Невозможное

Не подведи меня, Бог Херни!

«Орикс и Коростель», М. Этвуд

Я стоял и смотрел на него. На его маленькие ручки. Я прошёл мимо стольких мёртвых, но этот живой малыш был самым сильным и самым болезненным потрясением. Чего бы я сейчас не отдал за обычный паршивый день! Всё то, чем досаждала цивилизация — дурацкая музыка в телефоне, когда тебя ставят на ожидание; треугольнички сыра в фольге, которые никак не открыть, не вымазав пальцы; рождественская реклама в витринах, хотя ещё только октябрь; дурацкие шоу по телевизору, — даже это дерьмо было заманчивым. Исчез бухгалтерский учёт, разработка программного обеспечения, торговля недвижимостью, журналистские расследования, доставка пиццы и десять тысяч других вещей, которые я только смог вспомнить. Маловероятно, но, возможно, где-то ещё остались люди, которые придерживались принципа «притворяйся и всего добьёшься» — вроде как пусть улыбка станет твоим зонтиком. Только я и в лучшие времена знал парочку таких ребят и видел, что происходит, когда дождь становится слишком сильным и зонтики не выдерживают. Сука! Ты думаешь, что всё сложно, — но нет! Всё непременно ещё сложнее! Я не привык решать такие задачи, которые подкидывал мне каждый новый день! Тем более, решать их постоянно, понимая, что это вопросы жизни и смерти. Мало кто привык. Думаю, те из нас, кто уцелеет, научатся этому… Как в нечеловеческой ситуации поступить по-человечески? Сомнения, одно важнее другого, проносились в моей голове. Впереди ждали опасности и лишения. Чем кормить ребёнка? Где раздобыть подгузники и одежду? Как с ним передвигаться? И в конце концов, самый главный вопрос — насколько всё это замедлит меня на пути к цели? И всё же отец во мне победил все сомнения в тот миг, когда я протянул руки к нему в ответ. Отцовство — это не логика. Это инстинкт. Я вспомнил, как Чимин первый раз предложил мне подержать новорожденного Элвина. Испуганный и неловкий, я боялся даже прикоснуться к этому крошечному комочку. А потом, когда всё же взял его, тот заплакал. Я чуть не поседел от страха, но Чимин спокойно показал, как его покачать, и малыш тут же успокоился. С тех пор я был его папой, его героем, его защитником. И вот сейчас… передо мной был ребёнок, точно так же нуждающийся в защите. Я больше не раздумывал. Осторожно взял мальчика и прижал его к себе, тихонько колыхая и гладя по спинке. Уж не знаю, кто кого успокаивал больше: чужое, но ставшее вмиг таким родным тепло хрупкого тельца в моих руках было сильнее, чем все мои страхи. — Тише, — прошептал я, сам удивляясь, как мягко прозвучал мой голос. — Тише. Всё будет хорошо. Я перестал быть просто выжившим, а снова стал отцом. При тщательном осмотре машины выяснилось, что в багажнике пусто. Вероятнее всего, убийцы выгребли еду и воду. Но у ног мёртвой девочки, прикрытая вторым пледом, нашлась сумка: вскрытая упаковка подгузников, несколько баночек детского питания, горшок в виде глазастого лягушонка фисташкового цвета, кружка-непроливайка, одежда и небольшая книжка с картинками. Документы в бардачке на имя Джеймса и Соын Абернати и их детей, Патриции и Лукаса. Третьего сентября Лукасу, который сейчас положил голову мне на плечо и вяло сосал свой палец, собираясь уснуть, исполнился год — что ж, пусть он только наполовину кореец, зато теперь у нас есть ещё один сентябрьский Мин. Лукас категорически отказывался отлипать от меня. Стоило попытаться посадить его, он судорожно цеплялся за мою футболку и принимался горько плакать. Так что мне пришлось перебирать свой рюкзак и багажные корзины одной