Тот, кто видит

      Фотография, инициалы, подпись несмелой рукой. На меня с выцветшей фотографии смотрит девушка лет девятнадцати: низкорослая, с плотной челкой темно-русого цвета, с широко посаженными глазами и круглым лицом, на котором примостились маленькие, почти крошечные губки и широкий небольшой нос, обсыпанный крупными веснушками. Это была я, Полина Артемьева, матрос санитарной службы из Севастополя, из сорок первого, верная дочь Советского Союза, которая и думать не думала, что когда-то придется предать свою Родину и распять себя на нацистском флаге. Предать потому что кроме слабости не остается ровным счетом ничего, предать потому что безволие и податливость уже давно скормили волкам страха всю меня: русскую, смелую, отчаянную, помогающую. На кону стояла огромная любовь в капитану третьего ранга, Александру Осипенко, работа в госпитале санитаркой, но все это стерлось под податливой и грязной верой в то, что меня уже не изменить. Я спасла немочку гауптмана, хрупкую девочку с болезнью, от которой ей некуда было деться. Я выполнила это задание немецкого ефрейтора Игнаца Нойманна: привела русского врача Александра в фашистское логово, чтобы спасти юную жизнь. Игнац, который держал меня в заключении и пытках своей страшной, злобной волей и помолвкой, не остановится. Теперь я чувствую точно: то, что грядет впереди окончательно разрушит меня. Мне предстоит выполнить что-то более страшное чтобы вернуться в Рейх с чистой совестью, доказав что мне можно доверять, а любовь к русскому офицеру только блажь и больше ничего. Мой путь начался с хлесткого удара самообмана. Конечно, мне было не все равно, но пути назад не было.       Игнац сидел напротив меня и источал какое-то дерзкое внимание. Стены госпиталя заливает закатное солнце, а для нас это только начало. В тишине слышно только отдаленное стенание немецких солдат: то отрешенное, то больное, то ужасающее. Эти звуки без остановки ползут по стенам, впечатляя и пугая. Теперь эта реальность стала для меня единственной, и куда она могла завести, не было известно никому. Возможно, одному Нойманну, потому что он решает за меня, а теперь за нас обоих. Русский врач, Александр Осипенко, был своевременно доставлен в расположение госпиталя. Его судьба мне была неизвестна, но сил переживать за других у меня не оставалось. Поэтому проходя мимо Саши, замученного и отрешенного, я лишь изредко поглядывала на него, ежась всем телом. Когда-то я проиграла своей любви к нему. Он был добром, к которому я примкнула и решила следовать за ним. Я была настоящей тогда, в его руках, близкой к себе как никогда. Но подделка дешевле и скупают ее охотнее, поэтому Игнац оказался сильнее. Обратной дороги у меня не было. Оказавшие сопротивление русские, в том числе и Ленка Кареева, были расстреляны. Одним махом: холодно и безоговорочно. — Сомнения выше меня. Когда же эти мелкие мысленные неурядицы больше не будут тревожить? Сколько бы я не давал тебе шансов, ты оправдала их все. Справилась, не слишком хорошо, но… это как-то так по-человечески… Ничто человеческое нам не чуждо, так, Паулин Нойманн? Я знала, что он никогда не опустится до такой вопиющей низости, как похвала. Он слишком самонадеян и горд, чтобы источать эти флюиды доверия. Видя как меня пленит его признание, он только больше расплывается в улыбке и не дает подступиться к себе слишком быстро. С таким же злобным обаянием он продолжал приближаться ко мне, а оставаясь далеким. С каждым разом его все больше хочется разгадать, но Игнац слишком юркий и неразрешимый, поэтому я остаюсь позади и медлю. Даже думать не могу, что на него у меня есть планы. — А паспорт немецкий? Мы же с тобой по уговору работаем. Или ты забыл? Игнац прыснул со смеху и покачал головой, отчего его блондинистые, ровно уложенные волосы заблестели под лучами солнца. — Ты не перестаешь меня удивлять, Паулин. Как у вас говорят: «Куй железо пока горячо?» И ты туда же, ищешь себе равный твоему сложному заданию исход и награду. Падать ниже уже некуда, а ты умудряешься. Алчность — не самая хорошая черта для таких хорошеньких девочек. — Помолчал бы ты про пороки, — не смотря ему в глаза, я подошла к окну, испещренному серыми мутными следами от дождя. — А голос у тебя стал увереннее. Пленных так не учат общаться со своими покровителями. Вывернуть ситуацию в свою