Домой

— Ты уверен, что тебе не показалось? Мирон отнимает сигарету от губ, выдыхает дым в окно кухни и поворачивает голову к Замаю. — Не показалось что? Что я видел следы от уколов у него под коленом? Уверен. Прости, что не догадался сфоткать, было немного не до этого, — выплёвывает он. Пальцы давно не дрожали так сильно. Давно так сильно не хотелось что-то разъебать. Даже не от злости, скорее, а от ощущения бессилия, которое падает на голову подобно кучке снега ещё больше. Он снова отворачивается. Стоит, сгорбившись и устроив локти на подоконнике, пока рядом лежит уже практически пустая пачка. — Блять, — он выдыхает и трёт глазницы пальцами. Разделить больше не с кем. Замай Славин ближайший друг, Замай переживает тоже, Мирон пообещал держать его в курсе, да и самому нужно куда-то весь этот пиздец слить. — Даже близко не могу представить, что у него в башке. — Ты после этого не пробовал с ним говорить? — О чем? О наркоте? Конечно, нет. Он пресекает абсолютно любые попытки поговорить. Бесится, когда я просто элементарный вопрос задаю о том, где он был. И что сейчас будет, если я подойду и спрошу о наркоте… — он мотает головой и затягивается, несмотря на то, что сигарета уже практически кончилась. Перепады настроения, изменение взаимоотношений с близкими, внезапная раздражительность, напряжение, замкнутость, провалы в памяти. Всё это — прочитанные в интернете симптомы употребления героина, которые неплохо так совпадают с реальностью. И как он, блять, раньше не догадался. Как он раньше об этом даже не подумал. — У меня такое ощущение, будто это не он. Не знаю. Это произошло слишком резко. Одни сутки, и он совершенно другой человек. Как это вообще, блять, возможно, — он тушит бычок от сигареты и поворачивается к Андрею. — Он так и не связывался с тобой? — Нет, нет. Вообще. Он походу заблокировал меня, я даже позвонить ему не могу. — Да что за пиздец, — Мирон в противовес растерянному, грустному Андрею, который сидит за столом, — на взводе и дичайших нервах. Резко отходит от окна и упирается бёдрами в тумбочку напротив стола. — Надо с ним поговорить. Как — хуй знает. Он себя угробит. — А мы, кстати, уверены, что это героин? — скрестив руки, Мирон отводит глаза. — Немногие наркотики, которые колят в вену, вызывают сужение, а не расширение зрачков. Разве что героин и… морфин, может. Но героин вероятнее. — У меня совсем связаны руки, меня он даже видеть не хочет, но тебе как угодно нужно с ним поговорить. Давай поищем клиники или в ту же определим, где он уже был, придётся как-то его уговорить. Он серьёзные наркотики в себя вливает, тут уже не о чем даже думать. Спасать его надо. Похуй, какими способами. — Да, ты прав, — Мирон устало проводит ладонями по лицу. — Если я могу помочь чем, говори. Отвезем в рехаб, поставим на ноги, с чем угодно помогу. Он уже боролся с зависимостью, сорвался, видать. — Да, — опустив голову, сдавленно произносит Мирон. Несколько секунд не решается, но в конце концов продолжает, не поднимая взгляда на Андрея. — Прозвучит тупо, но… Выйдя из подъезда дома Замая, проверяет телефон. Одиннадцать утра, сообщений или пропущенных нет. Приехал сюда, как только Андрей ему ответил, и, конечно же, нихуя не спал. О сне речи уже не шло после того, что он нашёл. — Иногда он меня пугает. Мирон прыгает в такси и отворачивается к окну. Разговор надо будет как-то начать, а он даже вполовину не представляет, какие слова подобрать. И близко не ожидал, что до такого дойдёт. Почему-то он думал, что случится всё, кроме этого. — И даже не в том смысле, что… Мне иногда… Казалось, что если бы ещё две недели назад Мирон сорвался сам, Слава бы его не бросил. И Мирон бросить его не может. Не зная, спит Слава ещё или нет, осторожно открывает ключами дверь квартиры, тихо захлопывает за собой и оборачивается в глубь коридора, в то же мгновение дёргаясь, отчего сердце едва не выпрыгивает. — Сука, мне иногда просто жутко с ним находиться. Мирон прикрывает глаза. И открывает почти сразу же. — Привет, — говорит Слава как ни в чём ни бывало, привалившись к стене плечом. — Напугал. Мирон выдыхает, наступает на пятки кроссовок, чтобы стянуть с себя, и тянется куртке. Глаза от Славы отводит. — Где ты был? — задаёт он вопрос негромким, нарочито спокойным голосом. Мирону хочется спрятаться. — А ты, может, сам ответишь мне на такой же вопрос? — обращается он к нему, повесив куртку на крючок. — Где был ты? Вчера, позавчера, почти каждый, блять, день. Слава лишь с несколько секунд на него смотрит, разворачивается и молча шагает прочь из коридора, очевидно давая понять, что ни на какие вопросы отвечать не собирается. — Да подожди ты, блять. Слава. Хватит этой хуйнёй заниматься, я всё знаю. — Что? — мгновенно поворачивается он к нему, замерев. Мирон под его взглядом не сразу находит в себе силы продолжить. — Про наркоту. Я видел следы. Мирон поднимает брови в ответ на его усмешку, с которой Слава на пару секунд отворачивается. — Ты ни черта не знаешь. — Так объясни мне, блять. Думаешь, я стану смотреть на то, как ты себя гробишь? — О, нет, смотреть ты не станешь, ты побежишь обсуждать это с моим другом, правда? — Чего? — Мирон осекается, мгновенно прокручивая в голове собственные слова — не обмолвился ли ненароком о том, где сегодня был. И хмурится, потому что нет. — Откуда ты знаешь? — Ой, да не дохуя сложно догадаться, — Слава отмахивается и уходит в комнату. Мирон тяжело выдыхает. Чувствует — на этом надо остановиться, ни к чему хорошему это не приведёт, но не попытаться не может. Это же, блять, его любимый человек, который в охуеть какой беде. Это — самое главное. Остальное потом. Он шагает следом за Славой. — Слава, подожди. Я хочу помочь. Давай поговорим. Я тебя прошу, стой, остановись, — в попытках остановить он подходит ближе, пока Слава хватает свой телефон со стола. Мирон же — хватает Славу под руку, которую он тут же вырывает. — Отъебись от меня. Ни одного ёбаного дня с тобой спокойного. Тут не колоться, а уже повеситься хочется. Ты не стоил того, чтобы ради тебя от чего-то отказываться. — Да что ты несёшь? От чего ты ради меня отказался? Слава не отвечает. Вместо этого рыпается к выходу, но Мирон вновь хватает его под руку, будто если он сейчас уйдёт, то навсегда. Будто произойдёт что-то отвратительно непоправимое. И всю свою гордость, боль от чужих слов, от которых снова едва ли не тошнит, суёт подальше. Это просто наркотики. На этот раз Слава хватает его за запястье и отрывает от своей руки, при этом не отпуская Мироновскую. Пальцы сжимают сильно, хочется, чтобы он отпустил, хочется отстраниться и отойти, но Мирон не может перестать смотреть в его горящие глаза. — Я сказал, оставь меня в покое, — почти шипит Слава. Мирон его не узнаёт. Мирон его просто-напросто