Музыкальный клуб

Я не знаю, как долго я бежала. Время потеряло свою линейность, превратившись в рваный, пульсирующий кошмар, состоящий из боли, страха и запаха гари. Я петляла по темным, незнакомым улицам, и город, который я когда-то знала, как свои пять пальцев, превратился во враждебный, непредсказуемый лабиринт. Погоня, казалось, отстала, но я не была в этом уверена. Ощущение того, что за мной следят, прилипло к коже, как мокрая, холодная ткань. Мои ноги сами несли меня к последней точке на карте нашего безумия. К трансляционной вышке. Огромный стальной скелет, пронзающий багровое, дымное небо, был виден издалека. Он был как маяк, притягивающий меня. Я не знала, зачем иду туда. Возможно, из какого-то мазохистского желания увидеть своими глазами все свои разрушения. Возможно, потому что это было единственное место, которое я еще могла попытаться спасти, хотя в глубине души я понимала, что опоздала. А может, я просто шла туда, чтобы умереть. Чтобы закончить все там, где должен был случиться апофеоз нашего проекта. Когда я добралась до подножия вышки, я поняла, что здесь все прошло не так гладко, как у Kaito. Место было оцеплено, но не полицией. Какими-то людьми в форме частной охранной компании. Вокруг суетились техники, разматывая кабели. Сама вышка стояла, но у ее основания виднелись следы борьбы и, кажется, небольшого взрыва, который лишь повредил, но не разрушил конструкцию. MEIKO и ее группа либо не справились, либо их прервали. Я спряталась в тени старого ангара, пытаясь отдышаться и оценить обстановку. Голова раскалывалась, рана на виске снова начала кровоточить, заливая глаз липкой, теплой жидкостью. Я была на пределе своих сил. И именно в этот момент я их увидела. Они были там, в нескольких десятках метров от меня, прятались за грудой ржавых контейнеров. Вся моя «армия». Остатки моих самых верных последователей. MEIKO, ее лицо было мрачнее тучи, на скуле виднелся свежий кровоподтек. Kaito, который, видимо, примчался сюда после своего «успеха» у дата-центра; его взгляд был потерянным, он смотрел то на вышку, то на свои руки, словно не мог поверить в то, что они натворили. Рядом с ними были и другие – те, кого я знала лишь по их готовности исполнять приказы. Они меня еще не видели. Они спорили. Их голоса доносились до меня обрывками, искаженные ветром и воем далеких сирен. — …провалилась, — говорила MEIKO, и в ее голосе звенел металл. — Охрана появилась слишком быстро. Кто-то нас сдал. — Этого не может быть! — возражал Kaito, и в его голосе слышались почти истерические нотки. — План был идеален! Мику… она бы все предусмотрела! — Где она?! — рявкнула MEIKO. — Где ваша хваленая Мику?! Где Тето?! Они должны были быть здесь, координировать нас! Они бросили нас! И в этот момент Kaito обернулся. И увидел меня. На секунду на его лице отразилось облегчение. Он увидел своего лидера, своего пророка. Он открыл рот, чтобы что-то крикнуть, позвать. Но потом его взгляд сфокусировался. Он увидел мою одежду, мою рану, мою кровь. Он увидел не богиню, а израненное, жалкое существо, едва стоящее на ногах. И облегчение на его лице сменилось шоком, а затем – чем-то темным и уродливым. Недоверием. — Тето! — его крик привлек внимание остальных. Все они повернулись и уставились на меня. Десяток пар глаз. Глаз, в которых еще вчера горел огонь фанатичной веры, а теперь плескалось мутное, ядовитое болото растерянности и подозрения. Я оказалась в центре внимания. Лицом к лицу со своим творением. Я медленно вышла из тени. Каждый шаг был пыткой. Я знала, что должна сказать им что-то. Объяснить. Но что? Какими словами можно объяснить безумие? — Ты… — Kaito сделал шаг мне навстречу. Его руки были сжаты в кулаки. — Что случилось? Где Мику? Почему вы нас бросили? — Мы… — начала я, но мой голос был слаб, он утонул в шуме ветра. — Ее ранили, идиот, ты не видишь? — прорычала MEIKO, подходя ближе. Она смотрела на меня своим циничным, пронзительным взглядом, и я видела, что ее ум, не затуманенный слепой верой, уже складывал два и два. — Где она, Тето? Твоя напарница? Она сбежала, оставив тебя отдуваться? Они обступали меня, как стая волков, загоняющая раненого зверя. Их