пользу, Паулин, будет слишком рискованной игрой. Будоражащие душевные терзания в последнее время меня не прельщали, потому что проигравшим назад дороги нет. Держаться чужих, чтобы свои не убили — лучше стратегии не придумаешь. Этот человек питался моим отречением, с каждым разом становясь все жаднее, подготавливая меня для чего-то особенного. Я ничего не чувствую, но это подходит мне. Если ничего не чувствую, то могу выбирать, как будто только что родилась, абсолютно чистый лист. Быть сегодня преданной русской или немкой с широкими жестами? — Да что ты со мной церемонишься, не знаешь на какой кобыле подъехать! По-моему, ты сдаешь свои позиции, герр Нойманн. Игра с пробоиной — это дело гиблое. Пленные быстро учатся, если за каждый промах к твоему горлу нож или к сердцу пуля. Игнац немного помялся, потер между собой ладони. Он знал, что мне довелось попробовать плен со всех сторон и теперь я готова ко всему: могла и высказываться, и нервничать, и показать себя. Он знал, что мы в одной лодке — такие ненавидящие, отчужденные, страшные, но пытающиеся действовать сообща. Это развязывало ему руки в отношении меня, а я все больше пропадала, прекращая слышать себя. — Вот как это у нас теперь называется: опытный пленник. Считаешь, что заслужила моё доверие? Я хмыкнула и повела плечом равнодушно: — Наверное, тебе лучше знать. А так твое доверие — монета разменная: хочешь — пользуйся и живи, хочешь — умирай. Я тебе так-то уже ничего и не должна. — Как ты разбрасываешься словами, mein Gott! Задание выполнила, значит хочешь выжить. Дальше только то, что называют последним шагом в праведность: значит, будешь продолжать идти вслед за мной. Приятно знать, что даже у таких, как ты, есть цена. Игнац, сидевший прямо на краю письменного стола, медленно опустил ноги на пол и проследовал ко мне. Столько наглости в каждом его движении, столько непогрешимости и ядовитой самонадеянности, что можно было напитать этим всех безумцев мира… Он пользуется своими достоинствами и прячет пороки, а я у него на виду — игрушка, которой он в очередной раз поиграется и бросит на произвол судьбы. Всего лишь сломанный механизм без права на восстановление, который искрит и сразу гаснет. На самом деле, Нойманн необыкновенно прост: утром — отчёт, днем — молчание, вечером — приказы, а ночь пустая. Он называет меня «mein schönes Werkzeug». Я улыбаюсь — сквозь зубы, болезненно, — зная, что улыбка не всегда означает радость. Это просто притворство, похожее на догонялки со смертью. Было ли это когда-то предательством или просто сделкой? Может, я никогда и не была той, за кого себя принимала, но Игнац не заставлял. Он никогда не превращал мое предательство в нечто простое и понятное. Это было давление изнутри, легкое, но поступательное, которому нельзя противостоять. Все было так, как я хотела, но с чужого повеления. Все шло своим чередом и казалось не противоречащим правилам, а стоило лишь приглядеться — оказывалось, Нойманн просто создавал условия. Я сама переступила. Сама сняла с себя всё: имя, честь, сомнение. Теперь я в его распоряжении и конечно не в каком-нибудь интимном смысле. Скорее, как инструмент — чистый, отшлифованный, бесстрастный. Иногда я думаю о тех, кого оставила. Но все это трогает меня все меньше, потому что это как смотреть старую фотографию: лица есть, а жизни нет. Нахождение его рядом со мной вызывало противоречивые чувства, но я все так же, как и зимой сорок первого, держалась прямо. Я знала, что Игнац любит ходить по лезвию и иногда позволяет мне быть на шаг впереди, чтобы наблюдать, как я буду метаться в этой внезапной клетке. Садистские наклонности — держать на волоске от смерти и отпускать. Все это он. — Непокорная и упорная, даже когда дрожишь. Это почти вызывает… уважение. Считай, эти слова для тебя как благодарность за верность. — Нойманн сзади согрел мое ухо своим дыханием, в надежде, что этим ослабит мой контроль. — Не притворяйся. Ты меня ненавидишь, — выбралась я из его западни и отошла на безопасное расстояние. Я не стану принимать эту навязанную доброту. Никаких уступок, чтобы не оступиться. Он заметил, что я не приняла его жест и отвесил едко: — Ненавижу, но с этим, оказывается, можно неплохо существовать. Поэтому я ничего не потерял, даже тебя, которая остается рядом, слыша это откровение. Такой кукле, как ты уже более чем все