К чему приводят откровения

День в студии проходил привычно. Монотонный бит, оттачиваемые движения, голоса, сливающиеся в идеальную гармонию. Чан, как всегда, был в центре всего. Его уши, настроенные на малейшие неточности, улавливали каждый сбой ритма, каждую дрогнувшую ноту. Его глаза следили за каждым движением, выверяя синхронность. Но сегодня его внимание было расфокусировано. Часть разума была занята борьбой, невидимой для остальных. Он чувствовал себя марионеткой. Его тело двигалось, его губы произносили слова, давали указания, но внутри он был скован ледяным страхом. Каждый глубокий вдох, необходимый для пения или энергичных движений, отзывался покалыванием в лёгких. Это было похоже на то, как будто тысячи крошечных иголок одновременно пронзали его изнутри, готовясь вытолкнуть наружу то, что он так отчаянно пытался скрыть. Он задерживал дыхание дольше обычного, лишь бы не спровоцировать кашель. Во время перерыва Чан отошёл в сторону, прислонившись к холодной стене. Пот стекал по вискам, но это был не только пот усталости от танца. Это был холодный пот страха. Он достал телефон, набрав в поисковике дрожащими пальцами: "ханахаки симптомы лечение". Интернет выдал тысячи ссылок, и каждая из них лишь подтверждала худшее. Неразделённая любовь. Цветение в лёгких. Смерть или операция с потерей чувств. Выхода не было. Он чувствовал, как земля уходит из-под ног. Феликс, заметивший его странную задумчивость, подошёл к нему. — Хён, ты в порядке? Ты какой-то... бледный. И тихий. Чан натянул улыбку, которая ощущалась как маска. — Всё хорошо, Ликси. Просто немного устал. Ночь была сложной, знаешь? — Да уж, — вздохнул Феликс, садясь рядом. — Сынмин сказал, вы вчера хорошо поговорили в 2 Kids Room. Он сам какой-то... задумчивый сегодня. Переживает, кажется. Сердце Чана снова сжалось. Сынмин переживает. Из-за него. Это было так горько. — Не стоит ему переживать, — голос Чана прозвучал суше, чем он хотел бы. — Всё нормально. Просто… бывают такие дни. Феликс кивнул, не вдаваясь в подробности. Он привык, что Чан часто несёт на себе слишком много. На самом деле, мысли Чана были далеки от "всё нормально". Он думал о том, сколько времени у него осталось. Недели? Месяцы? Как долго он сможет скрывать это? Лепестки. Они были такие хрупкие, такие нежные. Но в его теле они были страшнее любого монстра. Он представлял, как эти цветы разрастаются, переплетаясь в его лёгких, медленно перекрывая доступ воздуха, пока его лёгкие не превратятся в настоящий сад из его неразделённой любви. От этой картины его бросало в озноб. Ближе к концу тренировки, когда последние движения были отточены, и музыка стихла, мемберы начали собираться. — Я ещё немного поработаю над парой движений, — бросил Чан, стараясь, чтобы его голос звучал обычно. Он чувствовал, как каждый вдох даётся с трудом. — Не перетруждайся, хён. Тебе и так нужно выспаться, — сказал Хан, похлопав его по плечу. — Ага. — Чанбин кивнул, собирая свою бутылку с водой. — Возвращайся домой пораньше. Чан попытался улыбнуться в ответ, провожая взглядом уходящих парней. Он чувствовал облегчение. Наконец-то он сможет побыть один. Позволить себе хоть на минуту перестать притворяться. Подавить нарастающий приступ. Но когда дверь за последним из мемберов уже почти закрылась, она вновь распахнулась, и на пороге появился Сынмин. Его взгляд был сосредоточен на Чане, в нём читалось что-то, что Чан боялся расшифровать. — Хён? Ты остаёшься? — спросил Сынмин, входя и закрывая дверь за собой. Его