не узнаёт. — Мне больно, — говорит он, когда не получается вырвать запястье, которое Слава сильно сжимает пальцами. И Слава его отпускает. Через пару секунд, чтобы теперь уже беспрепятственно проследовать в коридор. Мирон осознаёт себя вжавшимся в стол. Мирон осознаёт, что его колотит. Что ртом пытается отдышаться так, будто не несколько шагов прошел по квартире, а несколько километров пробежал. Дверь хлопает, а он прикрывает глаза и пытается дышать, делает медленный вдох и выдыхает. Помогает плохо. Филю он находит на кухне, куда ушёл, чтобы налить себе воды. Садится за стол, на котором восседает кот, и тянется к нему уже даже не дрожащими, — трясущимися руками. Приобнимает, тычется носом в шерсть, целует и чешет, куда дотягиваются пальцы. Филя был подобно антистрессу для них двоих, — и когда Мирона накрывало, Слава прижимался сзади, а Филя ложился спереди, будто чувствует в этом доме его боль не только один Слава. Чувствовал. Мирон находит таблетки и проглатывает обе, потому что нужно успокоиться. Первый порыв уйти. Собрать вещи и свалить, этот порыв остаётся и когда Мирон закуривает на балконе. Но фишка в том, что Слава же его и научил тому, что с близкими бывает сложно. От этого они близкими быть не перестают. Мирон опускает то, что Славу сейчас таковым назвать сложно, — он уже не понимает, кто он. Но буря внутри подуспокаивается, и Мирон осознаёт, что сейчас, пока не дошло до пика, он не в состоянии бросить человека, которого уже успел посчитать родным. Слава был рядом, даже когда Мирон месяц не выползал из дома. Слава делал для него всё. А он хочет, но не знает, как отплатить ему тем же. Слава возвращается, когда время на часах близится к часу ночи. Лёжа в кровати, Мирон смотрит передачу на ноутбуке, но останавливает её сразу же, как слышит поворот ключа в двери. Каждый ёбаный раз теперь становится жутко. От неизвестности, — Мирон не представляет, что ожидать от него. Из света — горит только ночник на тумбочке, но он всё равно, подняв глаза к проёму комнаты, замечает, что Слава не в себе. Глаза его почти не видит, только понимает, что Слава на него смотрит. Несколько долгих секунд, после которых залезает на кровать и шепчет тихое: — Прости. По одному слову Мирон понимает, что Слава — пьян пиздец. Но не успевает ничего ответить, как тот сползает чуть ниже, шмыгает носом и ложится ему головой на живот, приобнимая рукой за бедро. Мирон замирает в оцепенении, едва ли понимая, как реагировать. — Прости, я уёбок, я не хотел. Мне жаль, мне так жаль. — Тш-ш, — Мирон шепчет успокаивающе и зарывается пальцами в чужие волосы, поглаживая по голове. — Я себя ненавижу. Ненавижу, блять. Эта ёбаная бесконечная ненависть ко всему нахуй, — сдавленно произносит он, утыкаясь глазами в Миронов живот. — Слава, я рядом. Мы со всем справимся. Хорошо? Мы всё исправим. Я с тобой. Слава в ответ только шмыгает. К счастью, лежит он не на груди, поэтому не чувствует его сердце, бешеный стук которого не проходит очень долго.

***

— Привет. Проходи. Пропуская Ваню в квартиру, Слава отходит в сторону и чешет затылок головы, двигаясь какими-то суетливыми и нервными движениями. — Ты порядок? Подозрительный взгляд друга Слава не замечает и лишь покусывает губу в ожидании, пока тот разденется. — Да, да. Давай быстрее. — Что ты там нарыл? — Проходи, расскажу. Не дожидаясь, Слава проходит по коридору уже знакомой квартиры, в которой ориентировался уже легко. Ваня через несколько секунд, нахмурившись, следует за ним и оказывается в комнате-кабинете с компьютером и другой техникой, — он здесь уже был в прошлый раз, но привлекает его кое-что другое. Замедлив шаг, он оглядывает стенку с кучей прикреплённых к ней записок. — Что это? — Забей. Иди сюда, — Ваня вновь смотрит на Славу, который стоит около стола в попытке что-то найти в телефоне, и шагает к нему. Всё это — едва ли внушает ему доверие. — Блять, почти всё это время я думал… — отведя глаза от телефона, говорит Слава. — Что я ёбнулся. Сошёл с ума. Повернулся на какой-то безумной идее, и в какой-то момент… я себя практически в этом убедил. Он усмехается. Ваня останавливается в паре шагах, внимательно слушая. В левом Славином глазу лопнул капилляр, взгляд — более живой, чем за все эти две недели, что Ваня его видел. Но тем не менее происходящее по какой-то причине напрягает его сильно. — Но нихуя. Это всё… — обводит он рукой комнату и опускает другую с телефоном, — не я. — Слава, сколько ты спал в последние дни? — Последнее, что я помню, — начинает он, не обращая внимания на вопрос, — это то, как кто-то… угрожал мне пистолетом и вырубил с помощью какой-то хуйни на тряпке, — он тянется к ящику в столе, открывает его и вытаскивает пузырёк, который вчера убрал сюда. — Вот этой. — Откуда это у тебя? — Я нашёл это в своей второй квартире, от которой у меня были ключи. Там были мои бумаги, наркота, дохуя чего было. И пули. А это, — чуть дёргает он пузырьком и ставит его на стол, — используется для общей анестезии, заставляет заснуть. И я клянусь, у меня в первые дни были побочные эффекты от этой хуйни. Ваня ладонью проводит по лицу и устало выдыхает в попытке сообразить, что Слава вообще хочет всем этим сказать. Пока что картинка не складывается, а внутри — лишь переживания за состояние друга. — К чему ты это ведёшь? — Это не всё. Я вчера поговорил с Мироном. Точнее… Короче, я рассказал ему, что о нём помню. Рассказал то, что никто нахуй не мог знать, он нигде об этом не рассказывал. И он прогнал меня. — Да что ты? — Суть не в этом. А в том, что я это знал. Откуда я мог об этом узнать, если не от него? И потом… смотри, — Слава вновь поднимает руку с телефоном, снимает блокировку с экрана и что-то ищет, нервно двигая пальцем по экрану. — Слав… — Смотри, — он поворачивает мобильник экраном к Ване, который делает шаг вперёд и забирает у него телефон. Перед ним — какая-то картинка из галереи. Ваня опускает глаза чуть ниже, чтобы понять, что это стоп-кадр из видео. — Нажми. Посмотри. Давай. Бросив быстрый взгляд на Славу и поджав губы, он всё-таки касается экрана, чтобы воспроизвести видео. — Со звуком? — Похуй. На видео — Слава и уже знакомый им двоим мужчина Родион, с которым они держат стаканы с каким-то напитком и о чём-то говорят, посмеиваясь. — Посмотри на мои руки. Ваня обращает на них внимание и не сразу понимает, что Слава хочет этим сказать. Лишь когда он вытягивает перед ним свои, показывая не закрытые одеждой татуировки. — На видео нет ни одной татушки. Оно снято три недели назад. Там таких несколько, я даже спрашивал у Родиона, когда они сделаны, и он подтвердил, что им нет и месяца. — Так. Подожди. И? Ты сделал их после того, как это видео было снято. — Посмотри, — Слава дёргает вытянутыми руками в попытке более активно