Скажи мне, что любовь бесконечна

ЭПИКАРД

Мозг Драко лихорадочно анализировал прочитанное в дневнике Гарри. Он не мог выбросить из головы эти слова, написанные ему, о нём. В последнее дни он жил в тумане отчаяния, но сейчас его накрыло с такой силой, что невозможно было дышать, невозможно пошевелиться под тяжестью этой боли. Столько всего они могли иметь. Столького Гарри так и не получил. Он опустился в кресло у камина, включил проигрыватель и попытался сосредоточиться, чтобы прогнать тяжёлые мысли. Тогда Гарри коснулся его руки. Драко поднял взгляд, тот стоял перед ним, улыбаясь, с протянутой ладонью. Горло Драко болезненно сжалось. Он часто заморгал, пытаясь справиться с жжением в глазах и свинцовой тяжестью в груди. И медленно вложив свою руку в ладонь Гарри, он позволил поднять себя на ноги. Их руки сплелись на уровне плеч. Со стороны это казалось жутко пугающим: в одиночестве он танцует с этой с пустотой, тихо смеется ничему, покачивается в такт старой песни. Драко видел эту улыбку. Видел, как Гарри его пальцы в своих волосах, на щеке, чувствовал, как магия струится по коже, как электричество. Его рука скользила вниз, обрисовывая шею, плечи, талию, и когда Гарри прижался лбом к его лбу, Драко рассмеялся, горько, но беззлобно. Потому что впервые за долгие месяцы видел, как по рукам Гарри расползаются краски, как они прорывают серую пустоту, ставшую и его телом, и его миром. Ранее Драко спрашивал Мадам Помфри о чарах, которое применил Гарри, те самые, что когда-то использовала его мать, спасая. И она объяснила: Гарри, видимо, знал… знал, что Драко может умереть следом за ним. — Заклинание не сработало, — тихо сказала она. «Я рад», — подумал Драко, молча глядя на своего прекрасного призрака. — «Я бы и не хотел.»

::

В его снах Гарри пел для него. — Где-то над радугой небо синее... — его голос срывался на высоких нотах, звучал фальшиво. Но он пел, широко улыбаясь. — Где-то над радугой птицы летают... — загорелая рука Гарри мягко потянула Драко, показывая ему свою спальню, эту кричаще-красную кровать. — Когда-нибудь звезду я поймаю... — Гарри подтянул его к краю кровати, сияя улыбкой. И Драко не смог сдержать ответной, его грудь наполнилась ощущением тепла. — И очнусь там, где нет облаков надо мною... — он приподнял матрас, и Драко увидел под ним сотни фотографий: ярких, переполненных жизнью. — Где беды тают, как леденцы... — Гарри протянул одну из них, и Драко взял её с удивлённой и растерянной улыбкой. На ней был нарисован мальчик с черными, как смоль волосами, в очках, со шрамом в виде молнии, который держался за руку с другим мальчиком, блондином. — Выше крыш, выше труб... — голос Гарри ужасно фальшивил на высоких нотах. Драко поморщился, и тогда они оба рассмеялись. Затем, Гарри притянул его ближе, тёплое дыхание коснулось холодного уха: — Ты меня там найдёшь... — прошептал он в шею, нежно целуя кожу. Драко резко проснулся в темной, серой комнате. И уткнулся лицом в подушку, чтобы заглушить рыдания.

::

