Замешательство

***

      Ыйгём шёл в школу, привычно сунув руки в карманы и чуть ссутулившись, будто пытался спрятаться от утреннего ветра. Школа встречала его большим зелёным полем, трава на котором ещё хранила росу и отливала отражением в косых лучах солнца.       Он поднял взгляд к небу — там, высоко-высоко, тянулся белый след, а впереди него медленно полз самолёт, похожий на крошечную игрушку. Время от времени он чуть подрагивал в дрожащем от тепла воздухе, будто мерцал, и Ыйгёму на секунду показалось, что он слышит далёкий гул. На уши, как всегда, были надеты наушники от старого плеера.       Сзади подошёл Сынджун, улыбаясь своей широкой, чуть насмешливой улыбкой, и тоже задрал голову к небу.       — Ты в них что-то слышишь? — спросил он, кивнув на наушники.       — Конечно, они же сломаны, — буркнул Ыйгём, не оборачиваясь, но уголок его губ всё-таки дрогнул.       Они ещё немного постояли так, глядя, как самолёт постепенно превращается в едва заметную точку, а потом двинулась к зданию школы — мимо клумб с поникшими от холода астрами, мимо облупившейся таблички у входа, мимо старшеклассников, кучковавшихся у дверей и о чём-то горячо споривших.       Внутри пахло мелом, мокрыми ботинками и чем-то ещё, неуловимо школьным, словно само здание хранило в себе все разговоры, ссоры и секреты, накопившиеся за десятки лет. Да вот только Ыйгём недавно перевёлся. Поэтому ничего и не знает.       Коридоры уже гудели голосами, звенели шкафчиками, кто-то смеялся слишком громко, кто-то кричал. Ыйгём и Сынджун дошли до развилки, где их пути расходились: у Сынджуна класс был в левом крыле, у Ыйгёма — в правом.       — Ну, увидимся на большой перемене, — махнул рукой Сынджун.       — Ага, — кивнул Ыйгём.       И они разошлись — Сынджун свернул налево, быстро затерявшись в потоке ребят, а Ыйгём пошёл дальше, чувствуя, как привычная тяжесть снова ложится на плечи.       Когда он зашёл в класс, то сразу увидел Кан Юнги: тот уже сидел на своём месте у окна, смотрел куда-то вдаль и будто бы не замечал ничего вокруг. Ыйгём замер на секунду в дверях, потом выдохнул и пошёл к своей парте.       Юнги слегка повернул голову, кивнул в знак приветствия, но не улыбнулся.       Между ними повисла тишина — не та, что бывает между друзьями, которым не нужны слова, а другая, колючая, набитая тем, что осталось недоговорённым. После той драки, когда они вместе пошли на Ли Киюна, всё будто треснуло и больше не склеивалось. Юнги ничего не рассказал: ни о том месте, которое он скрыл от Ыйгёма, ни о Джисоне, своём друге, который недавно вышел из комы. И каждый раз, когда Ыйгём хотел спросить, слова застревали где-то в горле, потому что он боялся услышать ответ или, что ещё хуже, снова наткнуться на эту глухую стену молчания.       Ыйгём сел на своё место, положил рюкзак на пол и уставился в тетрадь, где на чистой странице ещё ничего не было написано. Только тонкая синяя линия полей и пустота, которую предстояло чем-то заполнить. А где-то там, за окном, в бескрайнем небе, всё ещё тянулся тонкий белый след от улетевшего самолёта.       Ыйгём уставился в тетрадь, но не потому, что не знал, что писать — напротив, в голове у него уже складывались аккуратные цепочки рассуждений, как в тех задачах, где ответ прячется в деталях. Как отец объяснял.       Юнги по-прежнему смотрел в окно, будто там, за стеклом, можно было найти ответы на все вопросы или хотя бы способ не думать о том, что происходит здесь и сейчас. Он постукивал ручкой по парте, неритмично, сбивчиво, и это постукивание раздражало Ыйгёма куда сильнее, чем любой шум в классе.       В кабинет вошла миссис О. Она двигалась так, будто каждый её шаг был заранее просчитан: ровно, без лишней суеты, но с той властной уверенностью, которую ученики чувствовали ещё до того, как она открывала рот. В одной руке она держала стопку тетрадей, в другой — часы на цепочке, которые, казалось, отсчитывали не минуты, а терпение класса. Её взгляд скользнул по рядам, цепкий, внимательный, не пропускающий ни сбитого учебника, ни слишком долгого шёпота.       — Доброе утро, — коротко бросила она, ставя тетради на стол. Голос у неё был негромкий, но такой, что его слышали даже в самых дальних углах.       Обычная строгая тётка в каждой школе. База.       Класс нестройно пробурчал в ответ что-то похожее на приветствие. Кто-то хихикнул на задних партах, кто-то зашуршал пакетом с завтраком, но миссис О только чуть приподняла бровь, и хихиканье тут же оборвалось.       Она открыла журнал, пробежалась взглядом по списку, потом подняла глаза и обвела класс внимательным, чуть усталым взглядом.       — Сегодня у нас контрольная по математике, — объявила она спокойно, и по классу прокатился тихий стон.       Кто-то обречённо уронил голову на руки, кто-то начал лихорадочно листать учебник. Ыйгём не застонал. Он лишь чуть поморщился — не от страха перед задачами, а от того, что придётся тратить время на то, что он и так знает.       Математика была для него чем-то вроде пазла: раздражала, когда не складывалась, но приносила странное удовлетворение, когда всё вставало на свои места.       И почему же он так хорошо знает математику? Ответ прост: отец научил.       Он покосился на Юнги. Тот, услышав про контрольную, едва заметно закатил глаза и откинулся на спинку стула, будто сам факт существования контрольных был личным оскорблением. Ыйгём знал: Юнги почти не открывал учебники, списывал у кого придётся, а если не получалось — просто ставил прочерк и шёл дальше, будто оценки вообще ничего не значили.       И сейчас эта его небрежность почему-то особенно царапала. Почему?       Миссис О начала раздавать листы с заданиями. Когда она подошла к их ряду, Ыйгём поймал себя на том, что машинально выравнивает край листа, чтобы он лежал ровно. Лист лёг на парту с сухим шелестом.       — Начинайте, — сказала учительница и вернулась к своему столу.       Ыйгём взял ручку и почти сразу начал писать. Первая задача была простой, второй потребовалась пара минут на раздумье, третья заставила чуть нахмуриться, но он уже чувствовал, как привычное спокойствие возвращается: цифры снова подчинялись логике, а не хаосу.       А вот рядом Юнги сидел, уставившись в лист так, словно надеялся, что ответы сами проступят на бумаге, если смотреть достаточно долго.       Он постучал ручкой по столу, потом вздохнул, потом покосился на Ыйгёма, и в этом взгляде было не столько желание списать, сколько какая-то усталая надежда, будто он сам не верил, что сможет справиться.       И тут Ыйгём не выдержал. Не из жалости, не из привычки помогать, а из этого странного, колючего чувства, что между ними всё ещё должно быть хоть что-то, кроме стены.       — Смотри, — тихо, почти одними губами прошептал он, наклоняясь чуть вперёд, но не отрывая взгляда от своего листа. Он быстро, почти незаметно, набросал на краю черновика пару шагов решения — так, чтобы О не увидела, но Юнги смог разобрать.       Юнги замер, потом медленно, будто боясь спугнуть этот жест, наклонился ближе, вчитался в строчки. Его брови чуть сдвинулись, он что-то пробормотал себе под нос, потом кивнул — не Ыйгёму, а самому себе. Взял ручку и начал писать, уже не так беспомощно.       Ыйгём снова уткнулся в свою работу, делая вид, что ничего особенного не произошло. Но где-то внутри стало чуть легче: он бросил камешек в эту стену между ними, и она не рассыпалась, но хотя бы дала первую трещину.       Где-то в коридоре прозвенел звонок, и эхо его прокатилось по пустым коридорам, будто напоминая, что день только начинается. И впереди ещё столько всего — и не только контрольных, но и разговоров, которых они оба избегали. Но сейчас, на эти несколько минут, между ними снова было что-то общее. Быть, может, Юнги наконец объяснится?       