это грех

Глеб стоял перед алтарём, кудрявые пряди выбились из-под повязки, словно после яростной схватки не то с дьяволом, не то с самим собой. Татуировки, словно живые, мерцали в колеблющемся свете церковных свечей — лики святых вступали в причудливый танец с языческими узорами, рассказывая Глебу безмолвные, пугающие истории, понятные лишь его израненной душе. Чёрные бусины чёток, с крестом на конце, скользили меж пальцев, отсчитывая секунды не то до спасения, не то до неминуемой гибели. Серафим возник из тени, бесшумный, как призрак. Его появление нарушило хрупкое равновесие святого здания, наполнив пространство ощущением чужого, потустороннего присутствия. Человек ли он вообще, Серафим? Вопрос терзал Глеба давно, но каждый раз что-то мешало сорваться ему с губ. Взгляд Серафима, тяжелый и обжигающий, казался неуместным в этом святом месте. Ему бы в ад, подумал Глеб, там он был бы там как своим, тем же чертёнком. Татуировки Серафима, темные, гротескные, притягивали взгляд, заставляя теряться в лабиринте символов и образов. Он остановился рядом с Глебом, словно тень, отделившаяся от стены. — Молишься? — голос Серафима, низкий и бархатный, прокатился эхом под сводами церкви. Глеб не повернулся. — Молитва — это разговор, – тихо ответил он, – так батюшка говорил. Только я не уверен, что кто-то слушает. – Пояснил Викторов. Серафим усмехнулся и шагнул ближе. Его пальцы коснулись спины Глеба, ощущая жар кожи сквозь тонкую ткань. — Иногда ответы надо искать не там, — прошептал он, приближаясь вплотную, так, что горячее дыхание опалило ухо, – а здесь – после этого он проскользил пальцами по ощущениям Глеба в самую душу на деле же приложил холодную ладонь к сердцу. Глеб сжал чётки до боли в пальцах. Сердце бешено колотилось. Он чувствовал — это начало. Точка невозврата, где вера и греховное желание столкнутся в смертельной схватке. Рука Серафима скользнула ниже, мягко, но настойчиво. — Ты всегда был слишком праведным, Глеб. Но даже ангелы падали… Глеб закрыл глаза. Что-то внутри него надломилось, словно тонкий лед. Тяжесть греха? — И кто тогда поймает меня, если я упаду? Серафим замер. Горячее дыхание обжигало шею. — Я. И в этот момент, под сводами древней комнаты, где молитвы смешивались с шепотом искушения, Глеб почувствовал, как земля уходит из-под ног. Вместе с рассудком. Мучительный шепот эхом отдавался в его голове, то ли мольба, то ли проклятие. Он боролся, цепляясь за остатки здравого смысла, за те крупицы веры, что еще тлели в его израненной душе. Но прикосновение Серафима, настойчивое и обжигающее, словно клеймо, выжигало на его коже греховные узоры. Решимость покидала его, как вода сквозь пальцы. Образ батюшки, наставления, молитвы – все смешалось в хаотичный вихрь, погребенный под волной нахлынувшей похоти. Он больше не чувствовал себя праведником, лишь слабым, сломленным человеком который существует жаждущим утешения, пусть даже греховного. Он развернулся, встретившись взглядом с Серафимом. В глубине этих темных, бездонных глаз плескалось что-то, что манило и пугало одновременно. Обещание наслаждения? Проклятие? Глеб не знал, но уже не мог отвернуться. Он был готов упасть. Серафим притянул его к себе, вплетая пальцы в кудрявые пряди. Губы, горячие и влажные, коснулись его шеи. Этот некий поцелуй был жадным, вырывающим из груди последний вздох сопротивления. Глеб приподнял голову, позволяя терзать свою шею, отдавшись во власть запретным чувствам. Следом уже сам Глеб притянул за волосы Серафима затягивая в глубокий и страстный поцелуй. В этот момент, когда их тела сплелись в греховном танце под сводами святого храма, Глеб окончательно потерял себя. Он пал, и Серафим, как и обещал, поймал его. Но куда приведет это падение? В рай или в ад? Этого он еще не знал. Знал лишь одно: обратной дороги уже нет..