«Сакурай и Дьявол — «Вино, книги и огонь запрета»

(выжженный зал некрополис - собора: языки факелов взбегают по колоннам, своды звенят органными гармониками; воздух пахнет смолой, раскалённым железом и капельками крови, испаряющимися в огне) Эпиграф I — Anne Rice, Queen of the Damned «I am the vampire Lestat. And nothing—not even the eternal night—will ever stop me from telling my tale.» Эпиграф II — J.R.R. Tolkien, Lay of Leithian «Lay of Lúthien, for little had she to fear…» Выход Королевы Крови - игра — Sakurai : Sakurai-Акаша будто сама статуя / изваяние из пепельного с трещинами мрамора Стоит на круглом помосте-алтаре, А глаза его демонически горят рубиновым ореолом. Перед ним — чаши с расплавленной смолой; искры взлетают, как неугомонные хвостатые кометы. Небо над куполом — тьма, которую не трогают даже чужие молитвы. Монолог Акаши : SAKURAI-АКАША (голос — шёлковый кнут с отливом стали, каждое слово — поцелуй и пощёчина одновременно) «Я — королева твоего проклятия. Ты пьёшь меня, чтобы забыть, что когда-то был богом. Я слышу твой плач к небесам, потому что кровь — это мой гимн, а твоя глотка — орган.» созданный не для молитвы, а для подчинения.» (пауза: пламя вздрагивает, будто огонь вдохнул священную молитву) I am truly your Queen of the Damned — unique and elemental, and destructively beautiful. «Я — вкус, который останется на коленях твоей памяти. И если ты осмелишься — я употреблю тебя полностью: каждую клетку, каждый стон, каждую слабость, «Твоя гордость дрожит у моих ног — и я раздавлю её, как вино в ладони богини, оставляя лишь аромат подчинения.» (Слова звучат, как клятва и приговор. Воздух становится влажным, будто от дыхания на ошейнике. Орган подхватывает вибрацию — аккорд дрожит в экстазе подчинения и восторга.) (Слова высекают вибрацию в воздухе — как органный аккорд, пронзающий купол. На этих словах пламя делает скачок вверх, а в воздухе замирает не то вздох, не то молитва, не то начало новой звезды С каждым словом факелы вспыхивают огнем все выше; по сводам прокатывается низкая вибрация, как дальний рокот вулкана. Прибытие Лестат-LEO : Leo-Lestat взбирается по витиеватым каменным ступеням. Белая рубашка, словно была окроплена и пропитана красными аккордами вина, и прилипла к его груди; А его длинные и блестящие почти белые волосы сияют в огне, как нимб отречённого святого. Он замирает, глядя на Акашу — губы разомкнуты, будто ловят каждую вибрацию: Люцифер / Лестат (шёпотом): «…и даже если я ослепну, я всё равно хочу слушать твой огонь, потому что пламя — единственный лик любви, который никогда не лжёт». Треск, как прелюдия к Судьбе — Прибытие Поэтессы-Сосуда : (Сакурай-Акаша завершает свой монолог — воздух трепещет. Лео-Лестат поднимается к алтарю, слова между ними пылают, как ритуальный диалог. Но прежде чем огонь сойдётся в точку, пространство надломлено звуком.) Внезапный треск / хруст — словно небеса треснули от перенапряжения. Не выдержала либо чаша времени, либо чья-то иллюзия. Разбилось что-то невидимое, но значимое — и стало ясно: прибыла Она. Поэтесса-Сосуд: Lúthien Из тени колонн выходит Lúthien, не как свидетель, а как заключительный аккорд — та, кто замыкает цепь. Платье её цвета выцветшего бездонного и черного бархата космоса, руки — белые, как лики смерти, губы — алые, как только что сорванный влажный лепесток розы. В её ладонях — чаша с почти чёрной кровью, не кровь — а концентрат чужой памяти и боли. Она подходит к алтарю, не спеша, словно знает, что всё уже давно было предрешено. LÚTHIEN (ее звучит голос — будто шёлковый зов флейты после литавр): «Пусть эта кровь станет мостом к памяти, и пусть память обожжёт плоть — так же сладко, как твоё имя — звучит в моих губах.» Она делает небольшой шаг, и переливает кровь в воздух: она не льёт её, а как будто пишет ею на невидимом древнем манускрипте / свитке. Кровь формирует ленту света, падающую на разогретую смолу. Пламя вспыхивает синим и зелёным и оттенками фиолетового — как сердце феникса, что знает цену своего воскрешения. LÚTHIEN (вторая строка — звучит почти шёпотом): «Я — ваш ключ, и ваш исток, начало и конец. А вы — лишь только двери, за которыми память стонет и ищет новые фрагменты былого. и вы ожидаете , когда же вас полностью откроют.» Когда память становится плотью : (Пламя, вспыхнувшее от крови Lúthien, заполняет собой не воздух — а воспоминание. Оно прорастает, будто корни под кожей.) LEO (дрожащий выдох, почти стона нет — только зрачки расширяются до глубины черной бездны) «Я… помню. То, что когда то сжёг. и кого то , я тогда