рукой: нужно было избавиться от лишнего и освободить место для его вещей. Проблема была в том, что ничего лишнего у меня не было… Кое-как решив эту задачу, я сделал из пледа подобие слинга, посадил в него Лукаса и примотал к себе. Он уютно устроился на моей груди и тихонько посапывал. Вот и ещё одна проблема: если он будет спать всю дорогу, что мне делать с ним ночью? Карабин пришлось впихнуть в рюкзак, но пистолет я положил в правый карман куртки, чтобы он всегда был под рукой. Я поправил лямки рюкзака, проверил, удобно ли устроился Лукас, и сел в седло. Пора было убираться отсюда подальше. Нам предстояло преодолеть чуть больше сотни километров по землям индейцев — полынь, сосны, огромные открытые пространства, заброшенные фактории и леса. К вечеру того же дня мы добрались до Фенелон-Фолс, деревни по прозвищу «Жемчужина Каварты». Место, довольно популярное среди летних отдыхающих, теперь производило впечатление заброшенной декорации к фильму о сельской жизни. Чисто и тихо для семи вечера пятницы, а в остальном всё выглядело вполне обычно. Ха, не самая удачная из моих шуток… Первым делом мы направились в центр, где, по идее, должны были находиться магазины. У меня не было сил ни сверяться с атласом, ни проявлять повышенную осторожность. К этому времени я как следует осознал, какой смысл вкладывает старый ковбой во фразу «седло трёт». Потому что сильнее всего от многочасовой езды пострадала моя задница. Даже появились мысли, не стоит ли бросить велосипед и идти пешком. Хвала небесам — довольно сомнительное изречение, учитывая причину случившегося трындеца, но пусть — аптека и продуктовый магазин находились рядом с небольшим отелем. С кряхтением спешившись, я прислонил велосипед к стене, осторожно скинул рюкзак и со вздохом расправил плечи. Лукас завертел головой, заёрзал, но пока не плакал. — Потерпи, малыш, скоро папа Юнги тебя покормит, — я тяжко вздохнул. Всё, чего мне хотелось — это завалиться на кровать, не снимая обуви, и вырубиться. Вместо этого я пошёл в аптеку. Дверь оказалась не заперта. Как ни странно, полки выглядели совсем иначе, чем в большинстве других аптек и магазинов, где я успел побывать: они были почти полностью заставлены товарами и не тронуты хаосом. Видимо, две тысячи местных жителей куда как более дисциплинированны, чем горожане. Взяв упаковку подгузников и заполнив пакет паучами и баночками с питанием, я прихватил пару литров воды и решил, что можно вернуться сюда с утра. Проникающие сквозь витрину последние лучи уходящего солнца освещали два ряда стеллажей, а остальная часть маленького торгового зала лежала в тени. В магазине царил такой же порядок, как и в аптеке, за единственным исключением: стойки были почти пусты. Удалось разжиться только коробкой овсяных хлопьев и пакетом сухого молока. И я умирал, как хотел кофе… Номер в отеле был похож на все номера во всех отелях. Большая двуспальная кровать. Электрочайник с тщательно свёрнутым проводом. Корзина, где полагалось быть пакетикам чая, кофе и сахара. Ярко-синее ковровое покрытие, обычные тумбочки у кровати. Бесполезный телефон, в углу — такой же бесполезный телевизор. Я закрыл дверь изнутри, подпёр её стулом и, чувствуя себя в относительной безопасности, занялся нашей новой рутиной. Лукас оказался покладистым мальчиком. Забегая чуть вперёд, скажу — на редкость покладистым и не капризным. Знаете, если ребёнок не пищит две ночи из трёх — он уже хорош. Лукас же был прекрасен! А тогда, лёжа в постели, я перебирал его крошечные пальчики и уплывал на волне чудесной расслабленности.