голос был спокойным, но в нём слышалась скрытая, стальная решимость. Сердце Чана ёкнуло. Легкие горели. — Да. Хочу ещё немного поработать. — Тогда я тоже, — сказал Сынмин, неторопливо снимая свою кофту и бросая её на пол рядом с сумкой. — Мне тоже нужно кое-что отточить. Чан почувствовал, как к горлу подступает ком. Не сейчас. Только не сейчас. Он не выдержит. — Сынмин, тебе не обязательно, — голос Чана прозвучал на удивление ровно, хотя внутри всё сжималось. — Ты и так сегодня хорошо поработал. Сынмин медленно повернулся к нему, его глаза были серьёзны, в них не было обычной игривости. — Хён, — начал он, и в его голосе проскользнула нотка мягкого, но твердого упрямства, которую Чан знал слишком хорошо. — Давай поговорим. Чан отвернулся, делая вид, что поправляет рукав. Его руки слегка дрожали. — О чем говорить? Мы же всё обсудили вчера в 2 Kids Room. — Нет, не всё, — голос Сынмина стал тише, почти умоляющим, но твёрдым. Он сократил расстояние, встал прямо напротив Чана, заставляя его поднять взгляд. — Ты сегодня... Ты сам не свой. Ты выглядишь так, будто вот-вот рухнешь. И я не понимаю почему. Я думал, вчерашний разговор нам помог. — Он помог, — поспешно ответил Чан, стараясь не смотреть в его глаза, где читалось такое искреннее беспокойство. — Просто усталость. Накопилось. Лидерские обязанности, знаешь ли. — Не притворяйся, хён, — голос Сынмина стал мягче, но сталь в нём оставалась. — Я тебя знаю. Ты прячешься. Ты всегда прячешься, когда тебе тяжело. Ты думаешь, что должен всё нести сам. Но это не так. Мы здесь. Я здесь. Я волнуюсь. Скажи мне, что происходит. Слова Сынмина, полные неподдельного беспокойства, были подобны ударам. Они проникали под кожу, достигая самого уязвлённого места в сердце Чана. От осознания того, что Сынмин так близко, что его забота так реальна, и что он не может ответить тем же, не может открыться — боль внутри Чана только усиливалась. Он чувствовал, как легкие начинают гореть, а в горле поднимается уже знакомый спазм. Взгляд Сынмина был полон решимости. Он не отступит. Он волнуется. Он видит. Он не отступит. Чан почувствовал, как что-то твёрдое и острое, невозможное для обычного человека, рвётся из его груди. Он не мог больше сдерживаться. Рефлекторный кашель вырвался наружу, резкий, болезненный, надрывая горло. Чан отвернулся, пытаясь прикрыть рот рукой, чтобы хоть как-то скрыть это, но было уже поздно. На его ладони, ярко-алым пятном на фоне бледной кожи, лежал нежный, но страшный лепесток розы. Сынмин замер. Его глаза расширились, уставившись на алую каплю, на тонкие жилки лепестка, лежащего в руке Чана. — Хён? Что это...? — его голос был не более чем шепотом, полным неверия и растущего ужаса. Чан почувствовал, как все силы покидают его. Его маска рухнула. Он медленно поднял глаза на Сынмина, в его взгляде читалась такая отчаянная, измученная боль, которую младший никогда не видел. Он резко оттолкнул Сынмина, его голос прозвучал жестко, почти злобно. — Отвали, Сынмин! Не твое это дело! Просто оставь меня в покое! Лицо Сынмина потемнело от обиды и недоумения, но он не отступил, лишь сжал кулаки. — Что ты говоришь, хён?! Я просто хочу помочь! Что с тобой происходит?! — Ничего со мной не происходит! — голос Чана сорвался на хриплый крик, полный отчаяния и скрытой боли. — Просто я... Я болен, Сынмин-а! Болен, ясно?! Оставь меня! Он отвернулся, пытаясь скрыть дрожь, но Сынмин был быстрее. Внезапно Чан ощутил тёплые, крепкие объятия, которые сковали его. Сынмин обнял его со