поэтому, едва прозвенел звонок, он оказался в шаге от того, чтобы начать буквально преследовать Грейнджер. И именно поэтому сейчас он, к собственному ужасу, уже коснулся ее плеча, и замер под ее резким взглядом, в котором читалось столько здравого недоумения, что ему хотелось провалиться сквозь землю. — Грейнджер, я… эм… — это было его гениальное начало, и теперь выражение лица Гермионы сменилось с недоумения на крайнюю озабоченность. — Твое ожерелье… что это? — Теперь, когда он присмотрелся, стало ясно, это был снитч, и конечно же, Драко выглядел полным идиотом. Гермиона нащупала кулон и сжала его в руке. Злости и подозрительности, обычно сопровождавших ее общение с Драко, сейчас будто не существовало. Когда она заговорила, в ее голосе не было ни тени обычной враждебности, лишь непривычная открытость, от которой у Драко перехватило дыхание. — Он Гаррин, — тихо сказала она, все еще не глядя на Драко. — Первый снитч, который он поймал ртом… помнишь? Драко медленно кивнул, в памяти всплыли рев толпы и мелькающий красно-золотой мяч. Ее улыбка была такой же мягкой, как и слова. Она опустила взгляд на снитч, держа его перед собой, и Драко тут же уставился на него. Золото было ужасно ярким, и Драко почувствовал, как у него перехватило дыхание. — Я нашла его в Лесу… открытым. —Лицо Гермионы застыло, а у Драко внутри все оборвалось. Все знали, что Гарри ушел в Запретный лес один, и все верили, что он не вернулся оттуда. Но он вернулся. Но ненадолго. — В последние месяцы он носил его с собой повсюду, — Гермиона с трудом сглотнула ком в горле. — Мы так и не поняли, как разгадать эту загадку… но он, он, наверное, разгадал. — В ее глазах стояла тоска. — Но есть вещи, которые мы просто не в силах понять. Она замолчала, словно забыв о его присутствии. Тогда Драко почувствовал неожиданный укол чего-то похожего на жалость и безмолвно кивнул. Казалось, она собирается уйти, но вдруг остановилась, повернулась и несколько секунд изучала его, прежде чем произнести слова, от которых у него перехватило дыхание: — Твоя палочка... — Грейнджер отвела взгляд. — Он не выпускал ее из рук. Иногда просто сидел и смотрел на нее, будто... — Она резко оборвала себя. Именно Грейнджер и Уизли вернули ему палочку после всего. Неохотно, сквозь зубы, но вернули. Даже выступили на суде, рассказывая, как он не выдал Гарри Темному Лорду и даже отдал ему свою палочку. Он едва не рухнул на месте, когда Уизли сказал, что Гарри просил их помочь Драко, если сам не сможет. И они до сих пор не понимали почему. Драко до сих пор не был уверен, что спасение Гарри было осознанным выбором. Было ли это его решением? Или просто инстинктом загнанного зверя? Беллатриса хохотала, Люциус бледнел. А он, перехваченный ужасом, вдруг разжал пальцы и отдал свою палочку. Но сейчас он ни о чем не жалел. И теперь стало ясно, почему Грейнджер так не хотела возвращать ему ее. Раньше он думал, что она просто не доверяет ему. Теперь он понимал: это была одна из немногих вещей, которых касался Гарри. — Его глаза искали тебя повсюду в те последние годы. И ты... ты делал то же самое, не так ли? — Голос Грейнджер дрогнул. — Он... хотел поговорить с тобой. Что-то сказать. Он хранил свою старую палочку под подушкой. А твою... твою прижимал к груди, даже во сне. Когда Грейнджер скрылась за поворотом, ее взгляд казался выцветшим, будто кто-то стер из него все краски. Коридор был тих. Слишком тих. А внутри Драко бушевало, что-то глухое и безымянное, словно ее фразы вырвали из него кусок плоти, и теперь там гулял ледяной сквозняк. Он быстро вытер щеки, резко развернулся, пытаясь стряхнуть с себя ощущение безграничной пустоты, вызванное этим откровением. И тогда в конце коридора появился он. Ветер шевелил его черные, вечно непослушные волосы. Драко замер, забыв, как дышать, а потом его накрыло волной, горячей и губительной: дотронуться, схватить, удержать. Но вместо этого перед глазами всплыл последний взгляд Гарри. Последний вздох. И мысли понеслись в черную бездну: мог ли он изменить это? Спасти его? Избавиться от этой черной дыры в груди? — Что ты хотел мне сказать? — прошептал Драко, умоляюще. Поттер оглядел его с ног до головы, и на его лице медленно расцвела улыбка. Он приблизился. И Драко не мог пошевелиться, наблюдая, как Гарри бесшумно подходит ближе. Не отводя глаз, Гарри коснулся прохладной, едва ощутимой рукой его бедра, где лежала палочка. Драко вытащил ее и протянул к Гарри. Палочка из боярышника лежала между ними, излучая пульсирующее тепло, которое проникало под кожу. А Гарри не отводил взгляда, и Драко казалось, будто его легкие наполняются огнем, сжигающим все на пути. Он казался настоящим, теплым, живым, дышащим. Так сильно, что Драко почти поверил: бледное, бездыханное тело в его воспоминаниях, всего лишь кошмар, от которого вот-вот можно проснуться. «Мы», — беззвучно сказал Гарри, но Драко поклялся бы, что слышал это. Губы Гарри коснулись его рта, холодные, как утренний туман. Веки Драко предательски дрогнули, а по щеке скатилась единственная слеза, оставив после себя жгучий след. А потом Гарри просто... перестал существовать. И Драко остался стоять в тишине, с разбитым сердцем и миллионом вопросов. То, что он всегда старался подавить, вдруг ожило в нем. Подростковая влюбленность, одержимость, потребность, нечто, о чем он не смел даже думать, не то, что признаться в этом. Ведь это шло против всего, что он знал: его семьи, его убеждений, его будущего. — О Мерлин, — дрожащим голосом выдохнул Драко, и новые слезы потекли по щекам. — Черт возьми. — Прошипел он сквозь рыдания. Драко вспомнил, как что-то внутри него умерло, когда он увидел Поттера бездыханным на полу, и осознал, что никогда не сможет смириться с этим. Он не имел права даже мыслить об этом, мыслить о нем. Эти зеленые глаза навсегда должны были быть выброшены из его разума. Не после Метки. Не после того, как его будущее было предрешено. Это никогда не могло стать реальностью. Не тогда, когда все возненавидят его за это. Не тогда, когда сам Поттер уже ненавидел его. — Нет. Нет, Драко. Не смей. Не смей, черт возьми, — яростно прошептал он себе. — Он мертв. Он… о боги… мертв, и нет смысла… мучить себя тем, что он умер. Он умер. Ты видел это, ты был там! А теперь тебе мерещится его немой призрак, потому что ты идиот и все равно слишком много о нем думаешь, всегда думал, с самого начала. И… черт… его больше нет. И… черт! Он бил по доспехам, пока пальцы ноги не онемели от боли. И затем рухнул на пол. — Все это бессмысленно. Все это чертово бессмыслие! — закричал он. Горло сжималось, но имя Поттера все равно вырывалось наружу. И где-то близко, почти призрачно, другой голос отвечал ему тем же.