вопросы были как удары. Каждый из них требовал ответа, которого у меня не было. Не было простого ответа. «Солги им, — прошептало фантомное эхо в моей голове. — Придумай что-нибудь. Скажи, что на нас напали, что Мику ранена, но она вернется. Они поверят. Они хотят верить». И это было правдой. Я видела это в их глазах. Они отчаянно хотели услышать ложь, которая вернет им их мир, их веру, их цель. Я могла дать им это. Могла снова надеть маску, снова заговорить ее голосом, снова повести их за собой. Но я больше не могла лгать. Ни им, ни себе. Я посмотрела на их лица. На растерянное лицо Kaito, который так отчаянно хотел верить в чудо. На суровое, подозрительное лицо MEIKO, которая всегда знала, что чудес не бывает. На испуганные, вопрошающие лица остальных. Это были мои последователи. Мои дети. Дети моего безумия. И я должна была разрушить их мир так же, как разрушила свой собственный. Это был мой последний, самый страшный акт искупления. — Мику… — я сглотнула, пытаясь унять дрожь в голосе. — Ее здесь нет. — Мы поняли, что ее здесь нет! — взорвался Kaito. — Где она?! Я глубоко вздохнула, собирая последние остатки сил. И сказала им правду. Уродливую. Невероятную. Убийственную. — Ее никогда не было. Тишина, которая наступила после моих слов, была страшнее любого взрыва. Она была плотной, вязкой, абсолютной. Они смотрели на меня, и я видела, как их разум отчаянно пытается и не может обработать услышанное. — Что… что ты несешь? — первым опомнился Kaito. Его голос дрожал от гнева и непонимания. — Мы все ее видели! Мы слышали ее! Она говорила с нами! — Нет, — сказала я тихо, но твердо. — Она никогда не говорила с вами. С вами говорила я. Я видела, как эта правда медленно, мучительно доходит до них. Как неверие на их лицах сменяется шоком, а затем – чем-то похожим на отвращение. — Все это… — прошептала MEIKO, и ее цинизм впервые дал трещину, обнажив под собой растерянность. — Все эти планы… речи… вся эта революция… это все была ты? Одна? Я кивнула. И в этот момент, в этой звенящей, напряженной тишине, раздался еще один звук. Звук работающего мотоциклетного двигателя. Мы все обернулись. Из-за угла ангара, освещенная мигающим светом полицейской машины вдалеке, выехала она. GUMI. Она сидела на своем старом, потрепанном мотоцикле, ее зеленые волосы растрепались от ветра. Она заглушила двигатель и сняла шлем, глядя на нашу странную, трагическую мизансцену. Она нашла меня. Она приехала. И стала последним, решающим элементом в этом уравнении безумия. Мой антипод. Мой единственный свидетель. Мой возможный спаситель или окончательный судья.

***

Появление GUMI было как укол адреналина в сердце умирающей драмы. Она не сказала ни слова, просто слезла с мотоцикла и осталась стоять поодаль, наблюдая. Ее присутствие сместило баланс сил, внесло в нашу замкнутую систему безумия внешний, трезвый элемент. Она была зрителем, судьей, и ее молчаливый взгляд был тяжелее любых обвинений. Ее появление вывело Kaito из оцепенения. Шок на его лице сменился яростью – чистой, незамутненной, яростью обманутого верующего, у которого отняли бога. — Ты лжешь! — закричал он, и его голос сорвался. Он ткнул в меня пальцем, который дрожал от гнева. — Ты все врешь! Мику реальна! Она… она просто проверяет нас! Или ты… ты сделала с ней что-то! Ты предала ее! Он шагнул ко мне, и в его глазах полыхнула такая ненависть, что я инстинктивно отшатнулась. Этот мальчик, который смотрел на меня с обожанием, который был готов умереть за меня, теперь был готов меня убить. Потому что я разрушила его мир. — Успокойся, Kaito, — голос MEIKO был резким, как щелчок кнута. Она встала между нами, положив руку ему на грудь. — Подумай головой. Просто подумай. Она повернулась ко мне, и в ее глазах я не увидела ненависти. Только холодный, аналитический интерес и… что-то похожее на усталое разочарование. — Все сходится, — сказала она тихо, скорее себе, чем мне. — Все эти странности. То, как она никогда не говорила ни с кем, кроме тебя. То, как ты менялась. Я думала, это просто ее влияние. Но это было не влияние. Это было… поглощение. Она смотрела на меня так, словно я была редким, опасным насекомым под