К чему приводят откровения

Чан не помнил, как добрался до ванной комнаты. Руки дрожали, когда он смывал в унитаз тот крошечный, алый лепесток. Он смотрел, как нежное, безупречное создание кружится в воде, будто миниатюрный кровавый водоворот, прежде чем навсегда исчезнуть, унося с собой последние осколки его рассудка. Этого не могло быть. Ханахаки – легенда, шепот из историй, болезненная метафора, а не реальность, которая теперь оседала на его ладонях. Но удушающий страх в груди, обжигающее першение в горле и фантомное ощущение чего-то чужеродного, распускающегося глубоко внутри, были до омерзения реальны. Он вернулся в свою комнату, где тьма была такой же плотной, как и ком в его горле. Чонин спал в соседней комнате их квартиры, его тихое, равномерное дыхание было единственным звуком, напоминающим о привычном мире. Чан рухнул на кровать, свернувшись калачиком под одеялом, пытаясь спрятаться от себя самого. Сон не приходил. Мысли метались, раня острыми краями: Ханахаки. Это значит, что я люблю Сынмина. Люблю так отчаянно, что моё тело начинает увядать от этой любви. И, что больнее всего, это значит, что эта любовь не взаимна. Эта мысль была как лезвие, медленно пронзающее сердце, оставляя за собой дорожку жгучей пустоты. Как он мог быть так слеп? Или так наивен? Сынмин. Его Сынмин, который плакал из-за него. Разве эти слёзы были предвестником его собственной, проклятой болезни? Конечно, нет. Эти слёзы, должно быть, были от разочарования, от усталости, от его, Чана, бесконечных попыток быть идеальным лидером. Он ведь всегда убеждал себя, что Сынмин относится к нему с отстраненностью, с какой-то едва скрываемой прохладой. И вот, результат его иллюзий – цветы в лёгких, расцветающие на обломках его надежд. Чан тихо, почти беззвучно заплакал. Слёзы были горячими, жгучими, смешиваясь на коже с горечью и проступающим страхом. Что теперь? Легенды гласили, что единственный выход — операция, но это означало потерю всех чувств к любимому человеку. Мысль об этом была невыносима. Жить, зная, что ты больше не почувствуешь к Сынмину ничего, когда ещё вчера каждый его взгляд, каждое слово отзывалось глубоко внутри, причиняя эту мучительную, но такую живую боль? Нет. Только не это. Прошлое и будущее слились в одну мучительную точку на конце иглы. Прошлое, где он так отчаянно скрывал свои чувства, боясь навредить. Будущее, где эти чувства теперь убивали его, медленно, цветок за цветком, вырывая из него жизнь. Он должен был что-то сделать. Но что? Признаться Сынмину? Сказать ему: "Эй, я тебя так сильно люблю, что буквально умираю от этого"? Это было бы высшей степенью эгоизма, позорным поступком, который окончательно сломил бы их отношения и, возможно, повлиял бы на всю группу. Бан Чан, лидер, который не смог удержать свои эмоции и теперь использовал младшего как щит от смерти. Неслыханно. С первыми, бледными лучами рассвета, пробивающимися сквозь щели штор, Чан поднялся. Его глаза были красными и опухшими, тело — разбитым, но разум, казалось, принял твёрдое, пусть и отчаянное, решение. Он будет бороться. Он скроет это. От всех. Особенно от Сынмина. Он не позволит этой болезни взять над ним верх, не позволит ей поглотить его. Он не позволит ей разрушить Stray Kids. И он не позволит ей забрать его чувства. Он пошёл в ванную, умылся ледяной водой, пытаясь смыть не только следы бессонной ночи и кошмарной правды, но и сам кошмар. В зеркале на него смотрело уставшее, но уже не сломленное, а скорее решительное лицо. Чан знал, что впереди будет ещё много боли, много алых лепестков. Но он же Бан Чан. Он был лидером. И он выстоит, пока хватит сил. Через пару часов, когда квартира начала наполняться привычными утренними звуками, Чан уже сидел на кухне их с Чонином квартиры с чашкой остывшего кофе. Он пролистал новости на телефоне, делая вид, что полностью поглощен происходящим в мире. Внутри всё было выжжено, но на поверхности он должен был выглядеть безупречно. Он был лидером. Сегодня, как и всегда, он должен был быть надёжным. На кухню зашёл Чонин, потирая глаза. — Хён? Ты уже встал? Что-то рано сегодня, — голос макнэ был сонным и чуть хриплым. Чан улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка