Лето, когда погас свет

      Учитель монотонно бубнил что-то об эпохе Эдо, но Хикару давно потерял нить повествования. Его взгляд, словно прикованный невидимой нитью, увяз в пыльном школьном окне. За стеклом, на спортивной площадке, кучка учеников из параллельного класса носилась по полю, их потные тела блестели под палящим солнцем. Учитель физкультуры орал что-то хриплым голосом, размахивая свистком, но звук не долетал сюда — только размытые движения, будто немое кино.       А внутри — скребело. С самого утра.       Будто под кожей шевелились тысячи муравьев, предчувствуя нечто неотвратимое. «Что-то случится», — прошептал инстинкт. «Что-то ужасное».       Урок закончился. Одноклассник — размахивал руками, что-то взахлёб рассказывая группе ребят. Его смех звенел фальшью, слишком громко, слишком нарочито.       Хикару не слышал слов. Только стук. Глухой, навязчивый, как барабанная дробь перед казнью. Собственного сердца.       Он вскочил с места, не в силах терпеть это давление в груди, и почти бегом выскочил в коридор. Туалет. Надо дойти до туалета.       Шаги глухо отдавались в пустых школьных переходах, но даже они тонули в этом проклятом стуке. В ушах. В висках. В каждой клетке тела.       Ледяная вода хлестнула по лицу, но облегчения не принесла. Пальцы впились в раковину, белые от напряжения. В зеркале на него смотрел чужой — бледный, с тёмными кругами под глазами, с каплями воды, стекающими по щекам, как слезы. — Оя, ты здесь?       Тишина.       Последние сутки голос будто выключился — не дразнил его, не ворчал, не шептал в голове свои комментарии. Лишь изредка — слабый шёпот, будто из-под толщи воды.       Это случилось, именно после встречи с той старухой.       Шрам от её амулета всё ещё пылал на груди, будто тлеющий уголёк. Даже божество не смогло затянуть его до конца.       И это молчание...       Оно не приносило облегчения. Оно звенело. Как тишина перед землетрясением.       Хикару расстегнул воротник — и замер.       По груди расползалось чёрное пятно, будто чернильная клякса, впитывающаяся в кожу.       Окно туалета распахнулось с скрипом. Первый этаж. Прыжок. Пыльная земля впилась в ладони, но Хикару не почувствовал боли.       Бежать.       Школьный двор остался позади. Ноги сами несли его туда — к горе, где он чуть не умер.       Тропинка к жилищу старухи была узкой, едва заметной, будто её протоптали не люди, а тени. С каждой парой шагов воздух становился гуще, тяжелее — словно сама атмосфера здесь пропиталась древней магией. Ветви деревьев сплетались над головой, образуя туннель, сквозь который пробивались лишь редкие лучи солнца. Они падали на землю неровными пятнами.       А потом он увидел дом.       Старый, покосившийся, с прогнившими стенами, которые, казалось, держались лишь благодаря бесчисленным амулетам и защитным лентам, обвязанным вокруг брёвен. Они шевелились на ветру, словно живые, их символы поблёкли от времени, но всё ещё жгли глаза при долгом взгляде.       Хикару замер на границе участка. Нога не поднималась.       Будто невидимая стена отталкивала его, а кожа на ступнях заныла — сначала лёгким покалыванием, потом жжением, будто он стоял на раскалённых углях. «Не пускает», — мелькнула мысль. «Это место знает, что внутри меня». — Извините! — его голос сорвался на крик.       В ответ — шорох.       Старуха вышла медленно, будто выползала из тени. Увидев его, она вздрогнула, глаза расширились в немом ужасе. — Не пугайтесь! — он поднял руки, словно перед дулом ружья. — Мне нужна помощь. — Ты... — её голос скрипел, как ржавые петли. — Он ещё в тебе? — Да. Но... он спит.       Старуха оскалилась — беззубый, жуткий рот растянулся в подобии улыбки. — Мой амулет сработал... но не до конца. — Я не знаю, что делать. — Хикару сжал кулаки. — С ним жить нельзя. Без него — тоже.       