микроскопом. И ее понимание было страшнее ярости Kaito. Он ненавидел меня за то, что я отняла у него его божество. Она же, кажется, начинала презирать меня за то, что я вообще его создала. — Зачем? — спросила MEIKO, и в ее голосе не было эмоций. — Зачем все это? Весь этот цирк? И я, стоя перед ними – перед своим яростным паладином, перед своим разочарованным генералом, под пристальным взглядом своего единственного свидетеля, – попыталась объяснить. Я говорила. Говорила о пустоте, о химере, об офисе, о сгоревшей квартире. Говорила о том, как из отчаяния и ненависти к себе родила идеал, который оказался сильнее меня. Говорила о голосе в голове, о потере контроля, о страхе и восторге. Я не просила прощения. Я не искала сочувствия. Я просто констатировала факты. Обнажала перед ними механизм своего безумия, в шестеренки которого они все попали. Это была моя последняя, самая страшная исповедь. И она разрушала последнее, что я создала – их веру. Я видела, как гаснет огонь в глазах Kaito, сменяясь опустошенностью и растерянностью. Я видела, как на лице MEIKO цинизм сменяется чем-то похожим на брезгливую жалость. Я видела, как лица остальных искажаются от неверия, гнева и разочарования. Я отнимала у них их цель, их силу, их смысл. Я снова превращала их в тех, кем они были до меня – в потерянных, сломленных людей. Это было жестоко. И это было необходимо. Это был мой последний акт искупления. Когда я закончила, воцарилась тишина. Тяжелая, вязкая, наполненная запахом гари и рухнувших надежд. — Значит… — Kaito наконец обрел дар речи, и его голос был пуст. — Всего этого… не было? Вся наша борьба… все наши жертвы… все это было просто… игрой в твоей больной голове? Я не смогла ответить. Я просто кивнула. И тогда он сломался. Он не закричал, не бросился на меня. Он просто сполз на землю, закрыв лицо руками, и его плечи затряслись от беззвучных, судорожных рыданий. Плач обманутого ребенка, у которого отняли самую любимую игрушку. И в этот момент GUMI наконец шагнула вперед. Она подошла не ко мне. Она подошла к Kaito. Постояла рядом с ним мгновение, а потом просто села на корточки и положила руку ему на плечо. Она ничего не сказала. Просто была рядом. И в этом простом, человеческом жесте было больше тепла и правды, чем во всех моих грандиозных речах о спасении мира. MEIKO посмотрела на эту сцену, потом на меня, потом на горящий город. Ее лицо было непроницаемо. — Я так и знала, что это добром не кончится, — пробормотала она. — Все революции заканчиваются либо тиранией, либо фарсом. У нас получился фарс. Она повернулась и, не сказав больше ни слова, пошла прочь, растворяясь в тенях промзоны. Она была прагматиком. Она поняла, что игра окончена, и просто вышла из нее. За ней, помедлив, потянулись и остальные. Один за другим, они уходили, оставляя меня одну посреди руин моего культа. Вскоре остались только трое. Я – израненная, опустошенная, но впервые за долгое время честная. Kaito – рыдающий на земле, потерявший все ориентиры. И GUMI – молчаливый, спокойный центр этой маленькой бури. Она поднялась и подошла ко мне. Ее глаза были полны сложной смеси из печали, злости и… чего-то еще. Чего-то, что я не могла определить. — Я нашла твою записку, — сказала она тихо. — И диктофон. Я приехала, как только смогла. Думала, ты уже мертва. — Почти, — прохрипела я. Мы стояли и смотрели друг на друга. Между нами висело все – мой обман, ее проницательность, моя жестокость по отношению к ней, ее попытка меня спасти. — Что теперь? — спросила я, и вопрос был обращен не столько к ней, сколько к пустоте. — Теперь? — она горько усмехнулась. — Теперь, Тето, тебе придется научиться жить с тем, что ты натворила. Без богов, без демонов, без оправданий. Просто жить. Она протянула мне руку. — Пойдем. Тебе нужно к врачу. А потом… потом будем разбираться. Я смотрела на ее руку. Теплую. Настоящую. Руку из того мира, который я так отчаянно пыталась разрушить. И после минутного колебания я вложила в нее свою холодную, дрожащую ладонь. Это не было прощением. Это не было спасением. Это был лишь первый, крошечный шаг из руин. Шаг в сторону земли, прочь от шторма. И он был самым трудным в моей жизни.