***

Два следующих дня прошли спокойно и монотонно, и я почти поверил в то, что неприятности остались позади. Но на третий день кое-что случилось. Я спокойно крутил педали, Лукас что-то лепетал, сидя в корзине над передним колесом — можно говорить что угодно на счёт безопасности и блаблабла, но я постарался сделать наше передвижение максимально комфортным и защищённым. Мы ехали вдоль извилистой дороги, по обеим сторонам которой стоял лес. Светило солнце, щебетали птицы, в общем, жизнь могла даже показаться и ничего так. Перед слепым поворотом я, как всегда, скинул скорость. Хоть шоссе и было преимущественно свободным от машин, немного осторожности никогда не лишне. Он стоял на обочине, нелепая и чужеродная в прекрасном осеннем пейзаже фигура. Добротная, но загрязнившаяся одежда, спутанные волосы, заросший щетиной подбородок и лихорадочно блестящие голубые глаза. Мужчина лет сорока со следами пристрастия к крепкому алкоголю на уставшем лице. Он внимательно смотрел то на меня, то на Лукаса, склоняя голову то к одному плечу, то к другому. Я затормозил и остановился. Было в нём что-то нехорошее… Когда-то мой отец пытался вбить мне в голову, — и в другие части тела — что время, проведённое в ночных клубах, ничему не учит. Так вот, это неправда. Учит: начинаешь понимать язык тела. И в непонятной ситуации это умение может уберечь целостность своей морды, а то и больше. Когда кто-то к тебе идёт, ты уже инстинктивно понимаешь, хочет ли он поздороваться, полезть в драку или ему вообще по барабану. В этом мужике было всё сразу, и это здорово сбивало с толку. Неожиданно он закрыл глаза, поднял лицо к небу и вытянул руки вверх. Через несколько секунд он посмотрел на меня как вполне нормальный человек и спросил: — Ты слышишь? — Что именно? — я прислушался, но не различил никаких звуков. — А ничего. Ни пожарных машин, ни полицейских, ни скорых. Ни людей, ни автомобилей, ни компьютеров. Ничего из того, чем мы привыкли глушить тишину. Ничего из всех тех вещей, что мы покупали, чтобы отвлечься и заполнить пустоту внутри собственной души. Ничего больше нет. Что ж, с ним всё ясно — нам явно не по пути, аста ла виста и скатертью дорога. — Землю не могут унаследовать смиренные овечки, — с неожиданным отвращением произнёс мужик. — Всё достанется стервятникам. Но и мы своего не упустим. — Значит, ты не один? — осторожно поинтересовался я. — Кто же может себе позволить оставаться в одиночестве? — он ухмыльнулся. — Со мной Бог! Я попробовал перевести тему: — Что ты тут высматривал? — Беду. Чужую беду, — просто ответил он. — Что же ещё? Я напрягся; с головой у него явно непорядок и в какую сторону повернёт этот диалог, предсказать было невозможно. — Мне сегодня не до разговоров. Найди себе кого-нибудь другого, — я старался, чтобы мой голос звучал нейтрально, но Лукас что-то почувствовал. Он повернулся ко мне, и маленький ротик сжался в тонюсенькую линию. Но он по-прежнему вёл себя тихо. Мужику же, по всей видимости, было наплевать на мои слова, и он увлечённо продолжил: — Я скажу тебе, как будет. Первыми ощутят голод города. Не то, что мы, изнеженные цивилизацией, привыкли называть голодом. Нет, это будет нечто гораздо худшее! В конце концов, если придётся выбирать между каннибализмом и медленной голодной смертью, кто сможет за себя ручаться? — он обнажил в оскале великолепный образчик трудов стоматолога. — Но эти люди далеко не всегда будут умирать от голода. Чаще — от того, что кто-то другой захочет есть. Более сильный и ловкий. Агония не займёт много времени. К концу осени останки городов станут похожи друг на друга. В каждом выживет, может, по паре тысяч тощих, замерзающих