Миссис О ходила между рядами, время от времени останавливаясь, чтобы бросить короткий взгляд через плечо на класс. Её шаги были тихими, но от этого только страшнее: казалось, она слышит даже, как кто-то слишком громко сглатывает.       Ыйгём почти не замечал её. Он уже дописал решение третьей задачи и теперь проверял вычисления, хмурясь и водя пальцем по строчкам. В голове привычно щёлкали шестерёнки: если тут подставить это значение, то уравнение сходится… почти. Оставался один маленький зазор, который он никак не мог закрыть. Ыйгём прикусил кончик ручки, потом резко отложил её, будто этот жест мог помочь мысли собраться.       Рядом Юнги снова постучал ручкой по столу — раз, другой, третий. Потом замер, уставившись на лист так, будто надеялся, что задача сама себя решит, если смотреть достаточно упорно. Он покосился на Ыйгёма, но тут же отвернулся, будто стыдясь этого короткого взгляда.       — Не пялься, — буркнул Ыйгём, не поднимая глаз. Но в голосе не было злости — скорее привычная колкость.       Юнги фыркнул, но постукивать перестал. Вместо этого он наклонился чуть вперёд и тихо, одними губами, прошептал:       — А эта штука… ну, вот эта формула… она вообще работает?       Ыйгём на секунду замер. Потом быстро, почти незаметно, черкнул на краешке своей черновой страницы нужную формулу, обвёл её кружком и чуть подвинул листок так, чтобы Юнги мог разглядеть.       Тот вчитался, сдвинул брови, потом тихо выдохнул:       — Ага. Теперь вроде понятно.       Он начал писать, медленно, с остановками. Но писал — и это уже было что-то.       Миссис О остановилась у соседней парты, наклонилась, что-то тихо сказала ученику, потом выпрямилась и скользнула взглядом по ряду. Ыйгём тут же уткнулся в свою работу, делая вид, что последние полминуты он вообще ни на кого не смотрел и ни с кем не шептался.       Когда учительница отошла, Юнги снова наклонился к нему:       — Слушай… насчёт того, что было с Ли Киюном… — он запнулся, будто сам испугался, что вообще начал этот разговор.       Ыйгём замер, ручка застыла над бумагой. Он не поднимал глаз, но весь напрягся, как перед ударом.       — Что? — коротко бросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Юнги сжал пальцы в кулак, потом разжал. Посмотрел куда-то в сторону, будто искал слова на стене.       — Сорян, что сразу не рассказал всё.       Слова прозвучали сухо, без оправданий, но в них было столько тяжести, что Ыйгёму вдруг стало не по себе. Он хотел сказать что-то резкое, нагрубить, послать, но вместо этого он тихо выдохнул и наконец поднял глаза на друга.       — Ты мог просто сказать.       Юнги кивнул, не глядя на него.       — Мог. Не сказал... Прости.       Это короткое «прости» повисло между ними, тяжёлое и непривычное. Ыйгём не знал, что на него ответить. В горле встал комок, и он просто снова уткнулся в задачу, будто если он сейчас решит её, всё остальное тоже встанет на свои места. Но краем глаза он всё равно видел, как Юнги пишет, как его рука двигается по листу, неуверенно, но настойчиво. И от этого становилось чуть легче.       Где-то за окном по-прежнему было небо — чистое, глубокое, без следа от того самолёта, который Ыйгём видел утром. Казалось, что с тех пор прошла целая вечность.       Ах… Как же он хочет, чтобы самолёт сейчас попал прямо в небо. Чтобы он разбился.       В классе щёлкнул механизм часов, и этот звук прозвучал как сигнал. Миссис О подняла голову и спокойно произнесла:       — Пять минут.       По классу прокатился тихий стон. Кто-то торопливо дописывал последнее предложение, кто-то лихорадочно зачёркивал и переписывал. Юнги на секунду зажмурился, потом быстро дописал строчку, поставил точку и откинулся на спинку стула.       Ыйгём закончил свою задачу, ещё раз проверил вычисления и только потом поднял голову. Их взгляды с Юнги встретились — на долю секунды, но этого хватило.