Старуха плюхнулась на скрипучий стул, достала потрёпанную трубку. Дым заклубился едким облаком. — Расскажи... что он о себе говорил? — Назвал себя Ооямацуми. Богом этих гор. — Врёт. — её глаза сверкнули мутным огнём. — Не бог. Демон.       Долгая затяжка. — На вершине... есть храм.       Её взгляд унесся куда-то вдаль, сквозь время. — Мои предки построили его, чтобы заточить эту тварь в горах. А до того... — голос опустился до шёпота. — Каждые десять лет деревня отдавала ему юношу. Иначе — гибель урожая. Мор. Смерть. Демон не просто убивал их. Он пожирал. Душа юноши — сладкая, как первое дыхание весны. Ещё не огрубевшая, но уже не ребёнка.       Хикару похолодел. — И... что теперь?       Старуха резко повернула голову. — Ты выпустил его в мир. — Я не хотел умирать! — А теперь ты — его клетка. — её пальцы сжались в когти. — Его надо вернуть на гору. — Как?! — голос сорвался. — Убить себя?       Старуха замерла. — Других вариантов нет. — голос старухи скрипел, как ржавые ворота. — Чем дольше тянешь — тем больше людей погибнет из-за тебя.       Хикару сглотнул. Горло сжалось так, будто его обвили колючей проволокой. — Дайте хоть несколько амулетов... чтобы он иногда отключался в моей голове.       Старуха прищурила мутные глаза, будто пыталась разглядеть в нём обман. Пальцы, похожие на высохшие корни, сжали край фартука. — Дам. Но только если поклянёшься вернуться через неделю. — Зачем? — Проведём обряд очищения в храме. — Она выдохнула клубы едкого дыма из трубки. — И тогда его в тебе не останется. — Но я же умру! — Иного пути нет.       Хикару почувствовал, как что-то внутри него шевельнулось — будто спящий зверь учуял опасность. — А если... он проснётся и прочтёт мои мысли? Узнает, что я был здесь?       Старуха резко встала, отбросив трубку. — Сейчас проведём малый обряд.       Она схватила плетёную корзину и заковыляла по огороду, срывая пучки трав с сизыми листьями и вонючими фиолетовыми цветами. Нацепила на шею ещё один амулет — на этот раз с клыком, чёрным от времени. — Закрой глаза. — Её голос стал резким, как удар трости. — Представь в голове комнату. С крепким замком. — Как?.. — Не спрашивай! — прошипела она. — Просто сделай!       Хикару зажмурился. В темноте за веками поплыли образы:       Огромный зал. Бесконечные коридоры. И одна-единственная дверь — с тяжёлым железным засовом. — Готово...       Старуха забормотала на языке, похожем на скрежет камней, — хриплые, обломанные звуки, будто кто-то дрожащими пальцами перебирает осколки древней плиты. Её губы, потрескавшиеся, как высохшая глина, шевелились беззвучно, но в воздухе стояло гудение. Она наклонилась над плетёной корзиной, доверху набитой травами. Когда огонь коснулся сухих стеблей, пламя вспыхнуло синим — не чистым, как небо, а мутным, ядовитым, будто в нём растворили ртуть.       Дым поднялся густыми клубами, липким и едким. Он впивался в кожу, оседал на губах горькой плёнкой, заставляя давиться. Казалось, он не просто жжёт глаза — он ползёт внутрь, обволакивает лёгкие, заполняет каждую трещинку в зубах.       Пять минут. Десять.       Наконец, она умолкла. — Теперь все мысли, что хочешь скрыть — запирай там. — Она ткнула костлявым пальцем ему в лоб. — Если сделаешь всё верно, даже когда он проснётся — не прочтёт.       Потом швырнула ему в руки горсть амулетов — те же, что жгли кожу раньше, теперь лежали холодными и безобидными. — Клади под подушку на ночь. Утром будет несколько часов... тишины.       Хикару сжал их в кулаке. Спасибо застряло в горле. — Но это ненадолго. — Её голос проскрежетал, как нож по кости. — Рано или поздно он раскусит тебя. И тогда...       