головорезов, денно и нощно охраняющих свои сокровищницы с консервированной пищей. Он возбуждённо замахал руками, заводясь всё больше. — Послушай, серьёзно, не подходи, — я пытался держать себя себя в руках. В первую очередь, ради Лукаса. Ради всех наших мальчиков. — Не заставляй меня тебя ненавидеть. Мы просто поедем дальше. Однако он и не подумал заткнуться. — Человек — один из немногих видов, который при сокращении ресурсов не ограничивает размножение. Другими словами, и дело именно в этом — чем меньше мы едим, тем больше ебёмся. Посмотри на африканские страны! Человеческое общество — это монстр, который ничему не учится и делает одни и те же ошибки, покупая краткосрочный кайф ценой долгосрочной боли! Воспользовавшись тем, что он остановился перевести дыхание, я предпринял ещё одну попытку: — У тебя полно времени на все эти размышления. Пожалуйста, не трогай моё. Он уставился на меня, словно впервые увидел, а когда снова заговорил, вполне мог сойти за нормального, если бы я не слышал его минутой ранее. — Армии больше нет. Закона и порядка тоже нет. Нам надо организоваться в группу гражданской обороны, — взгляд его метнулся к Лукасу, но быстро вернулся ко мне. — Слышал, что правительство накрылось? — Чем накрылось? — наверное, апокалипсис оставил при мне не лучшую часть остроумия. — Просто накрылось, — он пожал плечами. — Некоторые скрылись в секретном бункере, некоторые мертвы. Парламентский холм приказал долго жить. Ситуацию уже никто не контролирует. Человек — величайший хищник, высочайший эксплуататор, вершитель жизни и смерти, и всё это по Божьему соизволению: вот к чему мы пришли! — Прискорбно это слышать, но мы действительно спешим, — я начинал злиться не на шутку. — Как ты не понимаешь, что произошло?! — воскликнул он в раздражении. — Кто, по-твоему, остался в живых? Учителя, банковские клерки, парочка честнейших и любезнейших полицейских? Если бы! Но так не бывает! Нам на помощь никто не явится. Вот что мы должны зарубить себе на носу! Вдруг он прервал свою крайне эмоциональную тираду, снова быстро зыркнул на малыша и вновь обратился ко мне вкрадчивым голосом: — Хорошо. Представь себе: перед тобой — пустыня, чёрная, зловещая. Разрушенные здания, разбитые машины, голые сожжённые деревья. Поглощая всё, сыплется с неба адским снегом чёрный пепел с огненного неба. Подсвеченные оранжевым тучи, рыщущие на горизонте молнии. Представь кости тысяч мертвецов… Ты христианин? Вопрос прозвучал так неожиданно и нелепо, что я растерялся. — Нет. — Тогда во что же ты веришь? — он продолжал сверлить меня взглядом. — Как ты объясняешь зло? Что происходит после смерти? Для чего мы здесь? Как следует прожить свою жизнь? — Не обязательно быть верующим или христианином, чтобы ответить на последний вопрос, — я пожал плечами. — Почему же Бог пощадил меня?! — заголосил мужик пронзительно, и Лукас всё-таки заплакал. Я погладил его по спинке, безуспешно пытаясь успокоить. Большего я сделать не мог, пока мы не окажемся на безопасном расстоянии от этого сумасшедшего. — Заткнись, ты напугал ребёнка, — процедил я сквозь зубы, но этот мудак продолжал завывать. — Я лгал и мошенничал! Вожделел, обжирался и богохульничал! Почему кара меня не постигла?! Ну, я мог бы покарать его прямо в ту же секунду, вместо этого стал потихоньку толкать велосипед дальше, пока мужик был занят своими излияниями. От звенящих в его голосе мелодраматичности и позёрства мне самому жуть как хотелось заорать. Мы почти миновали его и я собирался двигаться дальше, когда он окликнул меня. — Подожди! Я замер, согнувшись над рулём. Лукас крепко вцепился мне в запястье левой руки, а правая легла на пистолет в