Невозможное

Небо прояснилось, и воздух, ещё вчера словно пропитанный смертью, теперь был свежим и прохладным. Сверкающие золотистые лужицы на машинах и дорожном полотне казались мне добрым знаком. Наверное, я всё же был прав — эта дрянь боится воды. Мимо скольких брошенных машин, домов с распахнутыми дверями, пустых заправок я уже прошёл? Кто бы считал! И хотя маршрут пролегал через малонаселённые места, расслабляться я не планировал. А когда приблизился к указателю, гласящему, что до Линдсея остаётся всего один километр, что-то в воздухе неуловимо изменилось. Я снял карабин с плеча и медленно пошёл вперёд, держа оружие наготове. За поворотом я их и увидел. Они лежали на асфальте. Человек двадцать. Взрослые и дети. Мужчины, женщины. Одних застрелили прямо на месте, и асфальт был забрызган дрожащими на ветру каплями серо-розового мозгового вещества. Другим удалось отползти на некоторое расстояние, прежде чем они умерли, и на дороге остались длинные багровые полосы их последнего пути. Моё сердце колотилось где-то в горле, а дыхание сбилось. Казалось, я видел, как Чимин с мальчиками, испуганные, прижимаются друг к другу… Вот она, чёртова безопасность. Хладнокровная жестокая бойня, оставившая кучу трупов на асфальте. Катастрофа всегда нажимает кнопку ненависти, и хочется всю вину за неё взвалить на кого-нибудь. Но как я ни старался, не мог найти никакой логики в этих убийствах — расстрелять два десятка человек потому, что… можешь себе позволить? Я попятился назад, случайно наступив на небольшой камешек, который с тихим стуком покатился по асфальту. И в этот же миг из-за стоявшего поблизости грузовика показалась женщина. Она шаталась, как пьяная, и шла прямо на меня. По тому, как она двигалась, я понял, что она видела и пережила ужасные вещи. Неожиданно я пожалел о том, что всё-таки решил идти через город. Я срезал расстояние, но моим глазам предстало реальное, живое, почти невыносимое страдание. Женщина села на дорогу и заплакала — ничего подобного я в своей жизни не видел и не слышал. И я вдруг понял, что сражаюсь с состраданием, пытаюсь прогнать мысли о том, что передо мной человеческое существо — настолько это было страшно, настолько глубока была бездна боли в рыданиях незнакомки. — За что? За что… — она повторяла это снова и снова, не обращая внимания на меня. — Я же им всё отдала… Они же просто дети! За что?.. В её горе было что-то животное, что-то заразное, а я должен был идти дальше. Я не мог позволить себе быть слабым. А она могла стать для меня обузой. Волосы её слиплись от крови, руки были испачканы красным, а когда-то белый лонгслив напоминал фартук мясника. Но её «за что?» звучало так, словно было адресовано мне. Будто я был тем, кто ответственен за эту бойню. И я не мог просто уйти, не узнав хоть что-то. — Вы ранены? — вместо нормального голоса из моего горла с трудом исторглось хриплое карканье. Она подняла голову и посмотрела на меня заплывшими от слёз глазами: — Как такое вообще может происходить? — Хотите пойти со мной? — слова вырвались раньше, чем я успел подумать. Я проклинал себя за это предложение. Зачем я это сказал? Мне не нужна была лишняя ноша. Но я не мог просто пройти мимо. Понимаете?! Не мог и всё! Женщина посмотрела на меня тусклым взглядом и ровно сказала: — Я хочу умереть. Она встала и, пошатываясь, побрела в ту сторону, откуда я пришёл. Я смотрел на неё, пока она не скрылась за поворотом. Не остановил. Даже не сделал попытки. Я остался один, окруженный мертвыми телами и лужами крови. А потом заорал. Побежал куда-то. Смеялся? Не помню. Но я был на грани помешательства. Может, плакал? Хрен его знает. Только помню, что из живота у меня рвался какой-то звук и протискивался через губы. Я добежал только до кустов на другой стороне дороги. Там за мой рюкзак зацепилась ветка и не пустила меня дальше. И тут я выблевал завтрак. Нет, даже не завтрак, а все кишки полностью, да ещё, наверное, с куском других внутренностей. Наконец я смог остановиться и мутно посмотреть туда, куда я блевал. Оказалось, что блевал я на голые ноги двух детишек, лежавших мёртвыми под кустами, вцепившись друг в друга предсмертными объятиями. Я отвернулся, и хотя в животе у меня было совершенно пусто, меня вывернуло снова. За последние дни мне пришлось видеть больше, чем могли переварить мои тупые мозги. И я уже был так перегружен, что мой мозг сказал: хватит! Поскольку я не мог обработать весь поток входных