обратить внимание на то, что не видит Ваня. — Посмотри на них внимательно и скажи, что ты можешь дать им хотя бы меньше, чем полгода. И Ваня смотрит. Видео на экране уже заканчивается, когда он вглядывается в руки Славы, который сейчас на странной волне резервной энергии и который даже не обижается на то, как именно Ваня на это смотрит и как он его слушает. Так, будто лучший друг говорит о безумной теории заговора, но не выслушать его из вежливости нельзя. Ведь он — лучший друг. — Вань, я серьёзно. Пожалуйста. Смотри. Им не три недели, блять. Им несколько лет. Вот, смотри, видна даже разница между первой, — он показывает на первую сделанную татуировку на руке, после чего тычет пальцем в другую, — и последней. Скажи, что ты это видишь. — Я… — Ваня поджимает губы и жмёт плечами. — Не знаю. Слава резко выдыхает и опускает руки. — Дай, — он забирает у Вани телефон и продолжает листать что-то в галерее. — На этом видео плохо видно, но… — он находит фотографию и снова разворачивает к своему другу экран. — Вот, смотри. Посмотри на волосы. Этой фотке тоже около трёх недель. Или вот на этом видео, — перелистывает он дальше. — Блять, они сильно короче, чем сейчас. Просто посмотри. Я даже сравнивал с ёбаными кружками, которые записывал в телеграме. Слава тянется пальцами к волосам и скидывает часть на лоб, чтобы показать. — Думаешь, они так быстро отросли у меня? Всего за… блять, да я к тебе в первый же день пришёл с такой же длинной. Просто скажи, что ты тоже это видишь. — Я… вижу, окей, я вижу. Что ты хочешь всем этим сказать? — Что это не я, — машет он ладонью в сторону телефона в Ваниной руке. — Это не я. Ваня опускает глаза в телефон и какое-то время совершенно ничего не говорит, лишь веками хлопает, разглядывая экран с закончившимся видео, на котором, очевидно, находится Слава. Все его доводы нехотя воспринимаются, как бред сумасшедшего, но Светло не понимает, какими словами ему об этом сказать и как опровергнуть то, что он ему показывает. — Ты имеешь в виду, что… тебя… каким-то образом закинуло не туда? — Вроде того. Слушай, понимаю, что звучит, как пиздец. Но объясни тогда так, чтобы это всё объясняло. Татушки, волосы, воспоминания о Мироне и вообще, блять, о другой жизни. Совершенно. Я, конечно, мог придумать себе дохуя разных псевдонимов и треков, но я не мог придумать огромную часть своей жизни со всеми деталями, со всеми, блять, правдивыми воспоминаниями. Я ещё вчера позвонил своему другу, которого помню из другой жизни, Замай, я про него говорил. Представился старым знакомым, с которым он давным-давно пил, мы с ним поговорили, он тоже подтвердил многое из того, что я помню. Но здесь, в этом мире, мы даже не встречались. Как ты всё это объяснишь, Вань? Как ты всё это объяснишь так, чтобы это не звучало бредово? — Я не знаю, Слава. Не знаю. Но сейчас тебе никакое объяснение не понравится, потому что ты хочешь, чтобы правдивым было твоё. — Конечно, я хочу этого. Но так уж вышло, что я, блять, правда больше не вижу никаких логических вариантов. Вань, — Слава выдыхает и продолжает уже чуть спокойнее. — Дай мне другое объяснение. Я тебя прошу. Скажи, что я ёбнулся, придумай объяснение волосам, татуировкам, всем моим воспоминаниям. Если можешь, придумай. Мне уже похуй, я и так проебал абсолютно всё, даже общение с Мироном. И если ты мне расскажешь, что всё это на самом деле значит, то… ладно. Ну, блять. Перестану этой хуйнёй заниматься, лягу и не встану больше. Но если ты хоть немного сомневаешься в том, что всё это бред… Слава смотрит с надеждой. И Ваня не в состоянии противостоять ей, не только потому что это — его друг, но и по той причине, что опровергающие доводы, логичные доводы плохо выстраиваются в голове. Он мог бы много чего предположить, но все иные объяснения не меньше будут похожи на теорию заговора, чем теория Славы. Он выдыхает. Кладёт телефон на стол, упирается руками в бока и подходит к стене с надписями. Слава тихо остаётся на месте, позволяя Ване их рассмотреть. — У меня такое ощущение, будто кто-то меня вырубил и приволок сюда. Я не знаю, как, — невесело усмехается он. Славе самому кажется, что это бред, и он не до конца верит даже в то, что правда это произнёс. — С самого первого дня я чувствовал, что всё это не моё. Ты тогда советовал не обсуждать это с Мироном, и я честно старался. Но я должен был убедиться, что то, что я помню о нём, имеет значение. Он такой же, почти такой же, каким я его помню. Только меня в его жизни никогда не было. — Окей, Слав, я понял, дай мне… Просто дай мне пару минут подумать, ладно? Слава кивает, несмотря на то, что Ваня, повёрнутый к нему спиной, этого не видит. Опускает глаза на несколько секунд, хватает телефон в руку и уходит на кухню. Оставляет Ваню наедине со своими мыслями. Прошлый день он полностью провёл со своими. Прошерстил галерею, телеграмм по новой, поговорил с Андреем, — прикинуться старым знакомым труда не составило, — и думал. Весь день и всю ночь в попытке состыковать то, что он помнит, с реальностью, в попытке приблизиться к ответам. Пусть даже нескольких кусочков пазла всё ещё не хватает. Он делает себе кофе, — ночью так и не спал, — Ване делает чай. Через несколько минут тот появляется на кухне, и Слава кивает на кружку, сидя за столом, прежде чем аккуратно спросить: — Ну, и… что ты думаешь? Ваня тяжело опускается на стул напротив и двигает к себе в кружку. — Никогда во всю эту хуйню не верил. — Я тоже. Правда. — И кто… Если предположить, что всё это… Ты сказал, что помнишь, как тебя вырубили. — Я не знаю, кто. Точнее… — Слава усмехается и отводит глаза. — У меня есть предположение. Но оно… тоже прозвучит безумно. — Тебя только сейчас начало это волновать? — следом за Ваней Слава тихонько улыбается. — Я всю ночь об этом думал. И у меня такое ощущение, что это был я. То есть… тот я, который должен быть здесь. — Думаешь, он занял твоё место? — Блять, я не могу об этом говорить серьезно, — Слава утыкается в ладони, жмурится и потирает глазницы, пока в голову не приходит неожиданная после миллионной прокрутки той сцены в голове мысль, которая заставляет снова посмотреть на Ваню. — Но, кажется, я знаю, как это проверить. Пока не отвлекаясь даже на чай, Ваня внимательно и в ожидании смотрит на Славу, который тянет через стол свои руки и тычет указательным пальцем в тыльную сторону ладони другой руки, около большого пальца. — Я заметил шрам у того, кто на меня тогда напал. Вот здесь. Как видишь, у меня его нет, но… Ты не видел раньше? Ваня отрицательно мотает головой. — Нет. Но я тебя в целом несколько лет не видел. Поэтому Слава с кивком берёт в руки телефон и пишет Родиону, который, вероятно, скоро уже привыкнет от рандомных странных вопросов, которые время от времени ему прилетают.