Она не договорила.       Достала из складок одежды мешочек, набитый сушёными листьями. — Заваривай и пей. Ослабит хоть немного его хватку.       Хикару кивнул, низко поклонился. — Я вернусь. Через неделю.       Дорога домой казалась сном.       Жара не чувствовалась. Шум улицы не долетал.       В голове стучало только одно:       Неделя. Всего семь дней, чтобы проститься. С матерью. С Ёшики. С жизнью, которую он не хотел отдавать.       Спустившись с заросшей тропинки в деревню, Хикару зашагал к дому, ощущая, как в груди шевелится что-то чужое. Демон просыпался — он всегда чувствовал это по нарастающему давлению за ребрами. — Сколько меня не было? — раздался внутри грубый голос, словно сквозь слой пепла.       Хикару на мгновение замер, отбрасывая мысли о старухе в темной комнате. Выйдя в общий зал — нейтральную территорию, где их сознания пересекались, — он пожал плечами. — Я и сам сегодня в прострации. Вот даже с уроков сбежал. Просто… захотелось тишины. Школа уже достала. — Так где ты был? — демон выдавил вопрос с явным недоверием. — Шатался по деревне. Больше негде. — соврал Хикару.       Голос в голове замолчал.       Подойдя к дому, Хикару заметил Ёшики, прятавшегося за углом. Тот, увидев его, тут же подбежал, сжимая в руках знакомый потрепанный портфель. — Ты где пропадал?! Учителя тревогу подняли, но я прикрыл — сказал, что у тебя живот скрутило! — Спасибки, — Хикару не сдержал улыбки. — Да не благодари. Я так переволновался, что выдал перед всем классом: «У него, типа, жёсткий понос, поэтому он домой рванул!»       Хикару расхохотался — громко, до слез, до дрожи в плечах. Он живо представил, как бледнеет учитель, а девчонки морщатся, перешептываясь за партами. — Вот теперь реально спасибо. Жаль, я этого шоу не видел! — Он вытер ладонью слезинки, всё ещё давясь смехом. — Держи, — Ёшики сунул ему портфель. — Но серьёзно, где ты был? Мог бы и мне сказать. Я бы или прикрыл, или с тобой пошел. — Просто… нужно было побыть одному. В последние дни слишком много всего. — Ты и правда какой-то не свой, — Ёшики нахмурился. — Ладно фигня. Поужинаем? А потом пойдёшь домой. — Умираю с голоду, если честно. Твою стряпню я, кажется, сто лет не ел!       Войдя в дом, они сразу направились на кухню. Хикару привычно взялся за нож, Ёшики устроился за столом, раскрывая тетради. Так было всегда: один готовил, другой помогал с уроками. Каждый занимался тем, что умел лучше. — Я голоден, — Демон пробурчал в голове. — Запах… незнакомый. Ты раньше такого не делал. — Подожди немного, — мысленно отмахнулся Хикару, нарезая лук тонкими полукольцами.       Порой Демон напоминал капризного ребенка — вечно недовольного, но жадно тянущегося к теплу. А потом он вспоминал рассказы старухи.       Разбив яйца в миску, Хикару быстро взболтал их вилкой, добавил щепотку соли и каплю даси. На сковороде уже золотился рис, перемешанный с кусочками курицы и алым кетчупом. Аромат жареного лука витал в воздухе, густой и уютный. — Я так люблю смотреть, как ты готовишь! — пробормотал Ёшики, отвлекаясь от конспекта.       Хикару лишь хмыкнул, ловко выливая яичную смесь на раскаленную сковороду. Движения его были точными — через пару минут омлет свернулся в идеально гладкий пласт. Он накрыл им рис, провел ножом по центру, и желтая шторка раскрылась, обнажая кремовую сердцевину. Готовый омурайс он поставил перед Ёшики, щедро полив кетчупом. — Боже, это выглядит потрясающе! — Ёшики аж подпрыгнул на стуле. — Ешь, пока горячо.       Вечер пролетел в смехе, глупых воспоминаниях и редких моментах тишины, когда оба просто молча ковыряли вилками еду. Хикару чувствовал, как время утекает сквозь пальцы, но сегодня он позволил себе не думать о завтра.