кармане. И я всё ещё надеялся, что не придётся пускать его в ход. — Я должен покаяться в своих грехах! Пока Господь снова не обратил на нас свой гнев, я должен покаяться! — Кайся перед самим Господом, — посоветовал я. — Я не священник. — Нет, ты будешь слушать! — воскликнул он. — Ты обязан выслушать меня, чтобы моя душа могла обрести спасение. Мужчина на секунду замолчал, а потом его лицо расплылось в безумной улыбке. — Душу бы продал за кусок мяса, — неожиданно сказал он, сделал шаг в нашу сторону и хитро подмигнул. — Хорошо прожаренное, с хрустящей корочкой. Ты знаешь, как это вкусно? Я нахмурился, не понимая, к чему он клонит. Сумасшедшие не по моей части, уж увольте. — Мне некогда было охотиться, — ответил я, чувствуя, как пистолет в кармане становится тяжелее. — У всех живых существ есть интеллект и чувства, только у разных видов в разной степени, не так ли? — пожалуй, его дружелюбный тон испугал меня гораздо сильнее, чем всё предыдущее представление. — Допустим, — буркнул я, всё ещё не понимая подоплеки. Но страх потёк по моему телу, как масло, холодный и неотступный. — Человеческий отпрыск ничем ничуть не лучше малюток-осьминогов, которых мы варим и едим. Но убить младенца — о нет, ни в коем случае! — пробормотал он и рассмеялся. — А между тем ещё в восемнадцатом веке Джонатан Свифт писал: «Маленький, здоровый, хорошо упитанный младенец представляет собой восхитительное и питательное кушанье, независимо от того, приготовлено ли оно в тушеном, жареном, запеченном или вареном виде». В каждом из нас живёт то, что зубами и когтями цепляется за старую истину: либо ты охотник, либо добыча. Пойми, кто ты. Действуй соответственно. От этого зависит жизнь. Мир необратимо изменился. Больше не было места для дебатов и проявления слабости, дискуссий, объяснений или переговоров. Я и так долго откладывал решение. Как только мужчина сделал шаг в нашу сторону и протянул руки, я выстрелил. Он рухнул, как подкошенный, лицом на асфальт, и ярко-алая лужа сразу начала растекаться под телом. Не знаю, куда я попал, главное, что этот мудила мёртв. — Хочешь быть уродом — пожалуйста, у нас свободная страна, — сказал я и на эмоциях сплюнул на труп. Мин Юнги, суровый ковбой постапокалиптических прерий, мать твою… Я насмотрелся на смерть в разных её видах, но мне было не по себе и немного тошнило: ведь причиной этой был я сам. Первый человек, которого я убил. Секунду я смотрел на него, пытаясь подавить возникшее в душе чувство. Но оно рванулось вверх, и я ничего не смог с ним сделать. И это было хорошее чувство. Тошнота сменилась спокойствием, спокойствие — удовлетворением. Мне больше не было стыдно наслаждаться радостью, охватившей меня при виде чужой крови. Сделать это было необходимо, вот я и сделал. Все мои размышления заняли не больше пары минут, во время которых Лукас вёл себя как образцовый мальчик. Чудо, а не ребёнок, я же говорил! — Поехали, сынок, — я погладил его по мягким волосам и получил улыбку во все четыре зубика. — Папа и твои братики очень нас ждут. Есть люди, которые безропотно принимают всё, что с ними происходит. Они живут во тьме. Их преследуют неудачи. Они не думают о будущем и о том, как они могут на него влиять. По крайней мере, так было раньше. Но я уверен, что такой сорт людей будет существовать до конца рода человеческого. А есть люди вроде меня. Грёбаные оптимисты. Они тоже живут во тьме — в такие времена, как сейчас, например, — но мечтают о свете. Я верю в лучшее. Верю, что в жизни ещё есть, к чему стремиться. Мне приходится. У меня нет выбора. Отныне я стану делать невозможное возможным. Мы все должны это делать — иначе погибнем. Проще простого.