данных, голова отключилась, как компьютер, оставив на дежурстве автопилот инстинктов. И я побрёл в сторону Линдсея. Наверное, со стороны я выглядел как зомби — пустое лицо, мутный взгляд, ни на что не реагирует, хоть бы и звёзды взорвались над головой. Когда я вошёл в Линдсей, разум потихоньку стал возвращаться ко мне. Целые улицы, существовавшие ещё вчера, сегодня превратились в декорации к фильму ужасов. Попадались и обгорелые остовы зданий, и тела, странным образом сложенные в подобие оригами — виной тому был не песок, а наверняка больные ублюдки, устроившие казнь на шоссе. Я не стал задерживаться в центральных кварталах, а направился сразу к восточной окраине, туда, где в атласе была обозначена промышленная зона. Я не намеревался ни попытаться пополнить запасы, ни найти источник воды, но хотел найти доказательства своей теории. Арочные склады, похожие на гигантские ангары, были сделаны из гофрированного металла и явно пострадали от песка. Но дождь сделал свою работу: на остатках покрытия и земле лежали блестящие застывшие лужицы того самого золотистого вещества, которое я видел раньше на дороге. Значит, песок при соприкосновении с водой превращался в нечто инертное, безопасное. Его разрушительная сила была нейтрализована. Моё сердце наполнилось странным чувством, смесью облегчения и горечи. Природа сама борется с этой напастью. Дожди смывают грязь, очищают землю, обезвреживают эту смертоносную хрень. Но от человеческой жестокости, от выстрелов в затылок защититься можно только ответной безжалостностью. Наверное, в какой-то момент высшие силы решили сжалиться надо мной. Или немного подсластить пилюлю перед тем, как обрушить на меня следующий удар. На обочине Кент-стрит стоял нетронутый песком велосипед — идеальная для путешествия туристская тёмно-зелёная «Новара», с компактным шоссейным рулём, переключателем скоростей и проколостойкими камерами. Седло напоминало дорогущее кресло для релаксации, и, что было немаловажно, весило это чудо меньше двадцати килограмм. Большой багажник над задним колесом был пуст, а в багажнике чуть поменьше над передним меня ждал приятный сюрприз: упаковка батареек для фонарика, банка тушёнки и пачка шоколадной смеси для выпечки. Кто-то просто бросил велосипед, то ли в спешке, то ли отчаявшись? По крайней мере, я предпочёл думать так. Это была невероятная удача. И почему я не рассмотрел такой вариант раньше? Новое средство передвижения давало новые возможности. Но и старые опасности никуда не делись. Я должен был стать ещё более осторожным. На выезде из города поперёк двух полос стоял большой внедорожник с распахнутыми дверями. И я собирался объехать его, конечно, проехать мимо, не останавливаться, места для манёвра вполне хватало. Не заглядывать, не вмешиваться! И я до сих пор не знаю, что заставило меня сбросить скорость и затормозить. Я остановился. Минуту разрывался между желанием осмотреть машину и рвануть изо всех сил подальше от Линдсея, а потом услышал. Тихий писк, словно плач котёнка. Я прислушался: писк повторился, и он явно исходил из внедорожника. Отчаяние, запертое в звуке. Моё сердце замерло. Я слез с велосипеда, осторожно прислонил его к дереву и, держа карабин наготове, медленно двинулся к автомобилю. Заглянув внутрь, сперва я увидел только смерть. Опять. Снова… Мне хотелось заорать: господи, когда я забуду себя, в безмятежном оцепенении, освобожусь наконец от всех тягостных воспоминаний и настойчивых глупых стремлений спастись, убежать?! На руле, склонив голову, лежал мёртвый мужчина. На пассажирском сиденье — мёртвая женщина. На заднем — мёртвая девочка-подросток. Аккуратные круглые отверстия в головах красноречиво свидетельствовали о том, что тут произошло. Потом я увидел его. На заднем сиденье, наполовину сбросив укрывавший его плед — возможно, девочка пыталась спрятать спящего брата? — в детском автокресле сидел совсем маленький мальчик. На вид ему было не больше года. Его личико покраснело от слёз, которые он размазывал сжатыми кулачками. Он плакал почти молча, и если бы не тот писк… Он увидел меня, распахнул карие глаза и усиленно засопел. Я догадывался, что последует за этим, и малыш не подвёл, заревел во всю мощь своих лёгких. Слёзы крупными горошинами катились по щекам, и он продолжал голосить пару минут, а я стоял как истукан и не знал, что мне делать. Пока внезапно крик не прекратился и мальчик не потянулся ко мне своими крошечными ручками.