«Ты помнишь мой шрам на левой руке?»

Слава не гасит экран, кладёт его на стол и прикусывает нижнюю губу. Поднимает глаза на Ваню, а пальцами касается тёплой кружки. — Ты прости, что я… вот так вот всё на тебя вывалил. — Да забей. — Правда, за всё это время ты… много чего для меня сделал. И ты… всё ещё не сдал меня в психушку, — усмехается он. — А я считаю, что уже это как минимум дохуя. — Всё нормально. Ты лучше расскажи, что с Мироном. — Мирон… — Слава поднимает глаза к потолку, выдыхая. — Ничего. Он меня просто выгнал. Наверное… Наверное, это всё. — Не жалеешь? — Я не знаю. Как будто… Как будто даже если бы что-то и получилось, я не смог бы забыть прошлое и относиться ко всему так, как раньше. Конечно, нет. Я даже не себя чувствую самозванцем, а всё это. Мир. Так тупо. Раздаётся звук уведомления, из-за которого Слава опускает на телефон глаза. Соображает лишь через секунду, — уже начал говорить о Мироне и погрузился в мысли о нём, думая продолжить разговор, но от Родиона приходит ответное сообщение, из-за которого Слава сразу же хватает в руки мобильник. «Ты про какой? У большого пальца? Помню, а что?» Глаза пробегаются по сообщению несколько раз, а сердцебиение лишь за несколько мгновений начинает отбивать стук в висках. Он поворачивает телефон к Ване, не моргая. Он подозревал, но готов, оказывается, пиздец как не был. — Блять, — он поворачивает телефон к себе обратно, тянется ладонью к волосам, чтобы зачесать их назад и провести по голове. Все факты он предоставил Ване несколькими минутами ранее, да и сейчас попадание нихуёвое такое, только вот сам всё ещё не верит. — Это невозможно. Что это, блять? — Слава. Тише. Уверен, этому есть какое-то объяснение. — Какое? Он загнанно дышит, кладёт телефон обратно на стол и вновь вытягивает перед собой дрожащую руку, чтобы оглядеть её со всех сторон. Но шрама всё ещё, до сих пор не замечает. Замечает только то, что Ваня сам не знает, какое объяснение всему этому найти. — Какой-то бред, блять, — Слава хватает телефон в руки и нервными движениями лезет в галерею, Ваня — ничего не говорит, но Слава и не ждёт. Он пролистывает одно фото за другим, прокручивает галерею выше, потому что всё ещё не может поверить. Снятые видео не помогают тоже, руки видны лишь издалека, но когда Слава находит фотографию с красующимся шрамом на руке, ему больше, чем обычно, начинает казаться, что он сходит с ума. — Слава, что? — не выдерживает Ваня, и Слава показывает ему фотографию, повернув телефон. Ваня мотает головой. — Может… Ты удалил его. Я не знаю. — И даже следа не осталось? Господи, — Слава подскакивает из-за стола, отворачивается и подходит к подоконнику, в который упирается ладонями. — Слава, это невозможно. — Я знаю. Он соглашается. Соглашается с тем, что это невозможно, но и не отказывается от того, что это может быть реальным. Слава уходит в комнату за сигаретами и остаётся там курить. Одну, следом — вторую, Ваня приходит через несколько минут и закуривает тоже. Говорит, не курил уже несколько месяцев. Слово «невозможно» звучит ещё раза четыре за разговор. Но объяснение всему придумываться не спешит. Кажется, что кто-то устроил один большой ебанутый пранк, главным участником которого стал Слава. — Если предположить… Нахуя ему? — спрашивает Ваня через полчаса разговоров, отправленного Родиону вопроса о том, не удалял ли он шрам, отрицательного ответа и ещё одного вопроса о том, как он его получил. Их совместная пьянка, разбитые бутылки. Ничего из этого со Славой не случалось. — Что? — Твоему этому… двойнику закидывать тебя сюда и… оставаться там. — Я не хочу об этом думать. — Почему? Какое-то время Слава молча смотрит в окно, после чего вновь вытаскивает телефон, открывает одну из последних сделанных фотографий со второй квартиры и отдаёт телефон Ване. — Что это? — Это стена и стол во второй квартире. Так что если это правда, то… Это пиздец. Это просто пиздец, Вань. — Ты хочешь сказать… — Ваня хмурится, глядя на фотографию с кучей Мироновских фото. — Я не знаю. Сука. Слава прикладывает ладонь ко лбу и отходит, садится на кровать, потому что снова хуёво и снова тошнить начинает. Он в принципе не может думать об этом так, будто это — реально, а в таком контексте — тем более. — Проще уже думать о том, что я с ума нахуй сошёл, чем обо всём этом. У меня скоро голова взорвётся нахуй. Ваня хороший друг. Поэтому Ваня подходит, садится рядом и пытается успокоить Славу, параллельно обсуждая то, что раньше, казалось невозможным. Что кажется невозможным до сих пор и ему, и самому Славе. Светло остаётся до вечера. Они говорят об этом долго, и Ваня искренне пытается найти адекватное опровержение. В каких-то моментах у него даже получается, но целиком картина складывается, только если говорить об этой безумной теории. Ваня не подаёт виду, Ваня искренне старается держаться хотя бы ради Славы и иллюзорной поддержки разумности, но теряет слова, когда Машнов вспоминает несколько фактов из его биографии, о которых знать не мог, которые произошли уже после того, как они прервали общение. Пить хочется с каждой минутой всё сильнее. Но не отказывает Слава себе только в курении. Ему страшно, жутко и отвратительно думать даже не о самом способе, а о причинах, по которым это могло произойти. Он не может думать о том, что рядом с его Мироном тот, кто направил на Славу пистолет. К сожалению, перестать об этом думать он не может тоже. Мирон. К девяти вечера безумие встретилось не только в том, что они с Ваней тут обсудили, но и в том, что отобразилось на экране. Звонок. Он был уверен в том, что Мирон больше никогда ему не напишет, не позвонит и не захочет с ним говорить. — Да. Привет. Слава уже проводил абсолютно потерявшегося Ваню, который обещал позвонить завтра. От этого всем нужно отойти. И это всем нужно обдумать. — Привет, — выдыхает Мирон каким-то почти незнакомым голосом. И замолкает. Слава поднимает глаза в тёмное небо за окном и не торопит, ничего не спрашивает. Этого разговора не должно было быть. Это ощущается по одному тяжёлому выдоху на том конце трубки. — Как ты обо всём