Он воспользовался портключом, чтобы вернуться в Уилтшир, к мрачным стенам родового поместья. Домовой эльф впустил его, радостно приветствуя, и проводил до массивных железных дверей. Дверь распахнулась и мать, увидев его, не смогла сдержать улыбки. Вся её стать по-прежнему излучала аристократическую сдержанность, однако глаза выдавали неподдельную радость. Она порывисто шагнула вперёд, прикоснувшись губами к его щеке. Но в следующий миг, отпрянув, внезапно нахмурилась. — Дорогой, ты плохо выглядишь, — сказала она, касаясь его щеки, затем лба. — Ты заболел? — Простуда, мам, — ответил Драко, небрежно махнув рукой. Она всё ещё выглядела обеспокоенной, но пропустила его внутрь с чемоданом, а затем закрыла дверь. Рождественские каникулы Драко почти полностью провёл с матерью. Вместе они украшали ёлку, и вскоре весь дом наполнился мерцанием гирлянд и сверкающими украшениями. Они много гуляли по заснеженному саду, и однажды он не удержался и спросил, общалась ли она с портретом отца. Но она лишь ответила лёгкой дрожащей улыбкой, на мгновение отведя взгляд. Вечерами они сидели у пылающего камина, и Драко, тщательно подбирая слова, рассказывал о школе, говорил обо всём, что мог придумать, терпеливо отвечая на каждый её вопрос. Но постоянное нахождение рядом привело к тому, что теперь она видела, и видела слишком хорошо, как стремительно слабеет её сын, как болезненная бледность не сходит с его лица. Начиная с первых дней каникул, она буквально при каждом разговоре настойчиво предлагала показать его целителям. И тогда Драко сорвался: — Ради Салазара, мам! Я не хочу идти к целителю! Оставь уже эту тему! Мать замерла, её лицо потемнело от тревоги. Она потянулась к его руке, но он резко отстранился. — Почему ты отказываешься? Ты выглядишь таким... таким больным и измученным всё это время, что провёл здесь, дорогой. А эта постоянная усталость? Внезапные головные боли? —  Она попыталась поймать его взгляд. — Драко, я беспокоюсь. Если не для себя, тогда сделай это ради меня. Но пойти к целителю значило рискнуть потерять последние обрывки Гарри: его кривую ухмылку, почти невесомые прикосновения, этот особенный взгляд. Эти видения были якорем, который одновременно приковывал Драко к жизни и тянул вниз. Остаться, чтобы собрать по крупицам их общее прошлое. Уйти, чтобы воссоединиться с ним в том месте, куда Гарри направился, когда всё закончилось. — Я не могу, — едва слышно прошептал Драко. Его сердце бешено колотилось, как птица в клетке. Страх и отчаяние сжимали его внутренности, мешая дышать. — Я не могу... всё исчезнет. Он исчезнет, если я... — Что исчезнет? — Нарцисса наклонилась ближе, положив руку на его предплечье и попыталась заглянуть ему в глаза. — Кто исчезнет? — Я вижу его, — в отчаянии продолжил Драко. — Прямо сейчас я вижу его. Благодаря этому я узнаю о нем больше. Мне нужно знать о нем все. — Драко, дорогой, ты говоришь бессмыслицу... Драко расфокусировано смотрел куда-то за спину матери, в самую середину огромной гостиной. На ковер. Он видел следы там. Видел следы повсюду, под хрустальной люстрой, чуть в стороне. То самое место, откуда он когда-то исчез в небытии. Его дыхание замедлилось, выровнялось, погружённое в воспоминания. — Ты помнишь… — Драко сглотнул, нахмурив брови. Он часто заморгал, когда комната начала расплываться перед глазами. Снова сглотнул и зажмурился. Сделал вдох. Открыл глаза и кивнул в сторону ковра. — Он был здесь. Помнишь? Когда его привели сюда и попросили опознать? Он медленно прошёл мимо матери, не отрывая взгляда от следов на полу. — Я сразу узнал его. Ты знала? Я узнал его только взглянув на него. Он всматривается в следы, настолько погружённый в воспоминания, что кажется, вот он снова там, на коленях перед Гарри. Охваченный ужасом, он отчаянно надеялся, что Гарри вырвется, что правда не всплывёт. В тот момент он был уверен, что это Гарри больше, чем в чём бы то ни было в его жизни, и всё равно не смог произнести решающих слов. Не смог его предать. Драко не подозревал тогда, что видит Гарри в последний раз. Если бы знал, перевернул бы весь мир, начал бороться, лишь бы хоть раз коснуться его. Мимолётно. Да, как угодно. Он лихорадочно рылся в памяти, но не находил ни одного момента, когда касался Гарри с нежностью, когда чувствовал тепло его кожи. Это осознание причиняло особую боль, даже теперь, когда призрак Гарри принадлежал только ему. — Я вижу то самое место, где он стоял. Когда его швырнули сюда? Когда он отпрыгнул от падающей люстры? Я думал, он здесь погибнет. — Его взгляд блуждал уже по новым следам. Он облизал пересохшие, потрескавшиеся губы. — Я думал, это будет моей виной, если они... Драко резко поднялся и развернулся. Мать всё ещё смотрела на него, но теперь в её взгляде читалось понимание. Она больше не сомневалась, о ком он говорит. — Но он же выжил тогда, да? — Комок в горле заставил голос дрогнуть. Глаза предательски зажглись. Он окаменел, выпуская через нос дрожащий, сжатый выдох. — Тогда почему я чувствую, будто это моя вина? Почему мне кажется, что я обязан был... просто обязан был отыскать способ удержать его рядом… Мать смотрела на него, и он почувствовал, как, что-то в ней надломилось. — Он был твоей душой. Драко с досадой наблюдал за тем, как Нарцисса медленно встала и отошла от него. — Это твой выбор, Драко. Я знаю, как это… что это невозможно. Когда мать отвернулась, Драко заметил, как она машинально прикоснулась к груди, и всё осознал. Новая боль сжала сердце, но на этот раз не за себя. Он обернулся к портрету отца: тот смотрел вслед Нарциссе, черты его были бескровны, бледны и исполнены неизбывной скорби. Отец перевёл на него взгляд, но не произнёс ни слова, лишь посмотрел на руку Драко, прижатую к груди. Люциус скрылся за пределы портрета, и Драко подумал, что он направляется вверх, следуя за своей вечной любовью, за частицей собственной души.

::