***

      Ёнхи вышла из круглосуточного магазина, звякнув дверью, и на секунду замерла на пороге, привыкая к темноте. В руке она сжимала холодную банку газировки. Ветер тут же рванул капюшон, норовясь сорвать его с головы, и Ёнхи торопливо натянула его ниже, пряча лицо.       Давно стемнело. Улица лежала в полумраке: фонари горели через один, а те, что светили, отбрасывали тусклые жёлтые пятна, которые не столько освещали, сколько подчёркивали темноту вокруг. Мама снова была на ночной смене в больнице, папа — в командировке, а Джихён укатила на какую-то олимпиаду.       Дома было тихо, слишком тихо, и эта тишина давил, будто пыталась заставить Ёнхи сидеть и ждать, пока кто-нибудь вернётся. Поэтому она после школы забежала домой, быстро переоделась в старую чёрную толстовку и выскользнула на улицу — просто чтобы слышать что-то кроме тишины.       Тишина давила так, что становилось трудно дышать.       Она пошла не спеша, чувствуя, как холодный воздух пробирается под толстовку, и в итоге уселась на самую дальнюю лавочку — ту, что почти целиком в темноте, скрытая от глаз прохожих густыми ветками дерева. Здесь было спокойно. Или, по крайней мере, казалось, что спокойно. Ёнхи откинулась на спинку, положила голову назад и уставилась в небо, где между редкими облаками мерцали тусклые звёзды.       Подул сильный ветер, швырнул в лицо прядь волос, и она, не открывая глаз, машинально убрала её, плотнее закутываясь в толстовку. Банка газировки приятно холодила ладонь. Ёнхи сделала глоток, чувствуя, как пузырьки щекочут горло, и на миг ей показалось, что всё не так уж плохо.       Из магазина кто-то вышел: дверь снова звякнула, и этот звук резко врезался в её тишину. Ёнхи не придала этому значения, лишь чуть поморщилась от внезапного шума и снова опустила веки, пытаясь вернуть то хрупкое спокойствие. Она положила голову на спинку лавочки и выдохнула, позволяя ветру шуметь вместо неё.       — Как он заебал, — послышался голос со стороны магазина, резкий, раздражённый, будто его вытолкнули наружу вместе с выдохом.       Ёнхи резко открыла глаза.       «Знакомый голос», — пронеслось в голове, и по спине пробежал неприятный холодок.       Она медленно, стараясь не шуметь, повернула голову в сторону магазина.       Сердце вдруг застучало быстрее, глухо и тяжело, будто пыталось пробиться сквозь рёбра.       Угадала.       Ли Киюн.       Он стоял у стены, прислонившись плечом, и курил, выпуская дым в тёмное небо. Рядом с ним — Ким Намхёп. Ёнхи чуть прищурилась, вглядываясь в полумрак, и внутри всё сжалось.       — Возомнил себя главным, блять, — снова бросил Киюн, морщась, будто сам вкус этих слов был ему противен. — Вчера припёрся, начал допрашивать про эту девку, угрожал… И такой злой был, будто весь мир ему что-то должен.       «Про кого они?» — мысль мелькнула и застряла где-то в горле, колючая и неприятная.       Намхёп стоял рядом, смотрел куда-то вдаль, будто всё это его почти не касалось. Потом тихо, почти равнодушно, произнёс:       — Хочу завалить Гису.       Ёнхи едва не вздрогнула.       Чхве Гису?       Она чуть не вскрикнула от удивления, но вовремя прикусила губу, чтобы не выдать себя. Они же лучшие друзья. Или теперь дружба — это то, что легко ломается, если на кону что-то большее?       Киюн вдруг громко рассмеялся, и этот смех прозвучал в темноте особенно резко, почти неестественно. Он хлопнул Намхёпа по плечу, чуть наклонив голову.       — Ебать, не ожидал от тебя такого. Честно.       Намхёп стряхнул пепел, потом выбросил сигарету куда-то в темноту. Та прочертила короткую искрящуюся дугу и исчезла.       — Он хочет влиться в связи моего отца, — спокойно, почти буднично сказал Намхёп. — Думает, если у него будут эти связи, ему всё будет дозволено.       Ёнхи сжала банку газировки так сильно, что металл тихо скрипнул. Она смотрела на них, стараясь дышать ровно, но воздух будто стал тяжелее, гуще. В голове крутились обрывки фраз, и каждый из них складывался в одну тревожную картину.       