узнал? Внутри что-то горько сворачивается. Слава с самого начала чувствовал, что всё это — не его. Но мозг абсолютно точно не может забить хуй на этого человека, каким бы он ни был. Ведь это Мирон. А Слава Мирону врать никогда не мог, не умел, да и не видел смысла. — Ты не поверишь, если я расскажу. И вновь молчание. Слава поднимает глаза к потолку, и потихоньку бешеное сердцебиение начинает успокаиваться. Буря затихает. А свет в комнате он так и не включил. Мирон, вероятно, думал об этом со вчерашнего дня. Возможно, не мог выкинуть это из головы. И Славе искренне хочется извиниться за это. — Ты всё-таки умеешь читать мысли? Тихую усмешку сдержать не получается. Сгорбившись, Слава сидит на кровати и опускает глаза к пальцам, которые теребят завязки на домашних штанах. — К счастью, нет. — Тогда говори. Я не за тем позвонил, чтобы услышать какую-то тупую отмашку и на этом закончить. Ты знаешь не только о том, что происходило, но и о том, что я думал об этом. Так что если это какой-то идиотский прикол или если ты попал случайно, скажи, и на этом разойдёмся. А если нет, то я хочу услышать объяснения. Слава опускается спиной на кровать, вглядываясь в потолок перед глазами. Почему-то становится интересно, — стоит ли Мирон сейчас на балконе с сигаретой или же сидит за рабочим столом, вырисовывая узоры от нехуй делать. Слава знал, что Мирон любил рисовать спиральки. Не чёрточки, не квадратики, а именно спиральки. — Если ты пообещаешь, что выслушаешь меня, я приеду и всё расскажу. Но предупреждаю, что это может прозвучать… странно. И соблазн снова послать меня будет велик. Слава хочет ему обо всём рассказать. Слава хотел этого с самого начала. Охуенно трудно, когда главное лицо во всём этом пиздеце даже об этом пиздеце не подозревает. — Приезжай, — доносится из трубки через несколько секунд. Слава прикрывает глаза. Закончив звонок, он поднимается не сразу. Тишину не прерывает нихуя, кроме шума машин за окном, а темноту — лишь свет в окнах противоположного дома. Слава не знает, как говорить о том, во что всё ещё не может поверить сам. Вчерашний день и сегодняшний не убедили в безумной теории, которую он тем не менее сам выложил Ване так, будто уверен в её правдоподобности. Он не уверен. Кажется, он с каждой минутой и с каждой мыслью о том, что его Мирон сейчас с кем-то уверен всё меньше. Но тем не менее, поднимается, собирается и едет, чтобы выложить всё, что знает, не/знакомому человеку на суд. Квартира, в которой он не надеялся больше оказаться, встречает его через полчаса. Мирон уже не предлагает выпить, Слава и не просит. Напряжение ощущается, но Слава не чувствует, что это он его причина. Слава не чувствует, что Мирону неуютно с ним, скорее из-за причины, по которой Слава сейчас здесь. Как он сказал Ване, терять ему уже нечего. Играть роль, делать перед Мироном вид, что всё в порядке, что они друг другу чужие, он больше не в состоянии. Не в состоянии делать вид, что ему плевать на то, как Мирон целует другого человека, и что внутри ничего не охуевает и не взрывается в момент, когда Мирон целует его. Слава уводит его покурить на балкон и рассказывает всё. Когда прохладный ветер гонит мурашки по спине и плечам, это даётся не так сложно, как Слава предполагал. Он говорит обо всём, что рассказал Ване, показывает фотографии, переписку с Родионом, видео, не показывает и не рассказывает о единственном, — о той куче фотографий Мирона во второй квартире. Просто не хочет его пугать ещё больше. Мирон не реагирует, как Ваня, не пытается остановить Славу, не пытается объяснить и интерпретировать как-то иначе происходящее. Мирон в принципе ничего не говорит. Только слушает, смотрит на всё, что Слава ему показывает, и впервые за очень долгое время Слава не может определить ни единую эмоцию на его лице. Не может даже примерно распознать, как Мирон ко всему этому относится. — Так что… то, что я говорил тебе про сон, я помню, как реальность. Мы были вместе. Я не могу перестать об этом думать. И я понятия не имею, как относиться… к тебе. Ко всему. Потому что это нахуй невозможно. Всё разбивается о то, что это невозможно. Но больше у меня ничего нет. Мирон долго молчит, а Слава знает, что не имеет права его торопить. В конце-концов наблюдает за тем, как татуированные пальцы тянутся к сигаретам, как одну Мирон зажимает пухлыми губами и поджигает зажигалкой. Облокачивается о подоконник, горбится и отворачивается прямиком в раскрытое окно. Диссонанс неизбежен. Мирон кажется охуеть каким родным. — Как мы познакомились? — хрипло начинает он, не поворачиваясь к Славе. Слава улыбается. Эту безумную историю, которая развивалась на протяжении многих лет, он может рассказывать вечно. — Я доёбывал тебя в сети. Я же тоже был рэпером, писал на тебя диссы, стебал в соц сетях, высмеивал рифмы, треки. А потом ты вызвал меня на баттл. Обратил внимание на своего главного хейтера, почти как в типичных бульварных романах. Рассказывал на баттле о книге «Тысячеликий герой», которую ты прочитал, когда было херово и когда был застой в творчестве. Назвал меня бойким и ласковым. И отказался пить воду из одной бутылки. Это главное, что я помню из этого баттла, — он замечает слабую и короткую, но всё-таки улыбку на лице Мирона. От этого уже становится чуть легче. — Несколько лет назад я расстался с девушкой, которая мне изменяла. Я никому не говорил о том, как узнал об этом. Ты знаешь? — выдохнув дым, Мирон поворачивает к Славе голову. — Тебе приснился сон. События из него сбывались весь день. Во сне ты нашёл её переписку, поэтому грешным делом вечером залез в её телефон. Сон полностью себя оправдал. Мирон выдыхает, отворачиваясь. — Много я тебе рассказывал. Не думал, что смогу кому-то так вывернуть душу. — Ты знал, что мне было можно, — Мирон ничего не отвечает, а Слава зачем-то через некоторое время вновь начинает говорить. Будто всего сказанного Мирону может быть недостаточно. — С утра ты любишь пить кофе. Обычно это капучино, ты выставляешь его на своей кофемашине. Но ты любил, когда я делал тебе кофе в турке. Мне кажется, любил даже больше, чем