Примерно на пятый день каникул у Драко поднялась высокая температура. Его бросало то в жар, то в холод, простыни промокали от пота. Голова гудела так, что подкатывала тошнота, и каждый новый удар пульса в висках усиливал мучения. Грудь сжимало так, словно в нее вонзили нож. И рядом был Гарри. Как всегда. Так, как это было каждый раз. В моменты, когда Драко содрогался от кашля, сводящего рёбра болезненным спазмом, он ощущал его прикосновения, едва уловимые, на грани реальности. Ночные пробуждения с тошнотой и болью, встречали его руки в своих волосах и озабоченное лицо над собой. Иногда Гарри просто лежал рядом, лицом к лицу, но взгляд его был устремлён куда-то за пределы этой комнаты. Порой просто наблюдал, касаясь его руки, изумрудные глаза то расширялись в бесконечной тревоге, то становились нежными, почти меланхоличными. Драко то проваливался в забытье, то возвращался, к солнечному свету на лице Гарри, к матери, осторожно будившей его, читающей заклинания, подносящей зелья к его губам. Питательные чары. Обезболивающее. Успокоительное. Иногда это был полдень, иногда вечер, он редко мог сказать точно. Мать почти не отходила от его постели. Той ночью он очнулся от того, что в темноте Гарри коснулся его щеки костяшками пальцев, провёл ногтями по волосам, прикосновение было таким лёгким, что граничило с миражем. Другая рука сжимала его талию, ноги сплелись, а между бровей вновь появилась морщинка. Гарри наблюдал за ним безмолвно, с тем же грустным беспокойством. — Привет, — прошептал Драко, охрипшим голосом, что царапало горло. «Привет», — беззвучно ответил Гарри, уголки губ дрогнули в мимолетной улыбке. Его пальцы скользнули от линии волос Драко по скуле, затем опустились на руку, выводя на коже слова. Драко мысленно следил за этими линиями. «Прошу.» Драко сглотнул, закрыв глаза. — Я не могу, — прохрипел он. — Ты же знаешь я не могу. «Прошу.» — Гарри… — Его имя вырвалось усталым выдохом. И Драко покачал головой. — Я не хочу. — Его челюсть напряглась, мышцы резко дернулись, когда он сжал горло. Он открыл глаза и увидел зеленые пятно, медленно тускневшее в темноте. — Я не потеряю это. Не потеряю тебя. Пальцы Гарри опустились, обхватив его запястье, пока он качал головой. «Драко...» — беззвучно прошептали его губы. «Что может тень, оставшаяся после человека, изменить в жизни другого?» — размышлял Драко, касаясь большим пальцем уголка его рта, в то время как его собственные губы кривились в горькой усмешке. Теперь он чувствовал его, даже если эти ощущения были едва уловимы. Он видел, как тот закусывает нижнюю губу, опускает взгляд на место, где его большой палец водит круги по внутренней стороне запястья Драко, и вспомнил зеленоглазого мальчишку в магазине мантий, утопающего в мешковатой одежде, с трещиной на очках. Невинного, ещё не успевшего прожить столько лет. Вспомнил его в двенадцать. В тринадцать. В четырнадцать. В пятнадцать. Их постоянные стычки, словесные перепалки и кулаки, свои попытки вывести Гарри из себя, заставить просто взглянуть. Увидеть его. Вспомнил шестнадцатилетнего. И семнадцатилетнего, в своём поместье. Среди войны и Пожирателей Смерти, сражающегося с Волдемортом. Необузданного. Ослепительно прекрасного. А потом — тишину. Неподвижно лежащее тело на земле, его остекленевший взгляд, устремленный в серое небо, а глаза все еще самые яркие, самые зеленые во всем мире. — Это нечестно, — голос Драко дрогнул, прерываясь тяжёлым вздохом. Он был измучен, устал до предела и бесконечно несчастен. Всё, чего он хотел — это быть там, где Гарри, и он не думал, что сможет когда-либо простить себя за то, что совершил. За то, что упустил, когда был слишком занят совершением одних лишь ошибок. — Это нечестно. Я потратил все наши дни на ненависть к тебе, когда ты был моим, а мне было предначертано любить тебя целую вечность. В темноте Гарри смотрел на него, с лёгкой морщинкой между бровей, мягкой и печальной. Его пальцы всё так же обхватывали запястье, даря утешение. В этом сером мире лишь он один сохранял цвет. Лишь он мог заставить его чувствовать. Любовь всей его жизни. Его душа. — Ты прекрасен, — выдохнул Драко, и это прозвучало, как надорванный шёпот.

::