::

Желейные ноги… Почему желейные ноги?!! Драко замер на холодном полу у двери бывших покоев Снейпа. У него только, что закончился класс по Зельеварению и сейчас, к несчастью, он бродил без цели. — Все еще здесь? — усмехнулся Лисандер Гритс, семикурсник из Пуффендуя. — Жив-здоров и полон сил, — язвительно бросил Драко, пытаясь пошевелить одеревеневшими ногами, чтобы достать палочку из кармана брюк. — Ненадолго, Пожиратель Смерти, — раздался над ним другой шипящий голос. Это был Кит Бернс, гриффиндорец с их курса, которого Драко, честно говоря, раньше вообще не замечал. Но теперь он очень хорошо знал Кита , слишком хорошо, особенно его склонность к жестокости. Из всех именно Кит заставлял Драко нервничать больше всего. — Слава Мерлину, а то мне и дальше пришлось бы терпеть твое зловонное дыхание, Бернс, — оскалился Драко с показной легкостью, которой вовсе не чувствовал. И в этот момент Гритс в ответ ударил его в живот. Задыхаясь на полу, свернувшись калачиком, Драко не услышал, как двое парней обошли его. Он почувствовал, как кто-то дернул его за волосы, грубо оттягивая назад, приподнял и развернул. Затем он почувствовал, как на него легло чье-то тело, и Драко перестал стонать, широко раскрыв глаза. Бернс сидел на нем и улыбался во весь рот. — Ты убил Гарри Поттера, — произнес он. Из-за этой странная интонация, его голос казался совсем уж безумным. — Ну, не совсем я… но вам же все равно нужно кого-то винить… Хлоп! Сознание Драко потонуло в молочной мгле, пока жгучая боль не впилась в его щеку и челюсть. Клянусь Мерлином, она проникла даже в глаз. — Заткни свою пасть, мерзкое отродье. — Принято к сведению, — невнятно пробормотал Драко. — Похоже, наш засранец не понимает намеков, а, Кит? — Гритс говорил так, будто обсуждал погоду. — Думаешь, ему нужна твердая рука? — Кто-то должен его заткнуть. Как думаешь, Лисси? — Лисси? — Драко рассмеялся, но смех вышел хриплым. — Лисси?! — Он захохотал еще сильнее, и смех звучал на грани потери рассудка. Затем чьи-то руки сдавили его горло, настолько резко, что Драко моментально лишился воздуха. Давление усиливалось, становилось все нестерпимее. Драко в ужасе задергался, но тут же ощутил, как кто-то прижимает его ноги. Это Бернс душил его. Бернс и Гритс. Они собирались его убить. Драко лихорадочно искал палочку и ее не было на месте. В панике он не мог даже мысленно ее призвать. Он впился ногтями в Бернса: в лицо, в руки, в шею. Пытался дотянуться до его горла, чтобы сдавить, сделать что угодно, лишь бы это прекратилось. Бернс со всей силы ударил его кулаком в лицо. Драко попытался вдохнуть, но вместо этого издал лишь жалкий хрип, прежде чем тот продолжил его удушать. И тут он увидел Гарри. Своего прекрасного призрака, беззвучно кричащего, отчаянно пытающегося оттащить демонов Драко прочь. Этот образ успокоил его, и Драко перестал сопротивляться. Он принял это и позволил случиться неизбежному. Гарри застыл на месте, снова со слезами на щеках, и он отчаянно хотел лишь одного, перестать быть причиной этих слез. Может, мы скоро увидимся? Может, там, куда я направляюсь, есть маленький домик и чай по утрам. Может, ты тоже там будешь. И тогда Драко, как это ни странно, почувствовал благодарность к Бернса, за то, что тот собирался убить его, и улыбнулся, искренне и с надеждой. — Остолбеней! Бернс обмяк, и его резко оттащили от Драко. Воздух хлынул в легкие, и это было больно, нежеланно. — Нет! — прохрипел он. — Нет! — Драко, все в порядке! — закричал Гойл, его лицо было смертельно бледным и потным. — Профессора уже идут. Луна послала своего Патронуса. Нет. — Отпусти меня, прошу! Отпусти! — Я здесь, и эти ублюдки ничего больше с тобой не сделают. Я здесь, понял? Я здесь. Драко осознал, что Гойл думал, будто он кричит на Бернса. Сердце сжалось от этой мысли, но не за себя, за Гойла. В этот момент паника окончательно захлестнула его, сознание помутнело, как раз когда Гарри бросился к нему на колени, дрожащими руками торопливо ощупывая. Но в этот последний миг было так тепло. Так спокойно.

::

Синяки на его горле затягивались слишком медленно. По словам Мадам Помфри, Бернс использовал магию, когда душил Драко. Но хуже синяков были пристальные взгляды и шепот за спиной. К концу последнего урока боль в груди у Драко стала только сильнее, мешая ему сосредоточиться, а мысли рассеивались. Когда наконец прозвенел звонок, он с облегчением направился в больничное крыло, а Гойл неотступно следовал за ним. По пути они столкнулись с Луной, которая присоединилась к ним. Как ни странно, Луна и Гойл, вопреки всему, подружились, и теперь их часто видели вместе, хотя со стороны это выглядело крайне странно. «Хорошо», — подумал Драко, глядя на них. — «У Гойла есть она. У него будет кто-то, когда… когда я…» — Черт возьми, — пробормотал Драко, потирая грудь. — Знаешь, Драко, ты и правда выглядишь так, будто тебе все время больно, — заметила Луна. — Луна права, — поддержал Гойл. — Может, тебе стоит провериться в Мунго? — Нет, — отрезал Драко. Он вдохнул, резко, в такт новому удару боли в груди. — Все в порядке. Само пройдет, я уверен. — На это нельзя полагаться, — сказала Луна. — Салазар, — Драко поднял глаза к небу, пытаясь отвлечься. Мир казался тусклым и унылым, как и с самого конца войны с тех пор, как не стало Гарри. — После этой проклятой войны все стало серым. Взгляните на небо. Они шли дальше, в звенящей тишине, а потом Гойл тихо пробормотал: — Оно… эм… — Драко посмотрел на него. Тот уставился в небо, нахмурившись. — Мне кажется, оно вполне голубое. И Драко уставился на него, приподняв бровь. — Ты вообще знаешь, как выглядит голубой цвет? — Ну да. Как море, — пожал плечами Гойл. — Мне кажется, оно голубое. Драко перевел взгляд на Луну, нахмурившись. Та улыбалась, но в ее улыбке было что-то печальное, понимающее. — Он прав. Драко снова посмотрел на небо, и его охватило беспокойство. Он пытался разглядеть цвет, мысленно заставляя краски вернуться в мир. Он вновь поднял глаза к небу, и тревога сжала его сердце. Он пытался разглядеть краски, мысленно взывая к ним, умоляя их вернуться. И вдруг его поразило страшное понимание. Он не видел цветов вовсе, его мир был полон различных оттенков серого, которые его затуманенный разум по ошибке принимал за яркие и живые. Затем, пришло еще более страшное осознание: все стало блеклым с тех пор, как он умер. Драко облизал пересохшие губы, прежде чем оскалиться в пустоту. Его ошеломила слепая ярость. Весь мир сжался, оставив лишь всепоглощающее чувство несправедливости, ощущение, что он потерял что-то, даже не успев этим обладать. Руки сами сжимались в кулаки, горло сдавило от желания завопить, что-то разрушить. И он жаждал поддаться этому порыву. И в этот момент холодная рука взяла его ладонь. Ему даже не нужно было смотреть, чтобы понять, что это Лавгуд. — Мир без любви всегда кажется немного серым, — тихо сказала она. — В некоторых случаях буквально. Взгляд Драко резко метнулся к ней, и по нему прокатилась знакомая колючая дрожь, которую всегда вызывала Лавгуд. «Она знает», — промелькнуло у него. Он мог поклясться своей жизнью, своей честью, всем чем угодно. Но вот каким чертом она узнала, он не понимал. — В мае прошлого года, — сказал он, вглядываясь в ее лицо, на котором не было ничего, кроме спокойствия, которое Луна хотела ему показать. — Все началось тогда. Лавгуд кивнула, на этот раз серьезно. — Твоя любовь была бы яркой, — сказала она, мягко проводя пальцем по его дрожащей руке. — Она была бы ярче всех красок. — Я не… Я не… — но он пытался отрицать то, в чем уже не мог обманывать себя. — Ты любил. Ты любишь, — она говорила тихо, бережно. — Нам ведь не наплевать, понимаешь? Тогда Драко сглотнул и отвернулся, полностью игнорируя растерянный взгляд Гойла.