любой напиток из кофемашины, иначе почему ещё не перетащил её ко мне. Ты всегда перед едой стараешься садиться рядом с окном или напротив него и дома, и в кафешках. Рисуешь спирали и круги, когда говоришь по телефону. Ты показывал мне, как переделал песню из крокодила Гены под стиль своего рэпа. И ты правда водил меня по своим местам в Лондоне. В подвал под баром до сих пор разбито стекло. Я отдал тебе свою толстовку, чтобы ты залез и не поранился. — Ты хоть примерно представляешь, как стрёмно всё это звучит? — Поверь, мне и представлять не нужно. Мирон бросает взгляд на Славу. Тушит сигарету о пепельницу и выходит в комнату, Слава идёт за ним. Оказывается, мороз всё-таки агрессивно успел вцепиться в кожу, принимаясь теперь подобно снегу оттаивать в тепле комнаты. — Теперь ясно, почему ты так припёрся ко мне под дверь в тот день. — Ты мне веришь? — Слава присаживается на край кровати, не решаясь забраться на неё полностью и сесть рядом с Мироном. — Я не знаю, что тебе сказать. Не самая правдоподобная теория. С другой стороны, не ты первый про какую-то сверхъестественную хуйню мне затираешь. Да даже я сам тебе про свой вещий сон говорил. — Это другое. — А ты сам? Веришь себе? — спрашивает Мирон, чуть прищурившись и приподняв голову. Слава свою наоборот опускает. — Понятия не имею. Если предположить, что всё это правда, где-то там совсем другой я с тем, кого я люблю. А я провёл тут уже больше двух недель, Господи. Как только он вновь сосредотачивается на этой мысли, внутри что-то мерзко начинает тянуть. Слава опускает голову к коленям и вплетает пальцы в волосы. — Я верю тебе, — говорит Мирон неожиданно. Слава на него смотрит и, поджав губы, коротко кивает. Он ложится рядом, и они говорят долго, как в ту ночь после посиделок с друзьями Мирона, после совместного пения в караоке и перед поцелуем. — Такое ощущение, будто ты не особо удивился тому, что я рассказал. — Ощущение тебя наёбывает. Я в ахуе. И это стрёмно, чувак. Но ты знаешь слишком много того, что не мог знать, и от этого ещё больше стрёмно. Я верю в то, что ты веришь в свою теорию с другой твоей версией и вселенными, но даже если она окажется бредом, то, что ты знаешь обо мне, логически не объяснить. — Так ты веришь в то, что тут есть что-то странное, или ты веришь в мою теорию? — Не имеет значения, во что верю я. Во что ты веришь? — Мне до сих пор кажется, что есть какое-то элементарное объяснение всему, а я хватаюсь за какую-то безумную хуйню, чтобы не верить в то, что ёбнулся. Ты сказал… я не первый, кто говорит тебе о чём-то таком. — Да. Это всегда разная хуйня, не похожа на твою, но друзья и знакомые не позволили мне остаться скептиком до мозга костей. — Что рассказывали? — Спросишь у другого меня, когда вернёшься, — отвечает Мирон с улыбкой, но тут же осекается, когда Слава отводит глаза. — Прости. — Всё нормально, — отвечает Слава на автомате. Нихуя не нормально. Ощущение безвыходности возвращается. Только если раньше оно напоминало о себе из-за того, что Слава нихуя не понимает, сейчас — из-за того, что Слава нихуя не может изменить. — Как всё это ощущается? — Что? — Чувства. Ко мне. Ты же осознаёшь, что это не я. — Да… — Слава хмурится и отводит взгляд в попытке понять, как это объяснить. — Сложно сказать. Знаешь, это как… когда расстаёшься с любимым человеком, встречаешь его через несколько лет, и вроде… Вроде чувства к нему остались, но понимаешь, что это уже совсем другой человек. Моя голова в ахуе, короче, — улыбка Мирона с каждой секундой всё шире становится, и в конце-концов он обнажает свои зубы и тихонько смеётся. Красиво. Зрелище всегда было в стиле «не оторваться». — Что? — Ты чудак. Слава улыбается. — У меня есть тупой вопрос, — начинает Мирон спустя какое-то время. Слава приподнимает брови в ожидании, но не встречается с его взглядом сразу. Фёдоров будто думает, стоит ли спрашивать, но хитрая слабая улыбка даёт понять, что тут нет ничего серьёзного. — Ты сказал, мы баттлились. — Да. Было дело. — Я победил? Слава смеётся, откидываясь к потолку. Мирон, кажется, почти оскорблён. — Ну, и почему ты смеёшься? — Пиздец, это так на тебя похоже. Я рассказал о какой-то сверхъестественной хуйне, а тебя интересует, кто победил на баттле. Всё идёт совершенно иначе, нежели Слава ожидал. Мирон не выгоняет его из квартиры, не кричит о том, что всё сказанное Славой — полный бред, Мирон обсуждает с ним это, лежит рядом и улыбается. А Славе и без того есть, чему удивляться, чтобы смотреть сейчас дарёному коню в зубы. — Как-то не особо хочется знать, что единственным человеком, который меня вынес, оказался тот, кого я даже практически не знаю. — Тогда тебе лучше не знать ответ. Мирон приподнимается на локте и смотрит на Славу практически без тени улыбки. — Ты шутишь. — Вот и думай. Пусть это останется тайной. — Я тебе не верю, — падает Мирон обратно. — Что? Я ничего не сказал. — Я всё равно тебе не верю. Слава в общем-то и не против. Он остаётся у Мирона на ночь. Они долго говорят и время от времени тихо смеются. Слава рассказывает о себе из прошлой жизни, теперь уже без проблем говорит о карьере рэпера, о выступлениях, обо всём, что не вписывалось в его образ раньше. К утру Мирона начинает вырубать. Слава приподнимается на кровати, тянется к покрывалу в ногах и натягивает его на Мирона, который этот жест встречает со слабой улыбкой, уже почти проваливаясь в сон. Слава засыпает не сразу. Голова не может перестать охуевать от того, что он перед собой видит, продолжая время от времени сомневаться в реальности происходящего. Повернувшись на бок лицом к Славе, Мирон мирно спит, не подрагивают даже ресницы. Такой родной, но такой не его. Мозгу понять это даётся с трудом. Мирон впервые остаётся на ночь. Они ничего не обговаривают, он не спрашивает, просто Слава в какой-то момент понимает, что уже поздно, и к себе Мирон ехать не торопится. Это был шаг. Это был весомый шаг. Мирон засыпает первый. Укрывшись одеялом посильнее, засыпает на боку лицом к Славе, который охуенно этот шаг ценит. Тогда они шли к этому трудновато, потому что сразу