Когда он снова пришел в себя, рядом сидела мать. Она держала его руку, медленно проводя большим пальцем по костяшкам, и казалась погруженной в свои мысли, пока не почувствовала слабое движение его пальцев. Голова по-прежнему гудела, к желудку подкатывала тошнота. Боль в груди усиливалась. — Драко, — тихо произнесла она, встретив его взгляд. — Ты проснулся. Она великодушно промолчала и не стала спрашивать, как он себя чувствует. Возможно, всё и так было ясно по его лицу. Она опустила взгляд на другую руку, сжатую в кулак, сквозь пальцы, которой просвечивалось, что-то серебристо-белое. Её горло сжалось. — Я кое-что нашла, — сказала Нарцисса. — Пока рылась в кладовой. — Она всё ещё смотрела на свою руку, медленно разжимая пальцы, и на ладони показался черный камень. Драко какое-то время просто смотрел на него, будто не понимая, что с ним делать. И в этот момент его пальцы дрогнули и потянулись к нему. — Гарри Поттер… передал его мне. Когда я спросила его о тебе, перед тем как солгать Темному Лорду о его смерти. Я… не поняла тогда, зачем он дал мне это, но… — Она откашлялась, поджала губы, чтобы взять себя в руки, и взглянула на него. Осторожно положив камень ему на ладонь, она снова заговорила: — Теперь я поняла, что он был для тебя. Кажется, он хотел, чтобы я отдала его тебе. Драко резко дернул головой в сторону матери, и это внезапное движение заставило его содрогнуться от короткого, сухого кашля. Слёзы молча стекали по её лицу, сверкая во тьме. И Драко не мог вспомнить, чтобы когда-либо прежде видел её плачущей. — Я не стану умолять, — после небольшой паузы сказала она. Ее голос был нарочито ровный. — Попрошу лишь подумать. Но не стану требовать, чтобы ты изменил свое решение. — Ты… ты сама когда-нибудь обращалась за помощью? — Да, но не ради себя. Я никогда бы не оставила тебя. Глаза матери отражали ту глубинную скорбь, что он понял, она уже приняла его выбор, смерившись с ним окончательно. — У меня больше ничего не осталось от него. Они забрали его… этот ублюдок, забрал его у меня, как и всё остальное. — Он резко обвел рукой комнату. Обугленные отметины и шрамы на деревянных поверхностях стен и пола всё ещё были видны. Некоторые остались с тех унизительных дней, когда Драко выставляли напоказ: презренного, малодушного отпрыска Люциуса Малфоя, слишком часто проваливавшего задания Тёмного Лорда. — Ты мог бы жить, Драко, — тихо взмолилась Нарцисса. — Он точно хотел бы, чтобы ты продолжал жить. — Да. Хотел бы. Хочет. — Но невысказанное «а я не хочу» повисло между ними. — Но я не откажусь от него даже ради самой счастливой жизни. Потому что… моя жизнь должна была принадлежать ему. Только ему. И ничему больше. Всё вокруг теряет свет и краски, потому что всё это ради него. Единственная причина, по которой я вообще мог видеть и то, и другое — это он, и только потому, что он был рядом со мной. — Драко сглотнул. — И это было бы так прекрасно. Он бы сиял так ярко, а я бы показал, как он важен для меня. Как много значит. Губы Нарциссы дрогнули, её лицо оставалось печальным и смиренным. — Он был прекрасен. Прекраснее всего на свете. Никакое золото не значило ничего, когда он был в поле моего зрения, в моих мечтах, в моих мыслях. А я... я всё потерял. Годами отталкивал, давил это в себе, притворяясь бесчувственным, пытаясь соответствовать той роли, которую сам для себя создал. Я любил его, мам. Любил так сильно, и притворялся, что это не так... и перед ним, и перед собой. Он — моя душа. А теперь моя душа мертва. Он лежит на том маленьком кладбище в Годриковой Впадине, совсем один, холодный и... Драко замолчал. Голос начал предательски дрожать, а горе сжимать горло так, что стало трудно дышать. — Почему он умер, мама? Почему он должен был умереть? И тогда Нарцисса резко притянула его к себе, обняв с почти болезненной силой. Она дрожала вместе с ним, и вскоре он почувствовал, как его волосы становятся влажными от её слёз. Он уснул под тихий напев Нарциссы, её пальцы медленно перебирали его промокшие пряди. Мелодия казалась знакомой, возможно, он слышал её когда-то во сне. Он заснул под мерные движения пальцев Нарциссы, перебирающих его влажные волосы. Она напевала мелодию, которая, казалось Драко, приходила к нему прежде лишь во снах. Последним, что он ощутил, был прохладный поцелуй в пылающий висок, и в сердце мелькнула надежда, что это Гарри.