::

Драко наблюдал, как за окном мелькают холмы. Поздний вечер окрасил все вокруг в теплые синие тона с черновато-зелеными переливами. И хотя краски почти растворились в сумерках, вид за окном почему-то сжимал ему сердце. Особенно завораживали освещенные золотым светом вагонных огней травяные склоны, они будто танцевали в его поле зрения. Оторвавшись от вида за окном, Драко перевел взгляд на вагон. Панси демонстративно показывала Блейзу средний палец после его неудачной шутки про ее новую стрижку. Винс и Грег сидели рядом с Драко, сгорбившись: один рисовал мокрыми пальцами на столике рядом, другой втюхивал обратно оторвавшуюся пуговицу, тупо прижимая ее к рубашке. — Мерлин, Гойл, ты же волшебник, — процедил Драко. — Возьми свою чертову палочку. И тут по его коже пробежало леденящее чувство дежавю. От неожиданности он побледнел. Он знал это. Все это уже происходило. Драко смотрел, как Грег достает палочку, и знал, что тот уронит ее. Он беззвучно повторил слова Блейза еще до того, как тот их произнес: — Это немного грубо, Драко. А теперь Драко поднял глаза к багажным полкам, где в воздухе болтался шнурок, не привязанный ни к чему. Он резко тряхнул головой, пытаясь стряхнуть с себя это странное, неправильное ощущение. Драко почувствовал, что все собираются выходить, еще до того, как увидел их. Его взгляд не отрывался от того места, где, как он знал, был Гарри. Он видел, как шнурок слегка дернулся. И Гарри понял, что его обнаружили. — Идите без меня, — пробормотал Драко. Его губы слегка онемели, когда он произносил эти слова. — Я еще задержусь. Мир вокруг словно погрузился в вязкий сон. Все двигались плавно, обтекаемо, как теплая вода, бессмысленно омывающая что-то чужое, ненужное. Глаза отказывались слушаться: перед ними будто натянули полупрозрачную ткань, искажающую реальность. А потом они исчезли. Оставив его. С ним. Тишина. Только стук собственного сердца. И когда Драко наконец выдохнул, звук показался его оглушительным, как гудок поезда в глухом тоннеле. — Часто здесь бываешь? — Драко нарочито смотрел вверх, но теперь его воспоминания уводили его в неизвестном направлении. Раздался легкий стук в проходе, затем шорох шелкового плаща. Поттер стоял в полуметре от него, тяжело дыша. — Однажды, — безэмоционально ответил Гарри. — В прошлый раз мне здесь не понравилось. Его голос. О боги, его голос. Губы Драко дрожали, он стиснул их зубами, сглотнув ком в горле. Драко едва не вздрогнул, когда Гарри нарушил тишину, этот голос, как скрип ржавой двери, одновременно резанул и пробрал до мурашек. Вся его показная холодность испарилась. У него просто не осталось сил притворяться. «Ты всегда был невыносим», — пронеслось в голове. Но гадкое, тлеющее чувство под ребрами не давало слов вырваться. Казалось, будто каждое слово теперь обжигает, и Драко черт возьми не собирался тратить их на привычную злость. — Я… да, — бессвязно пробормотал он. Стрелки часов на стене успели сделать несколько тиков, прежде чем он смог выдавить. — Ты настоящий? Гарри лишь склонил голову. В его глазах светилась усмешка, будто Драко сказал что-то забавное, а губы подрагивали, сдерживая улыбку. — Нет, — ответил он. — Не совсем. Это был не тот ответ, которого ждал Драко, и уж точно не тот, на который он надеялся. Но вместе с пониманием, что перед ним всего лишь плод его воображения, в груди зародилась хрупкая, дрожащая смелость. Впервые с тех пор, как услышал этот голос. Голос, который почти забыл, Драко смог поднять взгляд и посмотреть этому Гарри в глаза. Он впивался в него взглядом, не в силах насытиться им. Гарри шестнадцать лет, вся жизнь впереди, столько веры в будущее, что Драко рядом с ним ощущал себя выжженной пустыней. Только его улыбка и этот пронзительный взгляд не казались такими хрупкими, такими пугающе уязвимыми, как все остальное. Неужели он раньше не видел Гарри таким? Его подсознание, видимо, решило сыграть с ним злую шутку, Гарри манил, как ночной свет мотылька. Но теперь взгляд выхватывал прежде незамеченное: слишком просторная, потрепанная одежда, острые скулы, худые, почти прозрачные запястья. Губы сами собой складывались в привычную складку недоверия, будто этому рту никогда и не приходилось знать беззаботных улыбок. Да и было ли для них место в его жизни? Я не заметил этого раньше. Почему я не мог видеть тебя раньше? — Странно… без тебя, — прошептал Драко, будто говорил с собственным отражением — честно, без прикрас. — Хотя… чертовски приятно видеть тебя сейчас. Даже если тебя здесь нет. Поттер улыбнулся, но улыбка оставалась все печальнее. Он сделал шаг вперед и жестом попросил Драко подвинуться, чтобы сесть напротив. — Я здесь, — тихо сказал Гарри, едва слышно. — И здесь. — Он указал на вагон вокруг них, и его улыбка была такой понимающей, что у Драко снова сжалось все внутри. — Я буду здесь, пока все не закончится. У Драко свело живот от этой мысли. Он вдруг отчаянно захотел, чтобы этот Гарри не был настоящим, чтобы тот на самом деле обрел покой среди любящих его людей. Быть призраком, смотреть, как мир оплакивает тебя, а потом... просто стирает из памяти. — Я забыл, как звучит твой голос, —Драко мелко задрожал, а на глазах выступили слезы. — Я больше не могу вспомнить твой голос. После стольких лет… он исчез так быстро. — Он сглотнул ком в горле. — А остальные пытаются забыть тебя. Притворяются, что не потеряли, что ты не умер. Это отвратительно. Я так сильно ненавижу это. К концу фразы его голос перешел в рычание, но Гарри не переставал улыбаться. Пальцы коснулись его руки. Тело Драко мгновенно окаменело, он не смел даже дышать. Все его сознание сузилось до одной точки: теплого пятна на коже, где их руки соприкасались. — Часто скорбящим говорят... — слова Гарри смешались с легким движением его большого пальца, который теперь медленно скользил по самой нежной части запястья Драко, — ...