всей силой, прижимая к себе, не давая вырваться. — Я вижу, хён, — прошептал Сынмин, и его голос был полон боли, а не упрёка. Он словно впитывал в себя всю горечь Чана. — Я вижу, что тебе больно. Мне больно видеть тебя таким. Пожалуйста, не отталкивай меня. Скажи мне правду. Я обещаю, что мы найдем выход. Что бы это ни было, мы справимся вместе. Ты не один. Слова Сынмина, его крепкие объятия, эта искренняя, почти детская вера в их общую силу – всё это пронзило Чана насквозь. Он почувствовал, как что-то внутри ломается, и слёзы, которые он так долго сдерживал, хлынули потоком. Он уткнулся лицом в плечо Сынмина, позволяя себе на мгновение быть слабым, быть просто человеком, а не лидером, несущим весь мир на своих плечах. Он не мог больше лгать. Не ему. — Это... это ханахаки, Сынмин-а, — прошептал Чан, и каждое слово давалось с трудом, обжигая горло. — Потому что... потому что я люблю кого-то, кто не любит меня в ответ. Сынмин вздрогнул. Его объятия ослабли на мгновение, но затем снова стали крепкими. Он понятия не имел, что причина его хёна, его самого любимого хёна, была прямо здесь, в его руках. — Мы найдём выход, хён, — голос Сынмина звучал глухо, но решительно. — Кто бы это ни был, мы тебе поможем. Я клянусь, мы найдём способ. Ты будешь не один. Чан чувствовал, как сквозь слёзы на его щеках проступает солоноватый привкус отчаянной надежды Сынмина. Это было и утешением, и мукой. Утешением, потому что Сынмин не отвернулся, не испугался. Мукой, потому что его забота, его желание помочь, лишь глубже вбивали клин лжи между ними. Сынмин не знал, что каждый его добрый взгляд, каждое прикосновение — это новые нити, оплетающие легкие Чана. — Спасибо, Сынмин-а, — прошептал Чан, голос его был надломлен. — Я... я тебе очень благодарен. Только... пока никому не говори. Пожалуйста. Сынмин тяжело вздохнул, его объятия стали чуть слабее, но руки всё ещё крепко держали. — Хорошо, хён. Если ты так хочешь. Но только если ты обещаешь, что будешь мне говорить обо всём. Кашель, боль, новые лепестки... Всё. Чан кивнул, его голова всё ещё покоилась на плече младшего. Это обещание было ещё одной гирей, брошенной на его измученное сердце. Он лгал, чтобы защитить их, защитить группу, но эта ложь становилась невыносимой ношей. Сынмин медленно отстранился. Его глаза, немного покрасневшие, были полны серьезности. Он достал свой телефон, пальцы быстро замелькали по экрану. — Я начну искать прямо сейчас. Есть какие-то особые названия цветка? Или другие детали? Чан почувствовал, как сердце ухнуло. Он не думал, что Сынмин так быстро перейдет к действиям. Он не был готов к этому, к этой лихорадочной, неутомимой энергии младшего. — Нет... Просто... просто обычные розы, — прошептал Чан, ненавидя себя за эту ложь. Он представил, как Сынмин будет сидеть по ночам, уткнувшись в экран, пытаясь найти спасение для него, для Чана, который сам был виновником своей болезни. Эта мысль резала без ножа. Сынмин кивнул, уже погружаясь в поиск. Он словно забыл о времени, о тренировках, о мире за стенами студии. Его лицо было сосредоточено, а брови сведены в упрямую складку. — Хорошо. Мы найдём что-нибудь. Должен быть способ. Я не верю, что... что всё так просто закончится. Чан наблюдал за ним. Сынмин, всегда такой ответственный, такой логичный, сейчас был готов бросить все силы на спасение его, Чана. И эта готовность, эта слепая вера, лишь утяжеляла груз на душе лидера. Ему хотелось крикнуть, остановить его, но слова застряли в горле, превращаясь в горечь. Что я наделал...  