Тот, кто видит

      Самый главный девиз нашей истории — это загадка. Сколько было тайн в этом мире, а рядом с Игнацем их всегда на одну больше. Между нами повисла пауза: зловещая, беспокойная и мутная. Игнац был поглощен поиском разгадки, потому что положенная «медицинская миссия» была не самой простой задачей. Когда был авианалет русских, временное немецкое медицинское учреждение в лесах было разгромлено. Я помню это так же ярко, как и свое отправление на не последнее, но безумно трудное задание.       Теперь мы были в Бахчисарае, примерно в тридцати километрах от Инкермана. Это был стационарный военный госпиталь во взятом под немецкий контроль месте. Его разместили в переоборудованном крыле старого монастыря, стены которого до сих пор хранят запах воска, сырости и молитв, которым уже никто не внемлет. Люди, лежащие здесь, глухи к ним, потому что больны душой. Глубоко и бесповоротно. В высоких потолках эхо шагов теряется, словно тени мёртвых, которых здесь только прибавляется. Всегда полутемное пространство монастыря свидетельствовало о том, что свету в любой ипостаси здесь делать нечего. Лишь иногда сюда проникает одинокий луч сквозь узкие окна с замерзшими стёклами. Электричество подают нестабильно — лампы мигают желтым светом, качаются, бросая на пол вытянутые, болезненные тени. От этого места все болит и скрежещет внутри, но чем больше ты тут, с этим всем бок о бок, тем больше сживаешься с окружающим. И это страшно. Это — начало конца, когда больше не пугает то, что раньше было ужасающим. Стены выкрашены в глухой серо-зелёный, который должен успокаивать, но вызывает ощущение удушья. Воздух пропитан запахом хлорки, дешёвого мыла, медикаментов и слабым привкусом гниющей плоти. Где-то постоянно слышится звук капель — то ли кто-то плачет рядом, то ли льется из флакона лекарство, то ли утекает моя жизнь по капле. Раз. Два. По коридорам катят носилки немецкие медсестры. Они с удовольствием занимались бы чем-нибудь повеселее. Но здесь — лишь бесполезное лечение тех, кому уже не помочь. Выхода не было. На простынях — люди, ставшие тенью самих себя: кто-то бредит, кто-то стонет, кто-то молчит с открытыми глазами. Слышны приглушённые немецкие команды и шаги, бесконечные шаги. Палаты были узкими и тесными, а койки стояли впритык. Иногда одна санитарка вела сразу двоих: живого и умирающего. Всё здесь: металлические ведра, бинты, запачканные марлевые повязки — хранило следы страдания. Я работаю здесь старшей медсестрой после выполнения задания. С каждый днем я все больше растворяюсь в этих стенах. Мои глаза по-прежнему живые, но холодные. Здесь не сочувствуют, здесь делают, что должны. В моем шкафчике какие-то сухие таблетки, давно просроченные, записка от Игнаца с какими-то ругательствами и зеркальце, в которое я почти не смотрю. Мне некогда. Да и душа не просит — она уже забылась, как забылась и ленинградская Полина Артемьева. Лучше жить так, не видя себя новую, ужасную, терпящую. Чтобы не броситься назад. Немцы следят за дисциплиной. У каждой смерти есть протокол. У каждого стона — отчёт. А у Игнаца каждое мое действие на незаметном счетчике: допустим, в день 400 движений. Если будет 401, тогда как говорит Нойманн: «Будем резать тебя, как сидорову козу!»       До Севастополя еще не добрались, в марте 1942 шли позиционные бои. Оккупация быстро обескровила Бахчисарай, поглотила его многовековую историю, словно ее и не было. Город затаился, интеллигенцию — подавили. По опыту западноевропейской оккупации, вводили ночной комендантский час, обычно с 22:00 до 05:00, чтобы ограничить перемещения и предотвратить саботаж. Вдоль тропинок стояли таблички на немецком и русском с предупреждением: «Приказ №… главного командования SS». Город казался пустынным. Но из-за закрытых дверей доносился гул разговоров на татарском и немецком. Высокопоставленные офицеры встречались в публичных домах, а SD и полиция регулярно устраивали облавы на «подозрительных». Здесь властвовала печально известная Einsatzgruppe D. Они изучили человеческий страх во всех его проявлениях. Люди под их гнетом превращались в безликие тени. Их сознание ломали. На площадях шли показательные казни. Особенно евреев, крымских татар, коммунистов. Для массовых убийств использовали леса и овраги на окраинах. Немцы применяли и пули, и газвагены. Умерщвление стало для них формой искусства. В городе установилась своя власть — «мусульманские комитеты» на коротком поводке у военных. Их система отбора была темной. Поэтому и люди там были жестокие, недоверчивые. Некоторые дома стояли пустые. Остывшие. Слепые. Их жителей выслали, уморили голодом, отправили в лагеря. Русские, как и прочие непривилегированные, выживали в прислуживании оккупантам. Те, кто отказывался, зачастую вызывали у немецких групп и полиции резкую агрессию. Но иногда душегубы оставляли все как есть: за неповиновение люди просто не получали еды и вынуждены были умирать от голода и болезней. Я слышала от Игнаца о политике «Hunger Plan», когда у простых жителей отнимали еду, а немецкие части получали всё в первую очередь. Это было как-то… холодно, но в их духе. Если и выживать в войне, то только таким образом. Я не была ни за, ни против. Я была помолвлена с Игнацем, и человеческие казни вызывали во мне лишь равнодушие. Это было частью утра, дня, вечера и даже ночи, а попросту частью жизни. Игнац не был в составе Einsatzgruppe и не состоял в ужасающем SD, но регулярно, как солдат Вермахта, принимал участие в расстрелах и ощущал, с его слов, «сводящую от приятности щекотку в ногах».