::

Пробраться в Гриффиндорскую башню оказалось до смешного просто, и ужасно банально. Всё дело было в глупом убеждении среди волшебников, будто портреты, всего лишь предметы и чары не могут подействовать на них. Драко же, проведший детство под пристальными взорами фамильных портретов, знал: они тоже поддаются Конфундусу не хуже живых, и он неоднократно применял это заклинание к портрету прадеда Тибериуса, когда тот проявлял чрезмерный интерес к проделкам своего непослушного потомка. С помощью короткого заклинания и незаметного Маффлиато, Драко оказался в окружении красного, золотого, тёплого словно море. Теперь он шёл, сгорбившись, не выпуская руку из-за пазухи, где ныло прерывисто бьющиеся сердце. Но мучительный подъём по Башне того стоил, он следовал за рекой ярких следов в мире, ставшем совершенно серым. Пробраться в спальню Гарри оказалось не сложнее, чем влезть в львиное логово. Стояло позднее утро, весь Хогвартс сидел на уроках, скучая до полусмерти, так что вряд ли кто-то мог поймать Драко на месте преступления. Он с удовольствием прогуливал Защиту. Он ненавидел эти взгляды в том классе. Эти быстрые, украдкой скользящие взгляды на его левое предплечье, каждый раз, когда профессор с особым ударением произносил «Темные искусства» и смотрел прямо на него, будто Драко был их ходячей энциклопедией. На самом деле это было несложное решение. Он всё же замер у подножия лестницы в спальню мальчиков, глядя на следы, врезанные в камень. Они сияли серебристо-золотым, и камень, освещённый утренним солнцем, почти ослеплял его на фоне промежутков, которые казались чёрными, настолько они были лишены цвета. По спине побежали мурашки, и Драко улыбнулся. — Я представлял тебя здесь. Мне так хотелось увидеть, каким ты был в этой комнате. Когда Драко повернулся, Гарри уже стоял за его спиной, глаза блуждали по комнате, изучая его в этой гостиной. Их улыбки встретились. Старое желание наконец исполнилось: он вместе с Гарри здесь. Если бы не одежда. Вместо школьной формы он был одет в рваный худи и поношенные джинсы. Те самые, в которых он... в которых Драко видел его тогда. Эта мысль словно сорвала с него улыбку, оставив лишь острое жжение в груди. И Гарри указал на лестницу, задорно приподняв бровь, словно говорил: ну, идём? Он снова улыбнулся и начал подниматься, хоть и медленно. Воздуха не хватало, но его не заботило, не тогда, когда это позволяло ему быть так близко к Гарри. С беззвучным смешком тот рванул вперед и поволок Драко к двери, всю исчерченную золотисто-коричневыми отпечатками ладоней. Они ярко выделялись вокруг ручки, и внизу, где Гарри, судя по всему, постоянно пинал дверь, чтобы открыть. Спальня, в которую он вошел, была тихой и безмолвной. Взгляд скользнул по комнате, но почти сразу зацепился за кровать с алым балдахином, она горела, как факел. Простыни, занавески и пол вокруг представляли собой буйство цвета и жизни, настолько яркое, что Драко едва разглядел окружающие кровать цветы, лишенные для него всякого цвета. Это была кровать Поттера. Да, это кровать Поттера, он это понимал, но знание словно застревало где-то на полпути, неподъёмное, как кусок, вставший поперек горла. Драко медленно двинулся вперед, отчасти из-за боли, отчасти из-за благоговейного трепета от того, что он наконец здесь. Сколько часов он провел, воображая это место. Но даже теперь, ощущая ткань простыней под пальцами, он не мог поверить в реальность происходящего. Некоторые его фантазии были грязными, пошлыми, другие — детски наивными. Ни те, ни другие он не мог признать вслух, все одинаково запретные, все одинаково стыдные. В лихорадочных грезах он гадал: каково это ощутить тепло Гарри в объятиях, почувствовать жар его ладони в своей?