равно, потому что безликие на безликое. — Я думала, ты убьешь меня после задания. — Если думала, значит в голову не выстрелили и мозги все-таки сохранились. А про убийство, так никогда не поздно прикончить тебя различными способами, моя фрау Паулин. Внезапно в коридоре мелькнул невысокий человек, беспорядочно размахивавший письмом. Он отвлек нас от взаимных оскорблений и осторожно оглянулся по сторонам, вытянув вперед свою белую, как молоко, шею. Он был, по всей видимости, не знаком с нынешними краями. В руках незнакомец держал аккуратно свернутый конверт с печатью РСХА. — Ersatzunteroffizier Ignaz Neumann? — коротко бросил он, взглянув на Игнаца. Игнац кивнул, медленно подходя к посыльному. Ему не понравилось, как тот назвал его фамилию — слишком чётко, как будто разрезал кожу. Игнац взглянул на него настороженно, с некоторым раздражением. Кому нужен был этот светловолосый хулиган, который творит невесть что с молодыми русскими девочками в опьяняюще ранней весне? Без лишних слов молодой человек протянул конверт и отчеканил: — Aus Berlin. Von Karl Neumann. IV-B4. Он с дежурным видом протянул письмо, кивнул головой и его взгляд на мгновение скользнул по мне. Игнац нехотя взял конверт и исподлобья взглянул на почтальона. — Sonst noch etwas? — Nein, nur das. — молоденький парень слегка подскочил на своих тоненьких ножках, кивнул на прощание и вскинул правую руку в знакомом жесте. Игнац остался стоять, неестественно выпрямившийся. Он осторожно, точно ящик со взрывчаткой, вскрыл запечатанный край. Сама я Карла не знала, только как-то видела его, когда еще не познакомилась с этим адским душегубом под именем Игнац. Запомнить его точно после немецких избиений и козней мне не довелось, но сам Нойманн его побаивался и одновременно крепко с ним дружил. Это было что-то вроде покровительства над бестолковым парнишкой, который еще долго будет выбирать свой путь. Это было как пожурить за хулиганство и потрепать по голове большой ладонью своего младшего и непутевого братца. Известно, что Карл был старше Игнаца. Строчки наверняка были сухими, словно набранными на печатной машинке, но я заметила, что почерк был от руки. Угловатый и маленький.       Du bist einem besonderen medizinischen Transport zugeteilt. Eine Dolmetscherin wird eintreffen. Die Unterlagen stehen unter der Aufsicht einer Gruppe, die mit Archiven ehemaliger NKWD-Einrichtungen verbunden ist. Anweisungen werden nicht diskutiert. Der Auftrag lautet: einführen, übergeben, verschwinden. Man teilte mir mit, dass du noch atmest. Es freut mich, falls das stimmt. Karl. Игнац перечитал письмо трижды, переворачивая листок, вглядываясь в строки под разными углами. Он лишь хлопал ресницами, совершенно сбитый с толку. Подступиться к нему я не решилась. Стояла возле стола, опершись на него руками сзади и стараясь не двигаться. Игнац сейчас был уязвим, потому что никак не мог ничего разобрать и пытался соорудить в голове логическую цепочку. Я уловила, как меняется при этом его выражение лица. В письме не было угроз, но каждая строка звучала как приговор, скорее всего, для нас обоих. Нойманн скомкал письмо и прошипел какие-то ругательства. Его взгляд метал молнии, и часть их была намеренно направлена в меня. Он надеялся посмотреть, как эта острота меня ранит. Видя, что его колкости не достигают цели, Игнац злобно усмехнулся, потирая лицо руками. Вся его поза и злобная усмешка показывали, что это было невовремя, но и кстати. Также парадоксально, как и эти грубые люди, колеблющиеся от победы германского величия до смерти. Из этого можно было даже что-то выбить. Наверное, только меня с моих хилых позиций. Губы Игнаца сами сложились в кривую, вымученную усмешку. Он снова будет для меня монстром, снова не даст мне покоя: — Ну вот ты и возвращаешься, русская девочка, — пробормотал он. — Думала, сбежала? А мы только начали. С тобой, над тобой, против тебя. Я прошла сложный путь через плен и предательство, но встретив Костиныча я вспомнила, кто я есть. Я могла выбирать среди этих светлых чувств: добро, свет, любовь, веру и надежду.       Сейчас я выбираю тьму. Сначала как червоточинку, потом как ноющий нерв, потом как падение и окончательную гибель. Если Александр и Лена помогли мне соединиться с добром, то кто поможет соединиться со злом? Где этот второй герой, неминуемый и страшный?