что ушедшие не желали бы видеть их боли. И только в этот момент он с запозданием заметил, Гарри был без очков. Эти пронзительные зеленые глаза смотрели на него без преград, напрямую. — Я бы предпочел, чтобы они вообще не скорбели — я не жил ради слез, — сказал Гарри с игривой интонацией, будто Драко был посвящен в какую-то тайну. — Они должны истекать кровью за все, что ты для них сделал, — медленно проговорил Драко, сжимая руку Гарри. И Гарри фыркнул: — Не-а, это было бы невыносимо. Затем он посмотрел на Драко. От его улыбки Драко чувствовал себя опустошенным. — Это уже невыносимо. Он вздрогнул, когда Гарри резко поднял руку, и застыл в оцепенении, ощутив шершавые подушечки его пальцев на порезе у себя на лбу. В памяти всплыл образ, чуть повзрослевший Гарри, беспомощно наблюдавший, как Драко истекает кровью среди оживших фолиантов и равнодушных свидетелей. Грусть исказила черты Поттера, когда его взгляд скользнул с раны на переполненные паникой, неестественно расширенные зрачки Драко. — Ты здесь, — выдохнул Драко. Кожа покрылась мурашками от этого осторожного прикосновения. Мысль о том, что его подсознание могло выдумать все это, теперь казалась ему нелепой. — По-настоящему здесь. Сердце Драко бешено колотилось. Взгляд сам собой скользнул к губам Гарри. Даже потрескавшихся, со следами зубов, но таких знакомых, таких дорогих именно в своей неидеальности. Губы, которых Драко никогда, никогда, не чувствовал на своих. — И ты здесь, — сказал Гарри. — Но ты забываешь жить, Драко. Драко вздрогнул, услышав свое имя, произнесенное тем самым голосом, по которому тосковал. Взгляд снова прилип к губам Гарри, и где-то в глубине души шевельнулось нечто запретное. Желания, которые были вырваны с корнем еще до того, как успели прорасти. — Не для чего жить, — неожиданно для себя пробормотал Драко, почти машинально. — Теперь уже нет. — Он смотрел на их соединенные руки, горячие, дрожащие. Он замолчал, осознав, что выдал слишком много. Взгляд упал на пол, где носок его левого ботинка беспокойно дергался. Гарри молчал, и это смущающее молчание давило и Драко готов был сделать что угодно, лишь бы его прервать. — Ну... не в последнее время, — добавил Драко, кусая дрожащую губу и украдкой взглянув на Гарри, чей легкий хмурый взгляд смягчился. — И только потому, что ты... Он замолчал, ощущая, будто стоит на зыбкой почве. В тот момент с губ готовы были сорваться любые слова. Некоторые из них просились наружу всегда, даже когда Гарри был жив, когда они еще детьми толкались и дразнили друг друга. Некоторые были старыми, как первые по-настоящему важные секреты, которые Драко научился хранить. Именно Гарри показал ему, как мучительно можно желать того, что недоступно. Но главное, его фамилия из этих уст не дарила того высокомерного удовлетворения, которое он привык испытывать. Потому что его имя звучало бы куда слаще. Их взгляды встретились, и живот Драко сжало, будто его поймали на воровстве. Глаза Гарри скользнули вниз, к рукам Драко и остановились на левой. Холодная дрожь пробежала по коже, когда пальцы обхватили то самое предплечье, которое Драко месяцами избегал даже касаться взглядом, словно боялся, что однажды не выдержит и попытается содрать с себя кожу. Гарри закатал его рукав, обнажив кожу. Драко так и не посмотрел, ему не нужно было смотреть. Он знал эту метку до мельчайших подробностей: как она теперь вяло перекатывается под кожей без своего хозяина, ее сероватую бледность там, где когда-то чернота была настолько густой, что казалось, в нее можно погрузить пальцы. Он не смотрел. Не сейчас, когда Гарри был так близко: теплый, дышащий, живой, когда он был полностью сосредоточен на Драко. Но его взгляд дрогнул, когда Гарри провел грубым пальцем от предплечья к запястью. — Жизнь... она так чудовищно коротка, Драко, — пробормотал Гарри, сдвинув брови. Обеими руками он переложил руку Драко себе на бедро. Он сглотнул ком в горле, ощутив, как его пальцы касаются мягкого свитера на животе Гарри. — Слишком коротка, — продолжил тот. — И когда она заканчивается, оказывается, что слишком много важного ускользнуло сквозь пальцы. Гарри приподнял руку Драко, пока его лоб не коснулся метки. Он мог только наблюдать, завороженный. Пальцы Гарри впивались в его запястье так сильно, что ногти оставляли следы - и странным образом эта боль казалась Драко утешением. Он склонился ближе, жадно вдыхая его запах, словно хотел втянуть Гарри в себя целиком. Тот замер, их взгляды встретились в считанных сантиметрах друг от друга. Руки сами потянулись навстречу. Пальцы сплелись в немом диалоге, пока их дыхание смешивалось в общем пространстве. Глаза Гарри стали огромными, веки не дрогнули. — Чтобы знать это чувство, мне не нужна смерть, — слова Драко падали тяжело, как камни. — Ведь я... уже лишился самого важного. Он поднял их соединенные руки, прижав ладонь к ладони, будто в молитве. — Нечто мне до боли дорогое, — он посмотрел прямо на Гарри. — Важное с первых дней. Но секрет был слишком страшным, Поттер. И я трусливо прятал его, не мог вынести тогда, и сейчас получается паршиво. Его глаза проследили за слезой, скатившейся по щеке Гарри, а его собственные затуманились. — Кажется, я уже сошел с ума от желаний, — прошептал Драко, прижимаясь губами к макушке Гарри. — И готов навеки утонуть в этих грезах. Он скорее почувствовал, чем услышал, тихий всхлип Гарри, когда тот медленно прижался к его груди, уткнувшись лбом в живот. Пальцы вцепились в его талию, а очередной прерывистый вздох затерялся в складках его рукава. — Драко, — выдохнул Гарри. — Я не хотел уходить. Я не... мне нужно было столько сказать... Я так и не... — Тсс... — Драко попытался остановить слезы, не вынося его страданий. В ответ ладони резко сомкнулись на его щеках, а горящий взгляд словно кричал: не смей отводить глаза. — Я оставил тебе кое-что. Посмотри в дневнике. Пожалуйста. В голосе Гарри была такая спешка, что у Драко похолодело внутри, их время истекало. — Я посмотрю, — быстро пообещал он. — Конечно. — Я буду там. Всегда. — Останься, — Драко не мог думать ни о чем другом. — Пожалуйста, останься. Я могу остаться здесь с тобой, нам не нужно никуда идти... — Мы не можем... я... боже... И вдруг губы Гарри прижались к его губам, отчаянные, жаждущие, пугающие. «Гарри», — как молитву, повторял Драко, между поцелуями, впиваясь в его губы, прижимая так близко, будто хотел проникнуть под кожу, стать с ним одним целым. Он цеплялся за Гарри, как обреченный за последний глоток воздуха, и в этот миг действительно умирал. Первые слова, которые Драко произнес, очнувшись, прозвучали тихо в звенящей темноте: — Нет, Гарри, прошу. Останься со мной.