::

Эти несколько недель Драко чувствовал себя «нормально», если «нормально» означает отсутствие симптомов, достаточно серьёзных для больничного крыла. Кровь из носа шла беспорядочно, лёгкие предательские струйки, которые он замечал лишь когда окружающих говорили ему или когда алые капли уже украшали его воротник. Головная боль была постоянной, назойливая пульсация с острыми вспышками, заставляла его вздрагивать и сгибаться пополам, вцепившись руками в голову. Правда, после порции Бодроперцового зелья она становилась терпимой. Ослабленный иммунитет обеспечивал ему бесконечный насморк, боль в горле и лёгкий жар. Тем не менее, он справлялся. Ходил на уроки, хотя концентрация давалась с трудом. Его собственное тело напоминало поле боя. Проводил время с друзьями: в хорошие дни они куда-то выходили, в плохие оставались внутри. Слушать получалось лучше, чем говорить, но, кажется, Луна и Гойл не особо возражали, если не считать тех тревожных взглядов, что они иногда украдкой бросали на него. А ещё был Гарри. Всегда рядом, его ладонь на спине, когда боль накатывала с новой силой, его шаги в унисон с его шагами. Иногда Драко поднимал взгляд, и видел эту кривую улыбку на его бледно-розовых губах, и тогда, совсем ненадолго, вечная усталость от болезни отступала. Драко продержался несколько недель. А потом ему стало хуже. Он проснулся с ноющей болью, будто все суставы вывернули и собрали кое-как. Слабость вдавливала в матрас, а голова казалась неподъёмной, тяжёлой. Гойл подошёл и попытался стащить его с кровати, не обращая внимания на стоны Драко и его бормотание «отъебись», слабо швырнувшего в него подушкой. — Может, позвать Мадам Помфри? — в конце концов тихо спросил Гойл. В последнее время он иногда вёл себя так, будто Драко был хрупким, готовым рухнуть от малейшего толчка. Он уставился в потолок. Всё его тело умоляло сдаться, остаться здесь, пока ещё возможно. Но если это всё, что ему оставалось, то тратить это время, вот так он не желал. Ему было мало. Он хотел найти каждый след Гарри, каждый отпечаток, каждый шаг. Узнать всё: что любил здесь, в Хогвартсе: о чём думал, как жил, каким удивительным был. Он ещё не закончил. Он всё ещё существовал. Драко медленно поднялся, стиснув зубы от боли. — Нет, — прошептал он. — Не надо Помфри. Зельеварение прошло неплохо. Он успел записать часть инструкций. На Чарах он остановился на середине, когда головная боль усилилась, будто вдавливаясь в череп. Нос снова кровил, заляпав обложку учебника, и он промокнул лицо платком. На середине урока Трансфигурации перо выпало у него из пальцев. Руки вцепились в голову, а тело окаменело. Вся голова будто была зажата в тисках: глаза, лицо, челюсть. Он мог только сидеть, на грани слез, задыхаясь от боли. Чей-то голос, чья-то рука на плече, осторожные попытки растормошить. И в классе воцарилась мертвая тишина. А потом он очнулся в больничном крыле. Рядом сидели Луна и Гойл. Головная боль утихла. Когда Гойл вышел за ширму, в туже секунду перед ним появилась Мадам Помфри. Всё это время Луна держала его за руку, поглаживала тыльную сторону ладони. После осмотра и нескольких диагностических чар, она строго наказала ему оставаться в койке до вечера, и после оставила его. Какое-то время никто не мог проронить ни слова. — Что с тобой происходит? — спросил Грегори. — Я просто болею. — Голос Драко звучал хрипло, и он чувствовал на себе пристальный взгляд Луны. — Ты болеешь постоянно. Иногда так сильно, что… Ну. Это чертовски пугает. Потому что кажется, будто ты… Драко молчал. Грегори ненадолго замолчал, затем поднял на него взгляд. — После Крэбба… Я больше не хочу терять людей. У меня и так осталось не так много друзей, понимаешь? Я не могу потерять последнего. Но если ты… если что-то действительно происходит, я бы хотел знать заранее, чем… Что-то сжалось у него в груди, и, прежде чем он успел подумать, слова сами собой вырвались наружу: — Да брось, Гойл! Неужели ты думаешь, что у тебя никогда больше не будет друзей? — Голос звучал резко, громче и жестче, чем он хотел. Больно было думать, что Грегори потеряет последнего друга детства. Но в этой давящей тишине он осознал. Он только что признал правоту его слов. — Значит, ты умираешь, — сказал Гойл. Он тяжело сглотнул, а его глаза расширились и брови сдвинулись в скорбной гримасе. Он встал, провел рукой по лицу и развернулся. —Черт. — Затем застыл на месте, отвернувшись, уперев руки в бока и опустив голову. Его плечи слегка задрожали. Чьи-то пальцы коснулись его руки, и Драко, обернувшись, увидел рядом с собой Гарри. Тяжесть в груди немного отступила. — Это то, чего я хочу, — тихо сказал Драко, глядя прямо на Гарри и тот напрягся. — Почему? — глухо и растерянно спросил Грег. Драко медленно повернулся к Грегори, чувствуя прохладное прикосновения ладоней Гарри к своим. — Я потерял кое-что, Гойл, и уже никогда не смогу вернуть это. Я знаю, что в жизни есть много того, ради чего стоит жить. — Он сделал паузу. — Но есть вещи, без которых жить нельзя. И я нашел свою. В этот момент темно-карие глаза Грегори показались Драко тусклыми, почти серыми. — Я не могу жить без него, и это убивает меня. По лицу Гойла пробежала тень потрясения, а затем медленное осознание. В его сердце не было страха. Драко понимал, что только что признал, но в душе не было стыда. Не было и страха. Только горе — неизменное, как всегда. — Ты же сейчас живёшь без него, разве нет? — произнёс Грегори, и Драко стало тоскливо от того, что он причиняет ему столько боли. — Не совсем, — ответил Драко, и его губах отразилась печальная улыбка. Грегори шумно выдохнул, зажав переносицу пальцами. Затем Драко заметил бледную руку Луны, мягко сжимающую предплечье Гойла, стараясь поддержать его, и боль в груди Драко чуть ослабла. И когда он выпрямился, стало ясно: ему это тоже помогло. — Ладно, — сдавленно прошептал Гойл. — Ладно. Они уходили под руку. И Драко улыбался, глядя вслед этой странной, и такой совершенной в своей непохожести паре. Лёгкий холодок коснулся руки Драко, точь-в-точь как осторожные прикосновения Луны. — Я никогда не хотел ничего сильнее, понимаешь? Я… надеюсь, что увижу тебя. Что мы найдём друг друга на той стороне. Уверял себя: что это скоро случится, хоть Гарри и сомневается. — Я готов рискнуть, — тихо сказал Драко. — Нет ничего, чего бы я не сделал. Ледяные ладони коснулись его щёк, и Драко прижался к призрачному прикосновению рук Гарри. Он видел, как шевелятся губы: «Я знаю», — шептали они. «Я тоже», — признавались ему. Закат пылал багрянцем и золотом, окутывая мир томной, дремучей теплотой.