Я заставил его страдать.  Он будет рыть землю, искать ответы, а ответом будет он сам. Моя неразделённая любовь к нему. Эта мысль была холоднее любого льда, пронзая Чана до самых костей. Каждый вдох теперь был не просто физической болью, но и моральной агонией, отравленной виной. Сынмин поднял голову, его глаза горели. — Хён, ты должен отдыхать. Сейчас. Пойдём домой. Я буду искать, а ты... ты попробуешь уснуть. Чан мог только слабо кивнуть. Он был слишком истощён, чтобы сопротивляться. Сынмин помог ему собрать вещи, его прикосновения были мягкими, заботливыми, и каждое из них отзывалось в Чане новой волной отчаяния. Он чувствовал себя живым мертвецом, идущим рядом с ангелом, который не догадывался, что является причиной его гибели. Когда они вышли из здания компании, вечерний воздух был холодным, но Чан чувствовал лишь внутренний озноб. Город сиял огнями, жизнь била ключом, но для него она меркла, окутанная алыми тенями. Он посмотрел на Сынмина, идущего рядом. Младший уже снова уткнулся в телефон, сосредоточенно листая страницы. Он был так искренен в своём желании помочь, так невинен в своей незнании. И Чан понимал, что каждый день, когда Сынмин будет искать способ его спасти, а он, Чан, будет молчать о настоящей причине, лишь ускорит его конец. Как долго я смогу лгать ему? Как долго моё тело сможет это выдерживать? Эти вопросы были без ответа, растворяясь в холодном воздухе, как его последние, хрупкие надежды. *** Чан проснулся резко. Ещё не рассвело, сквозь плотные шторы пробивался лишь серый, предутренний свет, но из кухни доносились странные звуки. Тихое позвякивание посуды, невнятный шепот, приглушенный смех. Обычно в это время квартира была погружена в глубокую, предрассветную тишину. Он прислушался, и сердце неприятно сжалось. Неужели это Сынмин? Что он там делает? Он тихо встал с кровати. Босыми ногами Чан ступил на холодный пол и осторожно вышел в коридор. На кухне горел свет, и картина, открывшаяся его глазам, была настолько необычной, что он замер на пороге. Сынмин, с растрепанными волосами и в одной футболке, суетился у плиты, сосредоточенно помешивая что-то в сковороде. Рядом с ним, полусонный и взъерошенный, стоял Чонин, неохотно нарезая фрукты. Оба выглядели так, будто их подняли в самый неподходящий момент, но при этом на их лицах играли легкие улыбки. — Что здесь происходит? — голос Чана прозвучал хрипловато от сна и удивления. Он не мог скрыть своего изумления. Время на настенных часах показывало всего лишь пять утра. Сынмин вздрогнул, чуть не выронив лопатку, и обернулся. Его глаза мгновенно потеплели, а на щеках проступил легкий румянец. — О! Хён, ты уже проснулся! Мы просто... решили приготовить тебе завтрак! Чтобы поднять настроение. Чонин, зевая, добавил с напускной обидой в голосе, но с искрой веселья в глазах: — Ага, Чан-хён, можешь себе представить? Сынмин-хён разбудил меня в такую рань, пригрозив, что если я не проснусь и не помогу ему, он жестоко со мной расправится! Видимо, кто-то очень сильно любит тебя, хён, раз способен на такое в пять утра. Сынмин смущенно толкнул Чонина локтем в бок, но его улыбка стала только шире. Чан почувствовал, как что-то тёплое разливается у него в груди, отталкивая на время холодный страх. Эти слова, этот утренний шум и суета, эта забота – всё это было таким простым, таким нормальным, что на мгновение он почти забыл о своей болезни. Ему хотелось верить, что всё будет хорошо. — Вы... вы правда не должны были так