::

Пестрые следы манили его глубже в Запретный лес. Ветер шумно пронесся над головой, а затем воцарилась тишина, лишь его собственные шаги громко дробили сухую листву. Кашель оставил на платке кровавые пятна. Он с отвращением сморщился, прежде чем сунуть окровавленный платок в карман. Предпоследние следы… Они вели к концу. К тому самому месту в Лесу, где Гарри в последний раз смотрел в лицо безумию, где он позволил забрать себя, чтобы остальные могли жить. Воспоминание накатывало снова и снова, но теперь Драко осознавал тот момент иначе. Он помнил Гарри: неподвижного, маленького, на руках у Хагрида. Помнил мучительную боль, пронзившую его тогда. Только сейчас стало ясно, почему горе ударило так глубоко, почему он чувствовал, будто часть души исчезла, будто ее отсекли и унесли прочь вместе с Гарри. И лишь теперь, когда Гарри был здесь, с ним, пустота медленно наполнялась. Лес окутал туман. Драко шел, кутаясь в плащ и не поднимая глаз, сгорбив плечи. В горле першило. Этот проклятый кашель преследовал его уже который день. Он так сосредоточился на следах, на ровном дыхании, что почти пропустил это. Слева, в переплетении узловатых корней трухлявого дерева, что-то мелькнуло. Слабый солнечный луч, прокрадывающийся сквозь полог леса, на миг оживил металлический отблеск. Драко резко остановился. Его шея заболела от того, как быстро он повернул голову к этому слабому блику, в полном тумане, теней и тления. Следы Гарри вели прямо к нему, искривляясь у основания дерева, будто тот опускался на колени или садился, прежде чем пойти дальше, к поляне. Драко рванулся к дуплу, колени ударились о влажную землю, пальцы впились в гнилую древесину. Сердце колотилось где-то в горле, и вдруг замерло, когда рука наткнулась на что-то теплое. Он медленно, словно в трансе, извлек книгу в потертом кожаном переплете с черным кольцом у корешка. Лихорадочно раскрыл, и только потом, с опозданием, ладонь дрогнула, скользя по обложке в немом благоговении, словно прикасался к святыне.

Гарри Джеймс Поттер

31/07/1994

Его день рождения, несомненно, это был подарок. Ко дню, когда Гарри исполнилось четырнадцать, и он сиял таким ослепительным светом, что Драко приходилось отворачиваться, подавляя трепет в груди при каждой их встрече. Пальцы пробежали по страницам, везде почерк Гарри. Дневник. Драко не смог сдержать улыбки. В его руках оказалось нечто бесценное, все эти годы пролежавшее нетронутым с того рокового дня, словно ждавшее именно его. Драко не мог отвести глаз от кольца. Жеода... При прикосновении к камню пальцы будто загудели, легкое, но настойчивое вибрирующее ощущение. И стоило лишь надеть кольцо, как вибрация стала сильнее, почти пульсирующей. Он яростно игнорировал тот факт, что по привычке надел кольцо на безымянный палец. Драко зажмурился, чувствуя, как живот сводит судорогой от тех картин, что он в панике затаптывал в глубине сознания. Несбыточные. Немыслимые. Даже если какая-то часть его отчаянно жаждала этого. Он вспомнил эту книгу в руках Гарри. Тот не расставался с ней в конце пятого курса и весь шестой. Драко запомнил это лишь потому, что сам сгорал от любопытства: что там, на этих страницах? Но Гарри ревностно прикрывал книгу ладонью, когда писал, а на попытки подглядеть отвечал болезненными щипками заклятий. Теперь Драко получил желаемое. В самом худшем смысле этого слова. Ему казалось нечестным читать дневник без позволения Гарри. Но Драко никогда не отличался терпением, для него проще было получить прощение, чем разрешение. И клялся себе: никто, никто не узнает, что написано на этих страницах. Он бы скорее сгнил в земле, чем выдал. Кашель вырвался хриплый, влажный. Ладонь, прикрывшая рот, алела. По крайней мере, ждать осталось недолго. Он открыл дневник на первой странице и начал читать медленно, словно впитывая каждое слово. Перед ним были мысли четырнадцатилетнего Гарри: неуверенные, смущенные самой идеей ведения дневника. Первые записи были такими простыми: «Я не знаю, что писать, кажется глупым писать то, что никто не прочтет». Но через пару недель обычных жалоб на Дурслей, тон изменился. «Моей палочкой наложили Морсмордре. Мое имя вытащили из Кубка Огня. Я не бросал туда свое имя. Кто-то явно хочет, чтобы со мной что-то случилось. Но всем плевать. Как обычно». Здесь Гарри писал менее сухо, но куда более мрачно. Драко читал о Турнире Трех Волшебников его глазами, тот был жесток и несправедлив. А затем наткнулся на себя. И его передернуло: мерзкие поступки были описаны во всех унизительных подробностях. Со страниц на него глядела ненависть, справедливая и заслуженная. «Какая бессмыслица», — подумал он с яростью, обращенной на самого себя. Дневник закрылся с глухим стуком. Сумерки сгустились незаметно. Драко шел к мерцающим огням замка, словно сквозь туман, а его сознание блуждало где-то далеко. Он шел, и замок возвращал ему Гарри кусочками. Вот закоулок, где тот с Уизли хохотал над дурацкой карточной игрой. Вот дверь, захлопнувшаяся за ним в тот день, последний день войны, когда Гарри был здесь, а не в кошмарах. Драко поднимался выше, а стены будто подсказывали путь, пока в одном из изгибов коридора не обнаружил комнату, спрятанную, как секрет, в самом нутре замка. Снаружи было темно, лишь несколько звезд и мерцающие следы Гарри вели его вперед. Опустив взгляд, Драко разглядел следы, сколько раз Гарри входил и выходил из Тайной комнаты. Ему даже почудился резкий след подошв, оставленный в тот последний раз, когда дверь захлопнулась: после того, как Гарри вытащил его из огня, не дав сгореть заживо. Драко нахмурился, наблюдая, как дверь медленно проявляется из ниоткуда. Он не просил о ней, не шагал трижды туда-сюда, бормоча желание. Рука дрогнула, когда он повернул ручку. Внутри оказалась комната средних размеров: глубокие красные тона, узорчатые ковры, потрескивающий камин и массивное кресло, будто созданное для того, чтобы утонуть в нем. Когда-то этот насыщенный красный казался ему кричащим. Теперь же он тонул в нем, будто возвращаясь в давно забытое, но знакомое до боли место. Комната, будто угадывая его мысли, с легким шепотом преобразовалась: рядом появился столик из вишневого дерева, а на нем чайник. Пар от, которого вился маняще, а чашка, широкая, с толстыми стенками, будто ждала, когда он наконец разожмет пальцы и дотронется до ее тепла. — Что ж... Да. Видимо, это то, чего я хотел, — пробормотал он, сжимая дневник. Он утонул в кресле, и казалось, оно пытается его поглотить. Боль в костях и мышцах немного притупилась. Ему стало так хорошо, что Драко почувствовал, как у него защипало в носу от нахлынувших слез. Он все это время не обращал внимания на то, насколько сильной была боль и насколько ему было плохо. Громко, сглотнув, Драко отогнал мрачные мысли и начал читать. Это был легкий выбор: он игнорировал собственное угасающее тело, чтобы насладиться ярким светом Гарри. Драко судорожно листал страницы в поисках нужного места. — Пятый год... пятый год... А! Вот так. Он снял ботинки и поудобнее устроился с чашкой чая. Почерк здесь стал разборчивее, будто Гарри тщательно обдумывал слова. В основном это была чепуха, повседневные проблемы разочарованного подростка с бушующими гормонами. Но кое-что бросалось в глаза: то, как он описывал своего крестного, сила его чувств к человеку, почти не успевшему стать частью его жизни, была поразительной и говорила о глубокой нехватке любви в семье. Но была и тьма: едкие чувства, которые Гарри описывал, когда Уизли назвал его обманщиком и обвинил его в жульничестве. Они удивили Драко и никак не вязались с его прежним представлением о Поттере. Его ярость, его воодушевление на турнире, и все, что лежало между этими крайностями. Сама мысль о том, что Гарри вообще втянули в это, казалась безумием: ребенок, брошенный буквально в львином логове. А еще… были записи, несколько таких, за которые Драко отдал все, чтобы прочесть при жизни Гарри. 5 ноября 1994 года Сегодня я заметил кое-что. Не знаю, как описать это словами, но кажется, будто за один день что-то во мне изменилось. Или в нем. Или в том, как я на него смотрю. Теперь все кажется неправильным. И я не могу перестать смотреть. Будто я чувствую его, еще до того, как он войдет в комнату. Будто мои глаза сами прилипают к нему, и я не знаю, как это остановить. Это не связано с тем, как он себя ведет или что говорит. Это просто... есть. Всегда. Это должно прекратиться. Я наложил скрывающие чары на дневник, чтобы его никто не нашел. Никто не должен узнать. Дыхание Драко прервалось, когда он осознал смысл этих слов. Он едва не выронил книгу, когда на него обрушилось понимание. Он точно знал, о чем писал Гарри. Сам чувствовал то же самое. И тоже считал себя сумасшедшим. Одержимость Драко, центром которой был Гарри, обрела форму, движение и собственный характер примерно к четвертому курсу. В коридорах, классах, на квиддичном поле, в Косом переулке, Хогсмиде, где бы то ни было, Драко сначала ощущал легкое покалывание между лопаток, и лишь затем замечал самого Гарри. Он всегда знал, что это Гарри где-то рядом. Знало все его тело. А этот взгляд, который невозможно было остановить. Но Драко все списывал это на переизбыток чувств, эту болезненную обостренность восприятия, навязчивую одержимость предметом своего невольного влечения. Гарри чувствовал то же самое. И, как и Драко, игнорировал это. Прятал. Стиснув зубы, Драко подавил жжение в глазах и продолжил читать, даже если каждое слово разрывало его изнутри. 13 декабря 1994 года Я видел его сегодня в Зале. Лучше бы не видел.