::

Драко чуть не умер от страха, когда, открыв глаза, он обнаружил Гермиону Грейнджер, стоящую у изножья больничной койки. — Грейнджер? — его голос звучал высоко и прерывисто. Гермиона сначала ничего не ответила. Она лишь пристально смотрела на него, плотно сжав губы. — Грейнджер? — Драко попытался снова, теперь уже с ещё большей тревогой. — Знаешь, в каком-то смысле в этом что-то есть, — наконец произнесла она. — Есть что? — настороженно спросил он; её тон заставил его напрячься. — Что вы родственные души, — просто сказала она, не отводя взгляда. Теперь Драко молчал, не в силах собрать воедино разрозненные мысли и что-то сказать. — Были родственными душами, — поправила себя Гермиона и тут же поморщилась. — Это не твоё дело… — Вы всегда наблюдали друг за другом — вечно дразня, нарочно вынуждая встретиться взглядами. Он никогда не отводил от тебя глаз. А на пятом курсе он стал совсем другим… Голова Драко опустилась; его собственные руки внезапно показались ему невероятно интересными. — Ты знал об этом тогда? — Отвали, Грейнджер. — Ты знал? — настаивала она, словно не замечая его гнева. — Нет, я же не... чёрт возьми! — Драко резко замолчал, увидев, как Гарри выходит из тёмной ниши справа. Тот выглядел явно расстроенным. Драко подавил ярость, и её место тут же заняла ненависть к себе. Он не мог вынести, что снова стал причиной его горя. — Нет, — честно ответил он, стараясь говорить спокойно. Когда он снова посмотрел на Грейнджер, та проследила за его взглядом и теперь смотрела туда, где стоял Гарри. — Ты… ты видишь его? — её голос дрогнул. Он вопросительно посмотрел на Гарри, и тот кивнул в немом ответе. — Да. Он сейчас здесь. — О… Это… Это же прекрасно, да, — Гермиона улыбнулась, но улыбка получилась сдавленной, а глаза блестели от нахлынувших слез. Она снова посмотрела на Драко, ее взгляд скользнул по его бледной коже и исхудавшему телу. — Это убивает тебя, — тихо сказала она, и Драко уже начал жалеть, что не может её проклясть. — Блестящее умозаключение, Грейнджер. А теперь можешь оставить меня в покоя? Мне нужно поспать. — Ты мог бы разорвать связь. Зачем тебе умирать за того, кого ты ненавидишь? Без всякой на то причины? — Без причины?! — прошипел Драко, вне себя от ярости. — Он мой единственный родной человек, Грейнджер, моя родственная душа. Тот, кого я никогда не смог обнять, кого не смог удержать. Он мёртв, и я не могу выкинуть из головы, картину его смерти! Пока он был жив я причинил ему столько боли. Он ненавидел меня! — Услышав, эти слова Гарри яростно замотал головой. — И я не хочу, чтобы он был мёртв, я хочу, чтобы он был здесь, со мной. Но нет. Его отняли у меня, и теперь моя душа рассыпается в прах без него. Драко дрожал всем телом, а проклятые слёзы выступили на глаза. Гермиона выглядела не лучше, она вздрагивала при каждом упоминании смерти Гарри, будто испытывая физическую боль. — Тебе не обязательно умирать, — прошептала она. — Знаешь, что, Грейнджер? Я хочу этого. Потому что только так я наконец получу его, хотя бы ненадолго. По щекам Гермионы текли слёзы, и Драко почувствовал, что его собственные глаза тоже наполняются влагой. Она снова посмотрела туда, где стоял Гарри, его лицо было искажено гримасой боли. «Я снова сделал это», — подумал Драко. — «Снова причинил ему боль». — Я тоже люблю Гарри, — тихо сказала Гермиона. Затем её руки потянулись к шее, к цепочке со снитчем. Сняв её, она зажала кулон в ладонях, так бережно, что сам жест кричал о том, как дорог он ей. — Держи, внезапно сказала она, сунув ожерелье ему под нос. Он не мог оторвать глаз, загипнотизированный этим ярким сиянием. Оно переливалось в темноте, Гарри оставил на нем свой след. Рука Драко сама потянулась вперед, движимая какой-то неведомой силой, но в последний момент он резко отдернул пальцы. Он знал. Если бы он прикоснулся, то уже никогда не смог бы отпустить. — Нет, Грейнджер. Оставь его себе. Он твой, — сказал Драко, хотя жаждал заполучить всё, что когда-либо принадлежало Гарри. Но по ней было видно — эта безделушка дорога ей, как последняя ниточка, связывающая с ним. — Я не могу, это... не совсем... Ты же его родственная душа, Малфой, и... — Оставь. — Он сомкнул её пальцы вокруг снитча. — Знаешь, у меня уже есть подарок от него... Со странной торжеством Драко достал свою цепочку с чёрным камнем, тем самый, что некогда крепился к дневнику Гарри. Камень качнулся у него на груди, ударившись о ключицу. Он вечно был холодным, невзирая на тепло человеческого тела. Гермиона узнала его мгновенно. Лицо её стало мертвенно-белым, а пальцы вцепились в собственные губы. — Он... дал тебе это? — выдохнула она шёпотом. Драко молча кивнул, протягивая цепочку дрожащими пальцами. Тревога сжала ему горло. Грейнджер явно видела его раньше. Казалось, воздух между ними вдруг стал густым от напряжения. Пальцы Гермионы коснулись поверхности камня и вздрогнули от его ледяного холода. Долгие секунды она молчала, заворожённо вглядываясь в мрачный камень, будто прикованная к нему невидимыми цепями. — Он ушёл, — наконец прошептала Гермиона. — Попрощался и... этот камень у тебя. Он особенный. Один из Даров. Драко знал историю о братьях и Дарах Смерти, и теперь он кусал губы, стараясь усмирить захлёстывающее его волнение. — Он воскрешает мёртвых, кажется. Гарри понял это прямо перед тем, как мы... — Гермиона резко замолчала, сглатывая ком в горле, будто борясь с нахлынувшим чувством. — Значит, это правда. Он позволит мне увидеть... — Остальные Дары работали так же, как в легенде. Почему бы и этому не работать? Драко поднял глаза на Гарри, тот улыбался во весь рот, энергично кивая. — Ха! Конечно, Гарри нашёл его, — Драко рассмеялся. — Сражается с драконом, сфинксом, Тёмным Лордом... и становится Повелителем Смерти. Ну конечно! Драко накрыла волна беззвучного хохота, того самого, когда живот сводит, а в лёгких не остаётся ни капли воздуха. Он поднял глаза на Грейнджер: её щёки вспыхнули румянцем. И она отчаянно пыталась сдержать улыбку, но у неё катастрофически не получалось. Смех рвался наружу и как бы они не попались остановиться, прорывался с новой силой. Драко накрыло облегчение, какого он не знал за всю жизнь. Когда смех наконец утих, они всё ещё улыбались друг другу, а Гарри наблюдал за ними с широкой ухмылкой. — Используем его сейчас? — спросил Драко. Гермиона порывисто шагнула вперёд, будто собиралась согласиться, но вдруг замерла, и её лицо снова стало серьёзным. — Я... нет. Рон и я уже попрощались. А ты не успел. Лично. — Она посмотрела на то место, где стоял Гарри, вглядываясь, словно пыталась разглядеть его. — Тебе тоже нужно попрощаться, — твёрдо сказала она. Вскоре после этого Грейнджер ушла, и её осанка была куда более расслабленной, чем до разговора, и Драко почувствовал, как уголки его губ сами собой поползли вверх. Он перевёл взгляд с камня на Гарри, и тот едва заметно покачал головой. Боль в груди вспыхнула с новой силой. Драко согнулся, давясь кашлем, обхватив себя. Когда приступ стих, Драко сделал глоток воды, в стакане, алая слюна растворилась, окрасив жидкость в розовый. Он вытер рот тыльной стороной ладони, и она тоже стала красной. Гарри метнулся к нему, бесплотные пальцы дрожали в воздухе, неспособные зацепиться. Но даже этого призрачного холода было достаточно, чтобы облегчить жгучий спазм, смягчая огненную боль в груди. Кашель отступил. Когда Драко сделал глоток воды, он увидел, как алая слюна растворилась в стакане, окрасив жидкость в розоватый оттенок. Он провёл тыльной стороной ладони по губам, и на коже остался кровавый след. Вид собственной крови на бледной коже, пятна на белых простынях, всё напоминало, как близко он к смерти. И как странно не бояться ее. Он посмотрел на Гарри: чей взгляд был устремлён на алые следы, с глубокой, леденящей печалью. Драко снова указал на камень, взглядом умоляя воспользоваться им. «Ещё нет», — беззвучно ответил Гарри. Скоро. Он снова опустил цепочку на грудь под ночную рубашку. Лёд камня заставил кожу покрыться мурашками. А капли крови стекали по нему, как песок в песочных часах.