Ветер снова рванул, швырнув в лицо холодный порыв, и Ёнхи плотнее закуталась в толстовку, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Она не знает, сколько ещё сможет сидеть здесь, притворяясь невидимой. Но одно она понимает точно: то, что она услышала, нельзя просто забыть и пойти домой.             Ёнхи сидела, вжавшись в спинку лавочки, и пыталась унять дрожь — то ли от ветра, то ли от того, что внутри всё сжималось от услышанного. Банка газировки в пальцах стала совсем ледяной, но она не выпускала её, будто эта тяжесть в руке помогала держаться за реальность.       Хоть Гису и был из тех, с кем лучше не связываться, в последнее время он казался ей… другим. Да, он мог вспыхнуть из-за пустяка, мог рявкнуть так, что все вокруг замирали. Но в то же время… не было в нём той холодной жестокости, которую она видела у других.       И вчера… Вчера она сама наговорила ему всякого. Вывалила всё, что накипело, не выбирая слов, будто хотела ранить просто потому, что самой было больно. А он не стал отвечать тем же. Не ударил, не унизил, не устроил спектакль на глазах у всех — просто посмотрел на неё чуть дольше обычного, потом коротко кивнул, будто принимая этот удар, и ушёл. Спокойно. Без крика. Без размахивания руками. Просто развернулся и пошёл прочь, оставив её стоять на остановке. А сам попёрся под дождь. Мудак.       И теперь, сидя в темноте, Ёнхи вдруг поняла: именно это её и зацепило. То, что он не опустился до её уровня. То, что не стал бить по больному, хотя мог. И от этого её собственные слова казались ещё глупее, ещё обиднее — и не только для него, но и для неё самой.       А теперь вот это. Намхёп хочет завалить Гису. Киюн смеётся, будто это какая-то забавная шутка. И всё это крутится вокруг связей отца Намхёпа, вокруг выгоды, вокруг того, кто кого переиграет.       Ёнхи крепче сжала банку, чувствуя, как металл слегка прогибается под пальцами. Она не знает, почему её так цепляет эта мысль. Не знает, почему ей вообще есть дело до Чхве Гису. Может, потому что он единственный в этой своре, кто хоть раз не стал добивать, когда она была на краю. Может, просто потому, что несправедливость всегда резала её по живому, а тут несправедливость была особенно грязной — предать того, кто считает тебя своим.       Гису не раз выручал и прикрывал задницы своих друзей. Ёнхи в этом уверена.       «Если они его тронут… если хоть пальцем его тронут — я не буду сидеть и смотреть», — пронеслось у неё в голове, твёрдое и окончательное, как клятва.       Она снова покосилась в сторону магазина. Киюн что-то говорил, размахивая рукой, Намхёп слушал, время от времени кивая. Они стояли в жёлтом свете фонаря, будто в отдельном мире, где всё решалось через силу и расчёт. А она пряталась в темноте, собирала мысли в кучу и пыталась понять, что делать дальше.       Ветер снова рванул, швырнул в лицо холодный воздух, и Ёнхи глубоко вдохнула, будто этот мороз мог прочистить голову. Она медленно поднялась с лавочки, стараясь не шуметь, и сделала шаг из темноты. Потом ещё один.       Ей нужно подумать. Нужно решить, стоит ли вмешиваться, стоит ли вообще лезть туда, где её точно не ждут. Но одно она знает точно: она не позволит им просто так сломать Гису, даже если он сам тысячу раз заслуживал того, чтобы его кто-нибудь осадил.       Потому, что есть разница между тем, чтобы быть жёстким, и тем, чтобы стать чьей-то разменной монетой в чужой игре.       Ёнхи ещё раз оглянулась на парней у магазина, потом повернулась и пошла прочь, сжимая в руке банку газировки.       Ночь обступала её со всех сторон, но теперь в этой темноте было не столько страха, сколько решимости.       Если кто-то попытается его сломать — она не даст. Она лучше сломает его сама, чем даст принять такой острый нож в спину.