Будто что-то во мне сгорает и перерождается снова, высвобождая энергию, — и я становлюсь собой.

Нойманн, как ефрейтор, занимался сопровождением немецкого транспорта и охраной некоторых объектов в городе. При этом он продолжал с удовольствием делать свою излюбленную работу: вербовать и сопровождать пленных. Он никогда не рассказывал мне о том, чем именно он занимается, а за мое любопытство (как-то я нашла его личный дневник), я получила выкручивающий щипок за нос — а после и розги за умышленное использование секретной немецкой информации. Нойманн не любил церемониться. А промедление с возмездием значило, что он попросту в хорошем настроении — а настроение его менялось как ветер. Он всегда мечтал о должности при своем брате, но Карл был слишком встревожен его молодостью и ветренностью, поэтому Нойманн был здесь. Может быть, поэтому он так яростно ненавидел меня?       За окном буйствовала гроза. Трясла здание и кидалась вспышками молний в окна. Я стояла в приемном отделении, измотанная и ожидавшая, когда этот день закончится. Внезапно в двери показался Игнац, взъерошенный и мокрый. Он прошлепал вперед, смотря на меня пристально, роняя капли на поступивших сегодня раненных, которых еще не успели осмотреть. — Тебе сюда нельзя. Ты не видишь, что тут больные? — нервно засуетилась я, попятившись от мокрого злодея. Нойманну такое приветствие не понравилось. Он заметил меня в чистой форме и притянул к себе, пропитывая холодной дождевой сыростью. — Что за тон, Паулин? Ты снова хочешь меня опередить и получить свою дозу победных розг? Игнац был совсем не дурным, очень симпатичным: имел высокий рост, был спортивного телосложения, голубоглазый блондин, почти из сказки, у которой плохой конец. Единственное, что его портило, это безобразная щель между передними зубами. Когда Игнац улыбался, он напоминал столь неприятную личность как Йозеф Менгеле. Игнац, к слову, им восхищался. Тот измывался над телами несчастных заключенных, а Нойманн — над моей душой. Мы были помолвлены, но никакой близости нам не было положено. Так решил сам Нойманн, который никогда не подпускал меня к себе и всегда бил по рукам, когда мне доводилось как-то неоднозначно его коснуться. Разумеется, никаких чувств он не пробуждал в моей душе. Нойманн был скорее символом, чем чем-то живым.       Я отпрянула от Игнаца и поморщилась с раздражением. День выдался тяжелым, на мне, как на старшей медсестре, много задач, а Нойманн только издевается, потому что ему нет дела до моей усталости. — Я их получала ровно столько раз, что для меня уже это вряд ли победа, Игнац. Нойманн присел на стул и хитро на меня посмотрел. — Он здесь. В этом корпусе. Удивительно, он всё ещё верит, что ты не продалась. Забавно, правда? Я бросила через плечо, нарочито громко загремев инструментами: — Кто в этом корпусе? — Александр Осипенко. Сашка твой. Пока не прибили — разузнай у него про документы для нашего задания и снова будешь победительницей. Обещаю. — По-моему, ты не читал мне письмо своего брата. Откуда я могу знать, что там за документы? Игнац весело фыркнул и повернул голову в сторону, нервно посмеявшись. Его так умиляла моя наивность, что он был готов простить мне все или хотя бы половину. — Спрашивай, зачем он их послал в Берлин, советская бестолочь! Разве непонятно?! Что в этих документах, почему они оказались у него. Иначе натравим на тебя зверя покрупнее. Оскорбленная в который раз, я держалась стойко. Сегодня моя задача не только выжить. Нужно было не сойти с ума от вида Александра. Он — все, что было у меня до этих страшных унижений, немецкого военно-лечебного быта и страха. Капитан — моя прошлая надежда и глоток воздуха. Но он уже не будет таким ни сейчас, ни сегодня, ни через месяц, ни через год. Это то, чему я уже не принадлежала. Я шагнула на улицу в сильный дождь, чтобы пересечь двор лазарета и отправиться к Александру. Сердце колотилось, но не от страха. Скорее, от того, что поднималось изнутри, как рвущийся воздух из груди. Я не знала, чем дышать — воспоминаниями или ложью. И не должна была ни в коем случае найти что-то личное и дорогое сердцу в Александре. Я любила его за этот мирный, уютный свет и за то, как он нес его среди самой гулкой и темной ночи. Я любила его всего и без остатка, такого сильного, настоящего и моего. Теперь я и он — всего лишь заложники войны, поэтому