напрягаться, — пробормотал Чан, подойдя к столу. На нём уже стояли свежие фрукты, хлопья и тосты. Запах яичницы, которую готовил Сынмин, наполнял кухню. Это было так трогательно, так искренне, что у него защипало в глазах. Завтрак прошёл в непринужденной атмосфере. Сынмин постоянно подкладывал ему еду, следил, чтобы Чан всё съел, а Чонин продолжал подшучивать, разряжая обстановку. Впервые за долгое время Чан почувствовал себя почти спокойно. Он почти убедил себя, что страшная правда о ханахаки была лишь дурным сном. Он ел, смеялся вместе с ними, и на лице Сынмина сияла та самая, теплая, искренняя улыбка, которая всегда была для Чана солнцем. На тренировку в студию Чан приехал совсем в другом настроении. Он чувствовал себя куда лучше, чем вчера. Утренний завтрак, забота Сынмина – всё это словно дало ему временную передышку. Он был собран, энергичен, полностью поглощён работой над новой хореографией. Болезнь словно отступила, спряталась где-то глубоко внутри, не смея проявиться. Он смеялся над шутками Хана, обсуждал с Чанбином новые биты, помогал Хёнджину отточить сложное движение. Сынмин же, как и обещал, не упоминал вчерашнего инцидента и ничем не выдавал своих тайных поисков, но Чан иногда ловил на себе его внимательные, обеспокоенные взгляды, которые Сынмин тут же отводил, если их глаза встречались. Это была молчаливая проверка, напоминание о том, что всё не так просто. Они отрабатывали особенно сложный, агрессивный фрагмент танца. Музыка была громкой, движения резкими и отрывистыми. Чанбин, закончив свою часть, тяжело дышал, опираясь на колени. — Фух! Ну и задали вы мне жару! Думал, умру сейчас, — выдохнул он, выпрямляясь.— Это ещё что, — усмехнулся Хан, вытирая пот со лба. — Вспомните, сколько раз Чан-хён доводил нас до слёз на ранних этапах! Когда мы думали, что всё, конец! Минхо фыркнул. — Да, помню, как Сынминни чуть ли не плакал из-за одного движения, а Чан-хён его гонял и гонял, пока не получилось идеально. Наша принцесса тогда совсем расстроилась. Все рассмеялись, вспоминая старые времена. Но Чан замер. Эти слова, сказанные в шутку, ударили его сильнее любого физического толчка. "Сынминни чуть ли не плакал из-за одного движения... а Чан-хён его гонял и гонял". Истинный смысл его болезни вновь ударил с невероятной силой. Он довёл Сынмина до слёз. Сынмин плакал из-за него. Это было не просто разочарование от усталости, как он пытался убедить себя. Это было реальное огорчение, которое он причинил. И в тот момент, возможно, тогда, его собственное сердце дало трещину. Внезапно в груди Чана вспыхнула жгучая боль, а лёгкие сжались, словно их сдавили невидимые тиски. Воздух превратился в нечто тяжёлое и горячее. Он почувствовал знакомое першение в горле, на этот раз гораздо сильнее. Чан судорожно кашлянул, пытаясь сдержать рвущийся наружу ужас. Он отвернулся, хватаясь за край стола, но тело дрогнуло, выдавая его состояние. Шум в студии стих. Все взгляды обратились к нему. — Хён? Что с тобой? — первым отреагировал обеспокоенный голос Феликса. Но Сынмин был быстрее. Он рванулся к Чану, сел рядом с ним на пол. Его лицо было бледным, глаза полны тревоги. Он тут же схватил руку Чана, которая дрожала, и крепко сжал её. Его большой палец начал осторожно, успокаивающе поглаживать тыльную сторону ладони лидера. — Хён, — прошептал Сынмин, его голос был тихим, но в нём слышалась непоколебимая решимость. — Просто дыши. Я здесь. Чан, стиснув зубы, попытался сделать глубокий вдох. Он чувствовал, как новый лепесток, уже