::

«Через весь зал Гарри наблюдал, как Драко смеется, откинув голову к Панси, а его руки небрежно были брошены на стол за тарелкой. Он никогда его не видел, таким, настоящим, без привычной язвительности и высокомерия. И не понимал, почему от этого сердце вдруг подпрыгнуло к горлу, но оно сделало именно так. В голове всплыло слово, рожденное странным чувством в груди. Он не дал ему оформиться в сознании, тряхнул головой, моргнул, уставившись в тарелку. «Красивый». — Слово эхом отозвалось в сознании. И Гарри сделал вид, что не заметил этого. Когда он увидел Драко, сидящего в одиночестве под деревом, что случалось крайне редко. Тот читал учебник, вытянув одну ногу, а другую согнув в колене. Просто читал, сдвинув брови и слегка сжав губы от сосредоточенности. Ничего особенного. И все же Гарри замер в нескольких метрах, не в силах отвести взгляд. Только тяжелая рука Рона на плече вывела его из оцепенения. Рон проследил за направлением его взгляда. Он решил, что Гарри уставился на Малфоя исключительно потому, что тот выглядел так непривычно: одинокий, без своих прихвостней, без тени привычного высокомерия, странный… беззащитный. Гарри и сам убедил себя, что дело именно в этом. Он твердил себе это каждый раз, когда замечал, что слишком долго смотрит на Драко, что им движет простое любопытство к тому, каков Малфой, когда не ведет себя как законченный придурок. Когда случайно ловил его смеющимся, или наблюдал его безобидно-театральные жесты во время рассказов друзьям, или видел тихо читающим под деревом у озера. Но было нечто необъяснимое, как незаметно Драко заполнил собой все уголки его сознания. Почему при каждой встрече в груди сжималось что-то теплое и беспокойное, а в горле отзывалось частым, неровным пульсом. Почему кровь бросалась в лицо, а по телу разливалось жгучее тепло. Всего лишь злость, пытался он убедить себя. Обычная неприязнь. И так оно и было... во время их стычек. Но в те тихие мгновения, когда они просто смотрели друг на друга без злости, Гарри с ужасом осознавал: за всем этим скрывается нечто куда более сложное.» В конце страницы: «Не знаю, когда и как это произошло. Но я не могу выбросить его из головы.» Драко вспомнил себя в тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, чьи мысли безостановочно крутились вокруг Гарри. Утро начиналось с планов: как поймать его взгляд, что сказать, чтобы вызвать реакцию, задеть за живое. А ночью засыпал, представляя другую реальность: если бы он тогда протянул руку… Если бы это была не ненависть… А еще этот дурацкий мандраж перед уроками: вдруг сегодня он посмотрит? «Я понимаю тебя», — подумал Драко, проводя пальцем по чернилам, представляя, как Гарри пишет это при свете лампы. Он чувствовал ту же необъяснимую связь между ними, то самое покалывание в затылке, когда Гарри был рядом, даже если не видел его. Он никогда не понимал причин. Был уверен, что эти чувства, его личное проклятие, а потому заточил их в глубине себя. Выпускал наружу только понятное: едкую ревность, ядовитую обиду, холодную неприязнь.

::

Я могу поцеловать его здесь. Я чувствую его губы. Гарри знал, что это сон. Ощущал зыбкие границы иллюзии, но все равно погружался в нее с головой, заставляя себя верить. — Я ждал тебя, — говорил Драко, его серые глаза широко раскрыты и светятся. — Я бы не пожелал этого даже своему злейшему врагу, но… что ж… теперь я здесь. Гарри беспомощно улыбался, проводя пальцем по обычно бледной, но сейчас покрасневшей от смущения щеке. — Я тоже ждал тебя, — пробормотал Гарри, но потом опомнился. — И до сих пор жду. Лицо Драко смягчилось, он понимал. И Гарри казалось, что Драко знает его всего. Он знал, что никогда больше не оставит его. Они были связаны, перекручены и сплавлены воедино. И слово «любовь» казалось теперь слишком простым. Мягкие губы коснулись его. — Ты к солнцу, я в бездну, навек разъединяя наши пути… Его голос был тихим, едва напевным, и, хотя песня вызывала в нем щемящую грусть, она же погружала его в сонное, умиротворенное счастье. — Где мы с любовью встречали рассвет... Как больно прощаться в тени тех ветвей, где разбитому сердцу не знать утешенья... Простимся навеки, я здесь, а ты там... Ты к свету, к ярчайшему солнцу, я низко павши, сквозь гнетущую тьму... И нам с любимым не встретиться вновь... На славных, славных берегах Лох-Ломонда. Гарри очнулся, жадно хватая ртом воздух и пытаясь вдохнуть. Ладонь нащупала мокрую щеку, и он уставился на блестящие в темноте пальцы. Те же слезы наворачивались теперь каждый раз, когда он видел Драко. И каждый раз в ушах звучал его шепот, песня о разлученных влюбленных, скорбящих друг о друге. Вскоре после этого Гарри оказался в библиотеке, уставившись на короткий отрывок в массивном фолианте: «Родственные души», — так было написано рядом с кратким описанием всего, что пережил Гарри с прошлого семестра. Родственные души. Гарри оторвался от книги и встретил обеспокоенный взгляд Гермионы. а затем на то место позади нее, где мелькнула белокурая голова. Драко смеялся со своими друзьями, его щеки раскраснелись, а глаза блестели от веселья. — Ты в порядке, Гарри? — тревожно спросила Гермиона. — Да... я... прости, — бессвязно пробормотал он, хватая тяжелую книгу с крошечным разделом о магии родственных душ. Он вышел под звуки смеха, и с каждым шагом тянущая боль в груди становилась все ощутимее. Он нервно потирал свою грудь, торопливо шагая по коридору. Он едва смог сглотнуть, образовавшийся ком в горле.