предал… Твоё имя, было написанное вином на шее юного мальчика в Месопотамии…» (Он не может закончить — только пальцы сами скользят к ключу на его ладони, как будто он снова держит не ключ, а чьё-то тревожное сердце.) SAKURAI (голос почти теряет теплоту бархата — становится стеклянным, как стон внутри прочного алмаза) «Я помню древний храм - в моей империи. Где ты пел для меня в безупречном белом. Словно был окутан похоронным саваном. И я не знал, как звать тебя — ибо ты был и палачом, и жертвой…» и все это одновременно. (Он отступает на шаг, словно от удара под дых, Рубины в его глазах дрожат — не от страха, а от истины и узнавания.) Они смотрят друг на друга — и каждый видит не себя, а тени своих собственных предательств и внутренних сомнений. ( Повисла долгая и натянутая пауза. Смола шипит под кровью, факелы пульсируют. Lúthien стоит между ними, как антикварная нота между двумя строками партитуры боли.) LÚTHIEN (так тихо почти интимно ) «Теперь вы это чувствуете, как время вспоминает вас — не наоборот. И это значит: я прибыла не зря.» Хоровод прежних воплощений : Сакурай и Лео оборачиваются друг к другу. Факелы, словно признали власть их взгляда, формируют вокруг них огненный круг — живой, дышащий, будто сцена и ад вдруг стали единым существом. Взгляд-касание — и обоих накрывает не пламя, а вспышки памяти, зашитые в душу, как ноты в пергамент: — шакалы на берегу Нила, где один из них был жрецом, а другой — приношением; — храмовые свечи в Камакуре, воск которых плавился, как их клятвы; — балкон в Вероне, обрызганный фиолетовым закатом, где тень поцеловала тень. SAKURAI (голос как шелест чёрных страниц): «Во всех жизнях я — твой голос почти что крик. А ты — моя великая и темная, глубинная тишина. Мы не люди, мы — повторяющийся аккорды.» Или вечное колесо — Сансары. LEO (глотая воздух, как забытый куплет): «А Лютиэн — это наш стих, высеченный на щитах древних звёзд.» А так же она наше дыхание - как живительный кислород. Lúthien ступает между ними, её шаги не слышны, но на запястье — линия и след крови, сверкающая, как руна но только для посвящённых. Орган воспоминания Орган замирает. Затем — вспышка, как если бы кто-то ударил молнией по всем струнам: до♯ — ми — соль — си♭ Это не просто ноты — это алхимия звука, в которой каждый тон звучит как гимн и как тревога одновременно. Языки факелов подхватывают аккорд, и огонь делает скачок — из медного в ослепительно-белый, жгущий взглядом, но не кожей. SAKURAI (словно выговаривает пламя): «Вот он — огонь без жара. Он не ранит тело, он вспарывает острием кинжала - воспоминание.» LEO (дрожит, словно вкусив леденец из пепла): «Мёд боли. Dulcis dolor.» Огонь возвращается к глубокому багрянцу, в воздухе — озоновый - цитрусовый привкус, будто молния ударила в лимонное дерево. Кровь звучит как рассказчик Шёпот духов шелестят по кругу. Как если бы сама Энн Райс обратилась к их сцене: «Blood is the ink of my story, and pain is the paper on which it is written.» Лютиэн поднимает выше чашу. Багряная поверхность дрожит, отражая их троих — три существа, три акта, три вечности одного и того же романа. SAKURAI (медленно, словно делает надпись лезвием по стеклу): «Если кровь — это чернила, пусть каждое слово оставит кровавый и тонкий след.» LEO (проводит пальцем по чаше; палец темнеет, как будто дотронулся до обожжённого письма) «А если боль — это острый срез бумаги, То мы уже написали самый дорогой и такой трагичный том в истории.» LÚTHIEN (шёпотом): «И читатель у нас только один. Небеса. Которые мы заставили плакать кровавыми слезами » Ритуал: музыка и пламя Орган выдаёт новый аккорд: ре — ля — фа#. Из подполья доносится ритм магического бубна, и факелы пульсируют и танцуют в такт, словно сама сцена становится телом, в котором бьётся сердце ритуала. Кровь — Музыка — Огонь — сливаются в единую магическую формулу. Каждый аккорд оставляет на коже письмена, выжженные красной киноварью, как если бы нотная грамота жила теперь в их плоти. Ключ и замок Лютиэн снимает с шеи серебренную цепочку: на ней — крошечный ключик с перламутровым зубцом. Она вкладывает его в ладонь Лео. Он подносит его к груди Сакурая. Совершая акт, будто — мимолетное Касание. Малиновый контур вспыхивает — словно в груди певца раскрылась замочная скважина из света. Изнутри вырывается крошечный красный мигающий огонёк — и, поднимаясь к куполу, превращается в новую сверхновую звезду. LÚTHIEN (глядя куда-то вверх): «Если кровь — это музыка, то каждая звезда обязана быть нотой. И Плач к небесам — не скорбь. А фонограмма нашего бессмертия.»