не один, а целый бутон, рвётся на свободу. Ему было невыносимо стыдно и страшно. Он не хотел, чтобы Сынмин видел это, не хотел, чтобы он снова переживал из-за него. Но прикосновения Сынмина, его тепло, его спокойный, уверенный тон — всё это было якорем в бушующем океане боли. Чан зажмурился, пытаясь сдержать кашель, но было бесполезно. Его тело, предавая его, отказывалось повиноваться. Сынмин, заметив начинающийся приступ и полный ужас в глазах Чана, действовал молниеносно. Он мгновенно осознал, что остальные мемберы уже смотрят, и у них появятся вопросы. — Хён, тебе плохо? Пойдём! — голос Сынмина был низким, почти приказным, но в нём слышалась скрытая паника. Он схватил Чана за локоть, почти поднимая его силой, и потащил прочь от внимательных взглядов. Минхо, первым заметивший что-то неладное, окликнул их: — Эй, вы куда? Что с Чаном? — Всё в порядке! Ему просто стало плохо! Мы скоро вернёмся! — быстро бросил Сынмин, не замедляя шага. Его хватка на локте Чана была сильной, уверенной. Он буквально тащил старшего за собой, пока Чан кашлял, пытаясь подавить рвущиеся наружу цветы. Сынмин отвёл Чана в дальний, редко используемый склад при студии, который всегда был заперт и служил убежищем для тех, кому нужно было спрятаться от всех. Он быстро открыл замок и втолкнул Чана внутрь, закрыв дверь за ними. Как только дверь захлопнулась, Чан рухнул на колени, его тело сотрясалось от кашля. На пол перед ним упали три алых лепестка, мокрые от крови. За ними последовал маленький, ещё не до конца распустившийся бутон. Чан тяжело дышал, хватая ртом воздух, который казался жгучим ядом. Сынмин тоже опустился на колени рядом с ним, его лицо было мертвенно-бледным. Он видел эти лепестки. Их стало больше. Бутон. Это было гораздо серьезнее, чем один лепесток. — Хён... — голос Сынмина дрожал. Он протянул руку и осторожно прикоснулся к плечу Чана. — Ты... ты в порядке? Чан резко отдернул руку, его глаза сверкнули от боли и раздражения. — Какое "в порядке"?! Что ты наделал?! Теперь... теперь они что-то заподозрят! Надо было меня оставить! — Нет! — голос Сынмина прозвучал на удивление твердо. — Я не мог тебя там оставить! Они бы всё увидели. Ты же сам сказал что не хочешь чтобы они знали! Я не мог позволить им видеть, как ты... как ты умираешь! — он сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. — Я читал про лечение. Когда вернулся вчера. Чан вскинул голову, его взгляд затуманился надеждой, смешанной с отчаянием. Ему было стыдно за свою реакцию перед Сынмином. Он слишком сильно запаниковал. — Лечение? Какое лечение? Сынмин отвел взгляд, его голос стал тише. — Есть два варианта. Первый... это влюбить того человека в тебя. Тогда болезнь отступит. Второй... это операция. Но тогда... — он замялся, явно не желая произносить это вслух. — Тогда ты забудешь все чувства к этому человеку. Ты ничего не будешь чувствовать к нему. Никогда. Последние слова повисли в воздухе тяжёлым, невидимым грузом. Лицо Чана исказилось от ужаса. Он, конечно, уже знал обо всём этом, но не мог даже думать о операции. — Нет. — Его голос был тверд, полон категорического отказа. — Нет, я не сделаю этого. Никогда. Он поднял глаза на Сынмина, и в них читалась такая боль, такая отчаянная преданность, что Сынмин невольно вздрогнул. — Этот человек... он мне слишком дорог. Слишком. Я не смогу жить, зная, что забыл его. Мне будет больно дышать, даже если легкие будут в порядке. Это... это было бы хуже смерти. Сынмин смотрел на Чана, его сердце разрывалось. Впервые