понимали, что если это чем-то и будет, то только чем-то серьёзным. Сейчас Мирон поломан прошлыми отношениями, едва ли захотел бы встревать во что-то серьёзное, либо это «серьёзное» пошло бы по наитию. В любом случае, Слава не смог бы точно. В конце-концов он засыпает тоже. Просыпается раньше, чем Мирон, несмотря на то, что лучи едва проникают через практически чёрные шторы. Осторожно поднимается, уходит на кухню и на скорую руку делает омлет в надежде, что Мирон не будет ворчать из-за использованных продуктов. Отыскивает пакетики с чаем, — это ему даётся несложно, учитывая, что привычки Мирона по хранению продуктов он хорошо помнит, — а потом подходит к кофемашине, когда слышит сонные передвижения по квартире. Турки, к сожалению, у Мирона нет и не было. — Как проснулся, подумал, что мне всё приснилось. — Я так думаю каждый день, когда просыпаюсь. Сейчас наложу омлет. Через несколько секунд перед носом Мирона на столе оказывается кружка кофе с омлетом. Слава замечает, как он привычно подгибает под себя ногу, заняв место напротив окна. Как кивает, пододвигая к себе тарелку, и отправляет вилку в рот. Тишину какое-то время практически ничего не нарушает, кроме вилки, которая стучит о тарелку. Слава упирается спиной в стену, держа в руках кружку, и смотрит в одну точку где-то на холодильнике. Его всё не отпускает. Впрочем, на это не было ни шанса. — О чём задумался? Слава поворачивается к нему и уже, было, хочет отмахнуться, но останавливает себя. Опускает голову на кружку с чаем. — Я хочу домой, — тихо говорит Слава то, что уже говорил. Мирон перестаёт греметь вилкой. — Не ебу, что теперь делать. Если всё это правда, то… какой-то уёбок отнял у меня жизнь, — Слава хмурится. Время идёт, и так или иначе принимать даже самую безумную мысль постепенно становится проще. Но поверить в неё до конца сложно до сих пор. — И он теперь с ним. С тобой. Я просто нахуй… не могу в это поверить. Или не могу принять то, что я здесь, и нихуя не могу сделать, не знаю. — Ты уверен, что это правда единственное объяснение? — У тебя есть другое? Мирон коротко мотает головой. Слава выдыхает, упирается затылком в стенку и прикрывает глаза. Возможно, ему в самом деле просто не хочется верить в то, что его Мирон сейчас может быть рядом с тем, кто обвешал стену его фотографиями. Кто колет себе наркотики и владеет оружием, которым способен угрожать. Кажется, что желудок сворачивается в узел каждый раз, как Слава об этом начинает думать. Прихватывает глотку где-то в самом низу. Слава сглатывает. — Слушай. Предположим, что всё это правда, и он действительно это сделал. Ну, так это значит, что должен быть какой-то вариант. Ты сейчас в его шкуре, никто лучше тебя этот вариант не найдёт. — Я не в его шкуре, я в его жизни, это разные вещи. Залезть к нему в голову я не могу. — И не требуется. Но ты думаешь, что такое можно осуществить незаметно? Без следов? Раз он до этого додумался и дошёл, то и ты сможешь. В конце концов, он — это и есть ты. — Нет, Мирон. Мы совершенно разные люди. Я бы даже не додумался чужую жизнь забрать. — Ты понял, о чём я. Слава на несколько секунд отворачивается к окну, за которым лучи солнца светят так, будто сейчас не осень, а самая настоящая весна. Слава не понимает, приободряет оно или дразнит. — Чувствуешь себя врачом в дурке, который соглашается со всем, что говорит пациент, лишь бы дитя не вешалось? Мирон выдыхает, опуская глаза в тарелку. — Немного. Но а что мне ещё остаётся? Отговаривать тебя? Ты вроде взрослый мальчик, сделал выбор, во что тебе верить. Если всё это правда, я тебе искренне сочувствую. Если это что-то другое, но ты веришь в то, что это правда, я тебе сочувствую тоже. Слава делает глоток чая, задумывается и через несколько секунд улыбается самому себе под нос из-за воспоминаний. — Мы почти никогда друг друга ни от чего не отговаривали. — Серьёзно? Босоёбили вместе? — Да, — отвечает Слава с тихой усмешкой. Всегда. Слава примерно в тот момент только начал понимать, как это важно и как это нужно им двоим. Скука между ними просто не успевала появляться. — Знаешь, я его понимаю. — В смысле? — Почему он был с тобой. Доверял, рассказал столько всего. — Почему? — С тобой безопасно. Серьёзно. Сразу ощущается. И Слава не находит, что ответить. Для Славы эти слова важны, он практически с самого начала пытался это безопасное пространство создать. Без осуждения и прочей хуйни. Какое-то время лишь смотрит в глаза, и Мирон не выдерживает первым, опуская свои и слегка откашливаясь. Так, будто это сказал вовсе не он. — Так что, надеюсь, ты найдёшь, что ищешь. А за омлет спасибо, — отправляет он последний кусок в рот. Слава тоже надеется, что Мирон найдёт то, что, даже если не ищет, но хочет найти. Он ему улыбается. Через полчаса Слава собирается и едет к себе домой, решая, что Мирон был прав, — едва ли возможно совершить такое, не оставив никаких следов. Что-то должно было остаться, хоть какая-то малейшая подсказка. И медлить он не собирается, поэтому, как только возвращается к себе, ураганом принимается переворачивать всю квартиру. Всякий раз отгоняет мысли о том, что он занимается каким-то безумием, о том, что это невозможно, потому что Мирон был прав ещё и в том, что Слава уже решил, во что ему верить. И предположить, что он сможет каким-то образом поверить в то, что это — его жизнь, невозможно было уже с самого начала. Ничего из этого не его. И подогревает действия не только более-менее сложившийся пазл, но ещё и злость. Дикая злость, которую он неожиданно начинает ощущать в какой-то момент, когда вываливает на пол все документы и бумаги из ящика. И чем больше Слава начинает верить, тем ярче она ощущается, просто потому, что, кажется, он впервые остаётся наедине со своей выясненной правдой и мыслями о том, что кто-то присвоил его жизнь себе. Сидя на полу, он читает очередную бумагу, и в голове проносится, — как он, блять, не догадался раньше. Всё это — совершенно другая, чужая жизнь, это совершенно чужие бумаги, записки, материалы. Прошло уже две чёртовых недели, и ему страшно думать, что могло за это