спасение в рассвете

Шепот пушистых колосьев шелестит сквозь поле, распростертого среди гладких зеркал раскинувшихся рек, и они осторожно склоняются тонкими остями к чернеющей земле перед порывистым ветром. Пустые, но отливающие благородным золотом на солнце, так мимолетно проблескивающем через свинцовую толщу грозовых туч, они печально вторят шумящей листве деревьев, под кронами которых дрожат стены забытой титанами деревни. Когда-то западный ветер нес в себе надежду на вечность эры воскрешающей земли, где смерть вернется в свою обитель, на ту столь нужную и столь недостижимую свободу, коей Ему не суждено достичь: лишь проживая растворенные в мягкой смоле времени циклы, коснуться тонкой ряби самого Разрушения и погрязнуть в его глубоких водах. Срывается желтоватый лист, тронутый болезненным кроваво-красным мазком. Он тоскует о прошлом, которого никогда не было, и скорбит о герое, чье имя никогда не будет воспето. Одинокий скрип качелей разрывает пустую тишину, хрипит проржавевшими цепями, оплакивая тех, о ком более некому плакать, вспоминая тех, о ком более некому вспоминать. Небо прорезает острая молния, касаясь темнеющих горных вершин где-то совсем далеко от этого места, и холодные капли дождя окропляют давнюю боль, давшую корни столь глубоко, что ни омыть эту землю даже через миллионы и миллиарды лет, а раны ее ни зашить даже тонкими золотыми нитями. Этого места давным-давно уже нет: оно затеряно среди тысяч таких же покинутых и уничтоженных, чьих бесчисленных троп коснулось черное течение, поглощая все на своем пути. Оно, жадное донельзя и сжирающее даже малейший клочок жизни, дрожащий во глухой и беспросветной тьме, породило самое чистое и настоящее воплощение разрушения. Разрушение, замыкающее бесконечный круг праздной жизни и бесславной смерти: сколько бы лет ни было прожито, сколько бы попыток уничтожить этот вечный бесперебойный механизм ни было сделано, каждый раз завершался смертью тех, за чьи желания Он боролся, от Его же рук, омытых в крови пуще любого кремносца. Вечный цикл разрушения самого его порождения, будто проклятие, выгравированное на обгоревших костях мироздания, столь же вечного самоуничтожения: сгорающего вновь и воскресающего из еще догорающего пепла феникса, чьи крылья давным-давно обуглены и почернели, и лишь одинокие капли золотой крови на содрогающихся когда-то белоснежных перьях напоминают ему о его смертности. Фаенон снова и снова обезвечивает самого себя, вытравливая из себя последнее, что связывало его с ним самим, и стирает тонкую грань между ним и тем, чье имя печально шуршит на ветру, выжигает ненависть и гнев на спаленной закатным солнцем коже. Это предзнаменование глубокой вечной ночи, когда воздух пропитан алой и золотой кровью, и цикл снова и снова возвращается огрубевшим, но все еще столь острым лезвием к началу этой истории, прорезая тонкий луч солнца. После каждой ночи обязательно наступает рассвет. И имя ему Каослана. Восторженно дрожит раскаленный воздух, насквозь пропитанный кровью гниющей плоти безмолвного отчаяния и ослепляющего гнева, таившихся в глубине пронзенных великой скорбью глаз. В них так одиноко отражалось еще некогда ясное небо, сейчас тонкой паутиной испещренное багровеющими путями пространственного раскола, – сейчас в них плескается золото чистого и неприкрытого безумия, хрупкой и тонкой надежды на то, что этот раз будет последним в этой бесконечной борьбе с самим разрушением всего сущего. Это бесполезная и неискончаемая война со смертью, скоротечной и неумолимой, слишком жестокой для единственного бьющегося сердца. Липкий страх касается иссохшихся губ, обволакивает невидимой лентой каждый мускул, стягивает болезненно тлеющие легкие, спаленные разрушением изнутри, превращая лишь в подобие чего-то некогда существующего, режет тронутые позолотой крылья наживую и огрубевшими от времени движениями вырывает их с корнем, оставляя за собой изорванную плоть. Тончайшим полотно охемского шелка кровь пробегается ручейком вдоль подбородка и окрашивает его в цвет игривых колосьев далекой и давным-давно уничтоженной Элизии Эйдес, оставшейся живой лишь в воспетой бардами легенде. Но даже птицы больше не поют. Лишь омерзительный лязг соприкоснувшихся мечей и пропитанная насквозь кровью влажная земля, треск раздробленных на мелкие частицы костей, будь то это последние крупицы той смертной человечности, коей не место в пустом и догорающем краснеющем угольками сердце. Оно протяжно ревет вместе с порывом холодного ветра, срывающего перьевые лоскуты крыльев, в которых мерцает золото заходящего солнца во мрачном взгляде, ослепляющем и вечно презрительном даже к своему лучшему творению из всех. Ослабевшее тело блеклой звездой срывается вниз, где средь сладковатой вязи золотистых колосьев расплывается тяжесть миллионов таких же когда-то горящих сердец, полных надежд, веры и желаний, но неподалеку, алой кляксой брызгнув возле отрубленного крыла, живая кровь кого-то совершенно неживого измазывает невечную хлипкую память в грязной плоти бесконечного и нерушимого. Глубокий вдох разрывает легкие в грудной клетке, и Он находит в себе силы подняться и продолжить нескончаемый бой и превнести разрушение в сам истинный и неисчисляемый его источник: уничтожить сам хаос и сплясать на его окропленной смертями могиле. Каослана смеется заливисто и звонко, обнажает проржавевший от времени клинок и направляет его против своего же создателя, чтобы сделать первый, но не последний надрез на его коже, осквернить божественную оболочку разрушением, принесенным обычным смертным. Тело прошибают миллиарды острых утонченных иголок, и оно тонет в лазурной воде, тянется к самому дну, пока новый цикл не начнет свой оборот в ожидании своего истинного завершения. Под покровом забытой деревни на рассветной вершине Он снова вернется в проклятое колесо вечного разрушения, возобновив свой путь. Каждому этому миру, сгнивающему в собственной лжи, был нужен Спаситель. И имя ему Фаенон.