он видел лидера таким уязвимым, таким сломленным. — Хён... — тихо начал Сынмин, осторожно, словно боясь спугнуть, — кто это? Ты можешь мне сказать? Если мы знаем, кто это, может быть, мы... Чан резко отвернулся, пряча лицо в ладонях. — Нет. Не спрашивай. Я... я не могу. — Но почему? — настаивал Сынмин, его голос был настойчивым, но не агрессивным, скорее умоляющим. — Если я знаю, я смогу помочь! Может быть, я смогу что-то придумать! Может быть, есть какой-то способ... Чан лишь сильнее сжал ладони, его плечи дрожали. — Не могу. Это... это слишком сложно. — Сложно для кого, хён? Для тебя? Или для этого человека? — Сынмин пододвинулся ближе, его голос стал мягче, интимнее, словно он говорил с самым близким и родным человеком. — Если ты не скажешь, как я смогу помочь? Я же вижу, как тебе плохо. Мне больно видеть тебя таким. Мой любимый хён. Пожалуйста, не отталкивай меня. Скажи мне правду. Эти слова Сынмина, произнесенные с такой искренней болью и любовью, пробили стену, которую Чан так тщательно возводил. Мой любимый хён. Это было как удар под дых. Он медленно опустил руки, поднимая покрасневшие глаза на младшего. — Он... — голос Чана был едва слышен, как шепот ветра. — Он очень добрый. Всегда старается помочь другим, даже если ему самому тяжело. Он улыбается так, что весь мир вокруг будто становится ярче. Его смех... это самая прекрасная музыка, которую я когда-либо слышал. Он сильный. Он всегда стремится к совершенству, но при этом никогда не бывает высокомерным. Он так много значит для меня. Каждый раз, когда я смотрю на него, моё сердце... оно сжимается от какой-то необъяснимой тоски и одновременно такой глубокой, всепоглощающей нежности. Я всегда старался быть рядом, поддерживать его, но... я никогда не смел сказать ему, что чувствую на самом деле. Я боялся разрушить всё. Я боялся его потерять. Сынмин слушал, не перебивая. Его глаза были прикованы к Чану, впитывая каждое слово, каждую эмоцию. Он чувствовал, как сжимается его собственное сердце, слушая эту исповедь о неразделённой любви. Боль Чана была почти физически ощутима. — Он... — продолжил Чан, и в его голосе появилась нотка грусти, которая резала слух. — Он такой чистый. Такой искренний. И я... я не достоин его. Он заслуживает кого-то лучше. Кого-то, кто не будет болеть от любви к нему. Кого-то, кто не будет обузой. Я просто... просто хотел быть рядом. Даже если это означает, что я буду умирать. Он стоит каждой моей минуты, каждого вздоха. Он стоит этого. Чан замолчал, его взгляд был устремлен в пустоту, словно он видел перед собой образ этого самого "он", ради которого готов был умереть. Сынмин же сидел, обняв колени, и слушал. Он ощущал эту невероятную, жертвенную любовь Чана. И он понимал: этот "кто-то" был причиной самой страшной боли его хёна. Сынмин чувствовал нарастающую ярость на этого неизвестного человека, который не смог ответить Чану взаимностью, обрекая его на такие страдания. — Мы не дадим тебе умереть, хён, — сказал Сынмин, его голос был полон стальной решимости, хотя глаза были влажными. — Мы найдем этого человека. И мы заставим его понять, как сильно тебя любят. Мы заставим его увидеть то, что вижу я. Последние слова Сынмина эхом отдавались в маленьком складе. Чан поднял взгляд на младшего, и в его глазах, полных боли и отчаяния, мелькнуло что-то еще более горькое. Как же Сынмин мог заставить увидеть "его", если "он" был прямо перед ним, полный решимости спасти, не догадываясь, что сам является и спасителем, и палачом?