К чему приводят откровения

Чан нёс это в себе давно. Недели перетекали в месяцы, месяцы — в годы, и каждый новый день лишь утяжелял ношу, превращая её в неподъёмный камень. Чувство, которое он питал к Сынмину, было глубоким, тревожным, совершенно неуместным для лидера. Он был якорем для семерых парней, их опорой, их защитником. Как он мог позволить себе быть чем-то иным? Он не имел права обременять Сынмина своими собственными, чёртовыми эмоциями, не имел права ставить под угрозу всё, что они строили вместе, всю их группу, их общее будущее. Эта мысль душила сильнее, чем любое расписание, любая усталость. К тому же, Сынмин всегда казался ему таким... неприступным. Таким отстранённым. Чан видел в его прямолинейности холодность, в его независимости — безразличие. Ему казалось, что Сынмин его просто терпит, что любое их взаимодействие — это лишь часть их профессиональных обязанностей, а не что-то искреннее. Эта убеждённость была как постоянный, тупой осколок в груди, но Чан цеплялся за неё, как за спасение. Лучше верить в безразличие, чем надеяться на взаимность и разбиться вдребезги. А потом был тот выпуск. Тот проклятый, судьбоносный выпуск 2 Kids Room. Чан помнил не слова, а лишь обжигающий, невыносимый факт: Сынмин плакал. Его обычно сдержанный, гордый Сынмин, рассыпался на части прямо перед ним. И плакал он... из-за Чана. Из-за их отношений, из-за несказанных слов, из-за той невидимой стены, что Чан возводил между ними. В тот момент что-то внутри Чана надломилось. Все те чувства, что он так старательно давил годами, вырвались наружу с необузданной силой, подобно цунами. Это была не просто любовь, это было всепоглощающее, жгучее осознание того, насколько глубоко и безвозвратно он потерян. Чан вернулся в их с Чонином квартиру поздно ночью, когда коридоры были погружены в тишину, нарушаемую лишь еле слышным дыханием спящего макнэ из соседней комнаты. Истощение давило на плечи, но внутри царил хаос. Образ заплаканного Сынмина стоял перед глазами, а слова младшего эхом отдавались в голове. Он сел на свою кровать в собственной комнате, пытаясь переварить произошедшее, и именно тогда почувствовал это. Сначала это был лёгкий укол, потом — нарастающая тяжесть в груди, будто что-то живое и острое распускалось прямо в лёгких, раздирая их изнутри. Он списал это на стресс, на шок от увиденных слёз, на элементарную усталость. Чан сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться, но в горле начало першить. Першение быстро переросло в мучительный спазм, заставляя его согнуться пополам. Он сдерживался, чтобы не разбудить Чонина, зажимая рот ладонью. Каждый толчок кашля был резким, обжигающим, вырывающимся из самой глубины его естества. Когда приступ стих, Чан медленно разжал кулак, который инстинктивно прикрывал рот. Его взгляд был прикован к собственной ладони, словно она принадлежала кому-то другому, а не ему. Там, на бледной коже, в свете тусклого ночника, лежало это. Ярко-алый, с бархатистой текстурой, будто пропитанный кровью. Идеальный, безупречный, но вызывающий тошноту. Лепесток. Он был таким нежным, таким хрупким, но в то же время — самым страшным приговором. Пахнущий свежестью и какой-то неуловимой, леденящей душу горечью, он казался до абсурда чужим и в то же время до ужаса знакомым. Чан почувствовал, как сердце перестало биться, а затем заколотилось с бешеной силой, отбивая в рёбрах ритм паники. Он сжал ладонь, впиваясь ногтями в нежный лепесток, чувствуя его податливую, но беспощадную реальность. Лепесток мялся, но не исчезал, оставляя на коже еле заметный, зловещий след. И в этот момент Чан знал. Его мир, который он так тщательно строил, медленно, лепесток за лепестком, начинал разрушаться изнутри, подобно умирающему цветку. А самое страшное — он не мог остановить это цветение, что теперь распускалось прямо в его лёгких, грозя поглотить его целиком.