::

Угол страницы был явно вырван впопыхах. А первые строки без контекста казались бессмыслицей, но дальше текст прояснялся: «Наши тела, лишь оболочки для душ, что от рождения разъяты надвое. Все живое ищет свою вторую половину, дабы разделить с ней бытие и совместно творить. Хотя душевные союзы не являются исключительной чертой магического рода, среди магов они проявляются чаще и явственнее всего. Для ведьм-и-волшебников связь душ и магии — это круг вечного насыщения, где каждая сторона одновременно дает и получает. Нет души без магии, как нет магии без души. Так и соединенные души: обретя друг друга, становятся зеркалами и опорами, теряя возможность существовать в одиночестве. Родственные души не обязаны находиться в физической близости. Достаточно, чтобы они сохранялись в пределах одной астральной плоскости как живые существа. В противном случае произошло бы разделение на глубинном, душевно-магическом уровне. Смерть — это и есть такое разделение. Отсоединение души от телесной формы означает разрыв с магическим ядром, а значит, и с родственной душой, и с самой магией. Души неудержимо стремятся к своей второй половине и продолжают следовать за ней даже после смерти. Поэтому, если маг или ведьма умирает, их родственная душа при отсутствии вмешательства, переживает магическую смерть. Магическая смерть обладает уникальным набором симптомов, все они связаны с тем, что связанная душа ищет свою утраченную пару. Яркий пример описан в «Мемуарах Дейда Форна» — исследователя магических недугов, чья родственная душа покинула мир за несколько месяцев до этого: «Он погрузился в вечный сон. Но как могу я назвать это смертью, когда он рядом? Он здесь, со мной. Его образ мерещится мне в воздухе, его дыхание опаляет щеку, его аромат окружает меня, а смех переливается серебряными звонами в предрассветной тишине. Он шепчет мне на ухо, утоляя ту всепроникающую усталость, что поселилась в моих костях с тех пор, как он покинул этот мир. Я знаю. Я последую за ним. Знаю, что жажду этого воссоединения. Жизнь здесь, без него, нестерпимая мука, которую мне не вынести, хоть родные и умоляют меня остаться. Но придет день, и они тоже переступят эту грань, и найдут меня рядом с ним, на тех белоснежных песках вечного покоя, где я снова смогу дышать полной грудью и видеть его лицо. Я простился со всеми, кроме моего Ульриха. Ему я говорю: скоро, любовь моя, скоро.» — Скоро, любовь моя, скоро, — шепчет Драко, глядя на свою окровавленную ладонь.

::

«— Ты должен кому-то сказать, это уже не смешно, — Гермиона фыркнула, уставившись на дно котла, будто зелье могло бы внезапно вернуть свой лазурный цвет. — Снейп уже в курсе, — простонал Гарри, пытаясь стереть ярко-оранжевую слизь с рукава. — Он ничего не собирается с этим делать. Мне кажется, ему это даже нравится. — Это влияет на твои оценки, Гарри, — упрекнула его Гермиона. — Теперь это происходит на каждом занятии. — Потому что Малфой знает, что ему это сойдет с рук, а Снейп и так рвется завалить меня, — Гарри вздохнул. — Просто, работай с Роном в следующий раз. Я не против снова делать это один. — Сказал Гарри, встряхивая руку, чтобы избавиться от оранжевой слизи. — Почему ты смирился с… этим? — Гермиона ткнула его в грудь. — Что с тобой? — Ничего, — ровно ответил Гарри, хотя в его животе, что-то сжалось. — Просто устал от этого. — Он откинулся на спинку стула. Оранжевая слизь никак не хотела оттираться, сколько бы он ни тер. — Поговори с МакГонагалл, — потребовала Гермиона, угрожающе добавив: — Или это сделаю я. В этот момент Снейп начал обход, проверяя работы. Ничего нового: слизеринцы получали кивки одобрения, «Превосходно» и даже редкие «Выдающиеся». Гриффиндорцев же, особенно Гарри, Рона и Невилла, разносили в пух и прах. Гарри не мог вспомнить, когда в последний раз получал что-то выше «Удовлетворительно». Да и, сегодняшний день не стал исключением, даже Гермиона получила «Тролль», несмотря на ее громкие протесты о вмешательстве Малфоя и несправедливости. Но ее возмущенные возгласы, просто пропустили мимо ушей, и Гермиона покраснела от ярости. Когда Снейп дал понять, что урок окончен, словами: «А теперь убирайтесь, пока я не умер от вашей глупости», Гарри поспешил покинуть класс, чтобы вовремя добраться до квиддичного поля. И тут же врезался в Малфоя. — О, смотрите, кто здесь! — он злорадствовал. — В чем дело, Поттер? Бежишь в туалет реветь, потому что ты полный ноль в зельях? К тому моменту, как Малфой высказался, Гарри уже успел ощутить, как у него пересыхает во рту, а руки предательски дрожат от их близости. Он бы с удовольствием закатил глаза собственной глупости, если бы он мог. Целых полтора месяца героического избегания Малфоя! Шесть недель тактик уклонения: пригнуться, свернуть, резко развернуться при виде мелькнувшей белобрысой головы и странного щекотания в грудной клетке. — Интересно, как можно умудриться испортить уже испорченное зелье? — произнес Гарри с показным равнодушием. — Думаю, неважно, насколько я плох, если в котел постоянно что-то подбрасывают. Он попытался уйти, но сильная рука схватила его за шею. — Я не разрешал тебе уходить, Потти, — прошипел Малфой. Мурашки побежали по замершей коже Гарри. Там, где пальцы Малфоя сжимали его шею, разливалось пульсирующее тепло. — Отпусти, — глухо произнес Гарри, мозг отказывался работать, сердце колотилось, а живот сжимало, будто он падал с огромной высоты. — Сейчас же. — Какой ты нежный, —скривился Малфой. — Не знал, что ты такой чувствительный, По… Не оборачиваясь, Гарри схватил его за запястье и с силой оторвал от себя. —  Оставь меня в покое, мерзкий ублюдок, — прорычал он, засовывая трясущиеся руки в карманы. Пробиваясь через толпу слизеринцев, среди которых Малфой теперь язвительно смеялся, Гарри изо всех сил старался скрыть панику. Кожа горела в том месте, где к нему прикоснулся Малфой, и Гарри пришлось усилием воли сдерживать желание прижать запястье к собственным губам.»