чувства постепенно и безжалостно ломались. Они выцветали и уходили в никуда: далеко-далеко, где никогда не было ни войны, ни больного на голову человечества. Дождь беспощадно колотил по мне крупными холодными каплями, поэтому, открыв деревянную дверь помещения, я долго переводила дух. Влага пропитала костюм и тот неприятно прилип к телу, нагреваясь от его тепла. Я стояла у койки Александра, как на краю чужой жизни. Он лежал с закрытыми глазами, губы побелели от боли и напряжения. Это лицо было по-прежнему таким знакомым: вытянутое, спокойное, честное. Его мирное дыхание... Как будто всё ещё можно что-то сказать, повернуть, исправить. Капитан очнулся. Он не сразу понял кто перед ним, и, поморгав пару раз, прошептал: — Товарищ Артемьева? Думал, вас уже нет в живых. Плен, как говорится, всегда игра с огнем. — он тяжело привстал, опершись тощей ладонью о край тесной койки. — Я с особым заданием из Берлина. — бесстрастно проговорила я, прижавшись к стенке. В груди у меня началась самая настоящая мясорубка. Осипенко тяжело смотрел на меня, пытаясь сосредоточиться, но то и дело мучительно сглатывал слюну, не в силах долго держаться. Он был очень слаб и почти что отрешен от внешнего мира в своей тюремной клетке, но я внезапно ощутила как в нем затеплилась жизнь и воля. Он немного улыбнулся с горечью: — Какая ты теперь важная, из самого Берлина задания получаешь. Нравится тебе, да? Моя мышка, в какое же ты дерьмо вступила… Я сделал то, что должен был, а ты? — С моих ботинок свое дерьмо сама смою. Я делаю тоже самое, только по-другому. Меня интересуют документы, отправленные в Берлин. Александр ответил не сразу, сгорбился и поник. Мы долго сидели в мучительной, колючей тишине, с опущенными виновато головами; мы не могли понять, как из двух влюбленных, бывших некогда единым целым, мы превратились мы превратились в разбитые горем осколки. Нас отбросило друг от друга резко. Все, что мы теперь могли — молча страдать над тем, чего уже никогда не будет. Капитан начал хрипло, с надломом и большими паузами от бессилия: — Они поступили ко мне, когда был переезд при эвакуации склада медикаментов. Черный ящик без маркировки, а внутри документы. Там что-то про детей, что-то грязное и грешное, через что я не могу позволить пройти этим детям как детский врач. Я отправил их в Берлин, думая, что люди «сверху» остановят этот беспредел и кто-то спрячет эти бумаги до лучших времен или, по крайней мере, посодействует. Чтобы не смогли сказать, что ничего не было. Чтобы хотя бы один человек… хотя бы один, увидев эти бумаги, понял, во что мы превратились и какое зло все эти люди. Ты знаешь уже точно, что в этих бумагах? — Нет, но это приказ. Ты ведь знаешь, как это бывает. Александр пристально посмотрел на меня и снова опустил голову. — Ты, товарищ Артемьева, не просто выполняешь приказ. Ты передаёшь в руки палачей то, что может уничтожить жизни. — Не тебе решать, кто палач, а кто нет. — холодно ответила я, даже смутившись от собственных слов. — Ты всё ещё веришь во что-то, а я уже нет. Я думала, что и не любила тебя, но теперь понимаю: это была единственная любовь, которая не требовала ничего. Только быть рядом. Я не могу назад, Саша. Он тяжело поднял голову и его потухшие глаза влажно заблестели. Бездонная, щемящая печаль повисла между нами и обжигала так сильно, что уничтожила любимые образы, которые мы лелеяли в сердцах. Сейчас, глядя на него, я всё ещё чувствовала эту любовь. Она уже заблудилась, но еще звала. Я не могла позволить себе это чувство, потому что я — вещь Нойманна и пересекла грань доброго и светлого. Теперь я должна сгинуть в этой темноте. Мне было нельзя ничего, кроме страха и боли. — Знаю, — сказал он. — Но всё равно я ждал, что ты придёшь. — Прости, это все, что у меня осталось. — выдохнула я и, подавив желание расцеловать капитана на прощание, вышла. Дверь за мной закрылась почти бесшумно. Я вышла, оставив после себя только шорох шагов и запах йода, перемешанный с чем-то невыносимо родным. С тем, что уже никогда не станет моей частью. Меня отрезало от капитана навсегда — я задрожала, роняя горячие слезы. Дождь все также умывал улицы, серый и скучный, а у меня в груди будто обрушилась стена, из-за которой повалил холод. Любовь к капитану — это не что-то святое и спасительное. Это то, что останется внутри как нож, который уже не вытащишь.