::

«Пойдем», — будто выдохнули губы Гарри, пока он переплетал свои пальцы с Драко, втискиваясь между ними, почти осязаемые, леденящие. Гарри вел его вверх и выше, к самым балкам, его шаги, цветные, медленные, осторожные и тяжёлые, сливались с шагами Драко. Лишь ладонь Гарри, обманчивая опора его руки на талии, заставляла Драко делать следующий шаг, следующий вдох. У него перехватило дыхание. Комната была яркой и полной красок. Полной слов. Возле узкой кровати Гарри повернулся к Драко, коснулся его лба своим, слегка повернул голову, пальцы скользнули по руке: «Сыграем нашу песню?» И Драко подчинился. Он поставил пластинку на граммофон, прибавив громкость последними крупицами своей магии. Мелодия зазвучала приглушенно, низко, и тогда женский голос запел: «Край, знакомый по детской колыбельной...» Несколько попыток, и наконец получилось. Это стоило ему последних сил, дыхание стало поверхностным, глаза закрылись, и он едва не рухнул в объятия того, кого не было. Но вот музыка зазвучала чётко, заполняя комнату. Нежная, зернистая мелодия в дрожащем женском голосе, так звучат все старые песни, напевающая: «Однажды, звезде загадав, я очнусь там, где облака позади…» И вдруг, невесомое прикосновение руки, ведущее его ладонь к камню, лежащему на его груди. Драко повернул камень трижды, следуя беззвучным указаниям Гарри, и тогда… Что-то изменилось. Яркий белый свет окутал Гарри, разливаясь вокруг, а затем, стал меркнуть, и теперь он стоял перед ним, а лёгкий ветерок трепал его волосы и одежду. Как будто живой. Как будто и правда здесь. Он был здесь. Он по-прежнему держал его руку, но теперь она была теплой, живой. Драко смотрел на него, ошеломленный, а Гарри ответил самой нежной улыбкой. В наступившей тишине его голос прозвучал кристально четко: — Драко... И Драко... Драко сломался. Беззвучный шёпот: — «Гарри», сорвался с его губ, прежде чем всё лицо исказилось от рыданий. Прерывистое, сухое дыхание, сменяли болезненные спазмы, будто рёбра ломали ему лёгкие, но он шагнул вперёд, вцепился в плечи Гарри, обхватил шею, дрожа всем телом. Носом он прижался к живому, настоящему плечу, и слёзы лились без остановки, без стыда, потому что Гарри стоял перед ним. Он был здесь. Даже если лишь ненадолго. Даже если только в его последние мгновения. И он обнимал Драко, прижимал к себе, уткнувшись носом в его плечо, шепча: — Всё хорошо. Всё хорошо, я здесь. Я здесь, Драко. Я здесь, я буду здесь, всегда… — Целуя его плечо, гладя по волосам, пока слова не растворились в тишине. Драко лишь крепче сжимал его, сколько хватало сил, покачиваясь в этом нежном ритме. На фоне играла их песня. Песня, под которую они могли бы танцевать в другой жизни. Драко слушал, как Гарри шепчет его имя в изгиб его шеи: один раз, другой, и снова, словно забыв все слова, кроме этого. Вся невысказанная любовь, вся боль, всё, что осталось, теперь звучала в том, как Гарри произносил «Драко». Тот, кому предназначалась его вечная любовь — недостижимый. Его любовь. Его душа. Драко пронёс бы это чувство сквозь годы, если бы... Вечность должна была принадлежать им. И в тот миг вся несправедливость мира, вся боль, всё горе, все украденные возможности, обрушились непреодолимой тяжестью, погребая под собой. — Я люблю тебя, — сорвалось с губ Драко, хрипло, дрожаще. Он говорил это уткнувшись в его плечо, снова и снова, ощущая тепло и жизнь в руках Гарри, что вплетались в его волосы. Ноги подкашивались, и лишь руки Гарри удерживали его. — Я так сильно люблю тебя, Боже, я… — Я тоже люблю тебя, — глухо прозвучало в его плечо, пока Гарри осторожно прижимал Драко к себе, словно, что-то хрупкое и драгоценное. — Я так давно мечтал сказать это. — Его голос сорвался. Он, должно быть, почувствовал, как Драко совсем ослабел, потому что слегка отстранился и ладонью коснулся его лица, будто не мог перестать прикасаться. Почувствовав, как Драко полностью обмяк в его объятиях, Гарри едва оторвался от него, только чтобы прикоснуться к его лицу дрожащими пальцами, не в силах прекратить. — Ложись, — сказал он. И Драко улыбнулся, с его губ сорвался один счастливый вздох. Да, он умирал, знал это, но никогда ещё не чувствовал себя более живым, чем сейчас, чувствуя под ладонями тепло живого Гарри, его тело, его дыхание. Он впервые по-настоящему жил. «Однажды, звезде загадав, я очнусь там, где облака остались далеко позади.» —  Эхо той песни всё длилось, не смолкая. Гарри осторожно опустил его на постель, затем сам лег рядом, обняв, прижавшись лбом к его лбу. «Там, где горести, слаще мёда, выше крыш, среди облаков, ищи меня в этом краю…» — Каково это — умирать? — Голос звучал еле слышно, слабо, будто последний вздох. Гарри вздрогнул, выражение его лица стало отрешенным. Потом губы его дрогнули в улыбке, пугающей, будто натянутой лишь для него одного. — Быстрее, чем заснуть, — сказал он. Драко даже не заметил, как мир начал распадаться вокруг, как мелодия ускользала из его сознания. Лишь тепло Гарри и его мягкий поцелуй в висок отпустили его последними. Перед тем как всё исчезло, он успел расслышать обещание Гарри: — Мы скоро встретимся.