время произойти, но мысли всё лезут в голову так активно, что время от времени Слава даже не понимает, что он читает и какие бумаги у него перед глазами. Он прикрывает глаза и отшвыривает от себя несколько бумаг, которые держит в руке. В голове сформировалась приличная стопка надуманных «а вдруг», которая мешает заниматься тем, чем он занялся, и заставляет пойти за сигаретой. Потом пишет Ваня. Внутри ничего не ёкает, когда Слава читает «Наверное, я тебе верю». Сейчас его, кажется, злит даже он, поэтому Слава не рискует сейчас отвечать. Он откладывает телефон и предпринимает ещё одну попытку окунуться с головой в бумаги. Становится плевать, что даже он сам себя ощущает безумцем. Спустя полчаса Ваня звонит, но сейчас Славе едва ли до него. Он практически ровным голосом, сделать который получилось с трудом, говорит, что перезвонит позже, прощается и сбрасывает звонок. А спустя ещё несколько часов, на полу и в спальне, и в кабинете оказывается практически всё содержимое всех ящиков и шкафов, которое не принесло никаких результатов. Слава перешагивает весь этот хлам, падает в кресло в кабинете и устало прикрывает глаза. Нихуя ровным счётом. Голова кипит от кучи ненужной прочитанной информации, злость вперемешку с безнадёжностью и страхом не утихают. Ему кажется, что он упускает время. Ему кажется, что он уже его упустил. Он в этом практически уверен. Он думает, что вариантов больше нет. Во второй квартире ничего не нашёл ещё в прошлый раз, в этой нет нихуя ровным счётом, в телефоне, в заметках, в переписках — тоже. А потом Слава открывает глаза и видит перед собой компьютер. Единственный массив информации, доступ к которому он получить так и не смог из-за того, что не знает пароль. В голове всплывает, — неужели этот уёбок держал все свои пароли в голове? Но он так и не нашёл ни один. Слава сверлит взглядом монитор так, будто это он виноват во всём происходящем, слегка покачивается на стуле и вытаскивает телефон из кармана.

«Ты сможешь войти в мой комп, от которого я не помню пароль?»

Сообщение улетает Родиону. К счастью, через несколько минут приходит: «Да, смогу» Родион уже не задаёт никаких вопросов. Впрочем, они были бы максимально бесполезны.

«Приезжай сегодня, мне нужно срочно»

Родион соглашается. Говорит, что заедет через несколько часов, и Слава понимает, что эти часы будут охуенно длинными. Ему кажется, он уверен, что это слишком много в его ситуации, и он не может себе этого позволить, но ничего не остаётся. Он заходит в галерею вновь. Вновь листает фотографии, только если в прошлый раз с желанием что-то найти, то сейчас нахуя — не знает. Он рассматривает лицо, которое так усиленно напоминает ему своё, но не может поверить в то, что оно имеет хоть какую-то с ним связь. Оно другое. Абсолютно другое. И Слава перестаёт понимать, как несколько дней назад думал, был уверен в том, что оно — его. Ведь очевидно, что нет. Вновь находит фотографию, где виден шрам, — абсолютно такой же, какой въелся ему в память больше двух недель назад. Вновь смотрит на свою руку, где от него ни следа. Он отбрасывает телефон с ощущением, будто от желудка к горлу поднимается кипяток после просмотра фото. Слава встаёт под прохладный душ. Но нихуя не помогает. Он, конечно же, в рот ебал убираться, поэтому Родион, подъехавший к вечеру, с опаской оглядывает комнаты, а вместе с ними и Славу, который без лишних слов ведёт его к компьютеру, переступая через весь хлам. Впрочем, Родион вновь не задаёт никаких вопросов. По Славе видно, что этого лучше не делать. Машнов встаёт рядом с компьютерным столом, пока человек, которого он видит третий раз в жизни, садится в кресло перед компьютером. Но как раз потому, что он его фактически не знает, доверия к нему не дохуя, поэтому Слава скрещивает на груди руки и фактически стоит над душой, наблюдая за процессом, — тем более хотя бы что-то из курса университета он помнит, поэтому то, что делает Родион, для него не совсем пустой звук. — Почему сейчас, спустя две недели? — решается задать он вопрос. — Потому что спустя две недели мне понадобилось найти то, не знаю, что, — выдавая размытую формулировку, он выдыхает и упирается ладонями в стол, не отрывая взгляда от монитора. Родион почему-то зависает, и Слава не до конца понимает, почему. — У тебя нет шрама, — Слава инстинктивно опускает взгляд на руку и убирает её со стола сразу же, встречаясь взглядом с чужим непонимающим. — Какая разница? Удалил. — Удалил? Покажи. — Я не собираюсь тебе ничего показывать. — Почему ты у меня про него спрашивал? — Потому что. Это тебя не касается, — Слава теряет терпение, но старается не пылить особо, потому что всё-таки нужно, чтобы ему разблокировали компьютер. Но Родион всё смотрит, нахмурившись будто в попытке проанализировать, где именно Слава врёт. А ему это нужно сейчас меньше всего. — Слушай, просто зайди в мой компьютер. Ладно? И через несколько секунд Родион всё-таки молча отворачивается к монитору. Слава тихо выдыхает и всё-таки отходит от стола к дивану. Родион подзывает его через несколько минут, — Слава подскакивает к нему сразу же, смотрит на рабочий стол компьютера, как на спасение, пусть даже сам понимает, — пиздец как рано радоваться. Он запросто может не найти там ровным счётом нихуя. — Спасибо, — он падает в кресло, как только Родион уступает ему место, и бегает глазами по иконкам, но тут же поворачивается к нему, когда он решает уйти. — Постой. Слушай. Мы с тобой… не обсуждали в последнее время какую-нибудь сверхъестественную хуйню? — Сверхъестественную? Слава, ты пугаешь меня просто до усрачки. — Я нихуя не помню о своей жизни, у кого мне ещё спрашивать? — Ты пугаешь меня не тем, что задаёшь вопросы. А тем, какие вопросы ты задаёшь. Нет, не обсуждали. — И никакие теории о Вселенной тоже? — Слава, мы ничего такого не обсуждали. В чём дело? Слава устало откидывается на стуле. Рассказать человеку, которого не знает, он, конечно же, не может. Да и вряд ли в этом есть смысл, вряд ли он получит что-то внятное взамен. Компьютер, который находится перед ним, ощущается последним его шансом.