::

«Драко растекался алым по каменным плитам, а Гарри стоял над ним с окровавленными руками — он, он это сделал, он его ранил. — Прости… прости, я не хотел… — у него перехватило дыхание. Теплая влага расплывалась по его рубашке, когда Снейп вытолкал его из больничного крыла. Позже той же ночью, в своей спальне, Гарри разглядывал собственное тело. На левой стороне груди, прямо над сердцем, зияли порезы. Глубокие. Темные. И кровь все никак не желала останавливаться. Он провел по ним пальцем. Боль успокоила его. Это было похоже на наказание, в котором он так отчаянно нуждался. Кровь проступала сквозь тонкую ткань рубашки, когда он накидывал Мантию-невидимку. В палате Драко был бледен и неподвижен, с туго перебинтованной грудью. — Прости, Драко… — Было странно произносить это имя вслух. Он не позволил себе прикоснуться к нему. Боялся снова сделать больно. Тот Драко, что жил в его снах, прикоснулся к нему той ночью. Шепотом сказал, что простил его давным-давно. И губы Гарри касались каждого шрама, нежно и осторожно, будто он хотел забрать всю эту боль себе. И Драко ответил тем же, губы к рубцам, боль к боли.»

::

«Гарри водил ложкой по тарелке с овсянкой, которую наложила ему Гермиона. Они давно закончили есть, и сейчас, впервые, Гарри мысленно благословлял эту тяжелую паузу между ними, ни Гермиона, ни Рон не задали неизбежных вопросов. Он перевел взгляд на плотно застегнутые полотнища палатки, трепещущие под напором свирепого ветра снаружи. Этой ночью ему снова снился Волдеморт. Вернее, он был им. Старые добрые пытки-увечья-убийства уже не выворачивали его желудок, как раньше. Гарри годами наблюдал, будто зритель на первых рядах. Но теперь он видел Малфоя, того самого, все чувства к которому сплелись в его душе в тугой, болезненный узел. И в его глазах читался настоящий страх, если не боль. Волдеморт приказал Драко пытать и убивать, и всем своим видом тот кричал, что не хочет этого делать. Но все равно подчинился. Ради собственной жизни. Ради жизни его семьи. Вопли Роула продолжали эхом отдаваться в сознании Гарри, а по телу разливалось тяжелое, противоречивое чувство. Потому что тошноту вызывали вовсе не эти вопли, нет. А дрожь в руке Драко, его испуганное лицо. Ему нужно было замереть, буквально вковать себя в место. Гарри был на грани того, чтобы совершить нечто глупое: броситься искать Малфоя. Помочь ему, защитить, прижать к себе и никогда-никогда не отпускать, как требовала каждая клетка его тела. Горло сжалось от накатившей тоски, грудь пылала. — Забудь, — приказал он себе. — Забудь, — и повторил, когда не смог.»

::

«Образы Драко в видениях — это одно. Да, больно, да, терзает душу. Но хотя бы ее можно было приглушить холодными доводами: он далеко, у меня долг, нужно выбирать не желаемое, а правильное. Но сейчас Драко стоял на коленях прямо перед ним, его дыхание касалось лица Гарри, а тепло тела ощущалось так близко, что почти обжигало колени. Гарри почти тошнило от желания протянуть руку, пальцы жаждали прикоснуться. Лежа на кровати, которую Флер любезно трансфигурировала для него, он провел пальцами по рукояти волшебной палочки, которую теперь держал. Это была палочка Драко. Она была теплой. Она была живой, и она принадлежала Драко. Палочка пела для него, почти как его собственная. Не было никакого сопротивления, когда он колдовал, и, как заметила Гермиона, это было действительно странно. Гарри догадывался, почему так могло быть, но это ощущение все равно сбивало его с толку, заставляло чувствовать себя неуверенно. Это было как доказательство, как если бы то, что он читал еще на шестом курсе, могло бы оказаться правдой. И все же даже палочка не могла унять боль в груди, когда он думал о том, как близко они были… и как он просто оставил Драко там. Насколько тому должно быть страшно… а Гарри даже не попытался спасти его, увести оттуда. Драко отдал ему свою палочку, а Гарри не дал ему ничего взамен. В голову полезли гадкие, едкие мысли. Вдруг произошло что-то непоправимое, и это была их последняя встреча? Последний взгляд, а Гарри не успел ничего сказать, объяснить, обнять, дотронуться, признаться. Не узнал вкуса его губ, ощущения его кожи. Не услышал его смеха. Не увидел его рядом утром. Быть желанным… и желать в ответ.»

::

«Гарри метался в кровати, безнадежно пытаясь заснуть. Часть его жаждала видения с Драко, другая - ужасалась этой возможности, ведь он не вынесет, если снова увидит его боль... В тысячный раз он остановил себя. И в конце концов позволил себе сдаться. Он представлял жизнь после войны. Теплую гостиную, полную друзей, уюта и смеха. Все были здесь, даже те, кого он потерял: мать, отец, Сириус. Он разливал чай, пытаясь вспомнить, кто берет две ложки сахара с молоком, кто, просто молоко, кто, одну ложку и чуть-чуть молока, а кому нужно с медом и лимоном. Затем он садился, вручая кружку бледным тонким рукам, а серые глаза либо молча благодарили, либо корили за неподходящие чайные пакетики. Целовал бледную щеку, чуть задерживаясь. А по вечерам они читали в постели, споря из-за одеяла и холодных ног. Гарри прижимался к крепкой груди, а его обнимали, потому что хотели этого. Потому что тоже любили. И наконец он произносил слова, которые все эти годы он заталкивал куда-то глубоко внутрь, под самые ребра: «Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю».

::

Палец Драко медленно провел пальце по последним словам. — Я тоже этого хочу, Гарри. Так сильно хочу, — прохрипел он. — Отдал бы все что угодно... — И голос предательски сорвался. Пальцы наткнулись на пергаментный листок, запрятанный в конце дневника. Он осторожно вытянул его, пока хрупкие страницы не отпустили. Отложив дневник на коленях, дрожащими руками развернул пожелтевший лист. Он надеялся увидеть очередную глупую зарисовку или каракули. Но вместо детских каракуль перед ним легли ровные строчки письма. И оно было адресовано ему. Глаза уже жгли слезы, когда он разглаживал бумагу. И вот оно — имя, «Драко», наконец-то выведенное колючим почерком Гарри. Строчки явно спешили, а по пятнам на письме было видно, оно написано тут, на лесной земле. Дорогой Драко, Ты нашел это письмо — значит, я смог, и меня уже нет. Другого выхода не было: пока я жив, Волдеморт может вернуться. Мне страшно умирать. Но больше всего мне страшно за то, что не успел ничего объяснить, не сказал тебе всего, что хотел по-настоящему. Знай, что я люблю тебя. Выживи, молю. Я поставил защиту, она должна помочь тебе. Мерлин, как же я надеюсь, что оно сработает. Мы души, сплетенные воедино. Ты моя судьба. Как жаль, что она не дала нам времени.... Но в моих снах ты со мной навеки. Я люблю тебя. Твой навсегда, Гарри.