не выглядела натянутой. — Да, просто не спалось что-то. Помнишь, сегодня утром студийная запись? Хотел пораньше закончить с делами. — А, ну да, — зевая, ответил Чонин, направляясь к холодильнику за молоком для хлопьев. Он, кажется, ничего необычного не заметил, и это было именно то, чего Чан добивался. Это давало крошечную, но такую необходимую надежду. Когда они закончили завтракать, Чан и Чонин отправились в здание компании. По мере того как они приближались к студии, Чан чувствовал, как напряжение нарастает. Скоро он увидит остальных. Скоро он увидит Сынмина. В студии уже собрались все мемберы. Чанбин, со своей вечной энергией, что-то громко обсуждал с Феликсом. Хан, как всегда, был где-то в своей голове, что-то тихо напевая. Хёнджин протирал глаза, а Минхо уже усаживался за стол, наблюдая за всеми с лёгкой усмешкой. И затем появился он. Сынмин. Его волосы были слегка растрёпаны, а глаза немного припухшие, но он выглядел свежее, чем Чан, который почти не спал. Сынмин, как всегда, излучал ауру спокойной уверенности, граничащей с лёгкой отстранённостью. Он кивнул Чану в знак приветствия, но взгляд его задержался на лидере чуть дольше обычного. Сердце Чана сжалось. Оно билось слишком быстро, отдаваясь пульсацией в ушах. Лепесток, смытый в унитаз, казалось, вернулся и танцевал где-то в лёгких, угрожая вырваться наружу. Чан сжал пальцы на кружке с кофе, которую он прихватил с собой. Он чувствовал его присутствие, его запах, его... Сынмина. И это было так больно. Он попытался отвести взгляд, но его глаза словно приклеились к младшему. Его глаза. Он что-то видит? Видит мою бледность, видит мою усталость. Но не видит того, что это значит. Он не должен знать. Никогда. — лихорадочно думал Чан. Он отвёл взгляд, сосредоточившись на кружке. Если он сможет продержаться этот день, если никто ничего не заметит, тогда, может быть... Тогда у него будет шанс. Шанс понять, как жить с этим. Как жить, умирая от любви, которую никто не должен увидеть. В нескольких метрах от Чана, у окна, Сынмин подошёл к Минхо, который лениво потягивался. — О, Сынмин-и, наша принцесса наконец-то соизволила явиться, — протянул Минхо, растягивая слова в своей обычной манере. — Надеюсь, твой сон был беззаботным, в отличие от наших. А то что-то у тебя вид, будто ты вчера все слёзы выплакал. Сынмин закатил глаза, привыкший к подколам хёна. — Очень смешно, хён. — он фыркнул, но тут же голос его стал тише, почти неразличимым в общем шуме студии. — И прекрати про мои слёзы. Не такая уж я и плакса. Просто... вчера был сложный разговор. Минхо хмыкнул, прищурившись. — О-о-о, — многозначительно протянул он. — С лидером, значит? Он тебя довёл до кондиции, да? Наш вечно серьёзный Чан-хён, оказывается, такой эмоциональный. Сынмин покачал головой, его губы слегка надулись. — Да нет же. Он не доводил. Просто... мы о многом поговорили. И я понял, как сильно я его ценю. — он взглянул на Чана, который стоял чуть поодаль, угрюмо уставившись в свою кружку. — Только он сегодня какой-то... отрешённый. Ещё больше, чем обычно. Минхо отмахнулся. — Чан-хён всегда немного странный. Вечно всё в себе держит. Не парься, Сынминни. Наверняка просто не выспался после ваших душевных разговоров. Он же лидер, ему положено быть грустным и уставшим. Сынмин не выглядел убеждённым. Он кивнул, но его взгляд не отрывался от Чана. — Он выглядит... бледным, — тихо пробормотал он, скорее себе, чем Минхо. — Как будто ему плохо. Чан не слышал их слов. Он чувствовал лишь присутствие Сынмина, видел его обеспокоенный взгляд, направленный в его сторону. И это терзало его. Он волнуется, он видит, что я не в порядке. Он так искренен в своём беспокойстве, а я... я стою здесь, задыхаясь от цветов, которые вызваны именно им, и не могу ему ничего сказать. Эта мысль была мучительнее любого кашля. Она пронзала его насквозь, заставляя чувствовать себя самым лживым человеком на свете, обманывающим тех, кого он любил больше всего. Грусть в сердце Чана становилась только глубже, зная, что он не может ответить на это волнение, не может объяснить. Он был обречён на одиночество в этой борьбе, а Сынмин, сам того не зная, был и причиной его боли, и его единственной надеждой.