«Сакурай и Дьявол — «Вино, книги и огонь запрета»

А теперь… после того как curtain опустился… кто-то стучится в дверь. И это не аплодисменты. Это Лилит. Она запаздывает на финал, потому что не любит чужие аплодисменты. У неё собственная сцена. Собственная дверь. И, возможно, собственный 14-й этаж, который никто не строил. Театр магических недоразумений и опасных чувств Сцена с привкусом проклятого мёда, шепота поэзии и громкого баха в адском стиле. (На сцене пусто. Одна свеча. Красный "X"). Голос из динамика, голос за кадром (может быть, сам Сакурай): “TABOO закончился. Но любовь — нет. Если вы всё ещё слышите эхо — значит, кто-то ещё остался в театре.” (Звук: стук. Сначала раз, потом два. Третий — разрывает тишину. Медленно открывается дверь. В проёме — тень. Контур женского силуэта. Красные губы. Ветер несёт шлейф слов.) — Простите… Я опоздала? Свет гаснет. Начинается почти что Армагеддон, все потому что Лилит на сцене. *** — Знаешь, что хуже сделки с дьяволом? — спрашивает Sakurai-san, глядя в полупустой бокал. — Что же? — Сделка без результата того, что так страстно желал. Когда ты всё равно платишь — но не получаешь ровным счётом ничего. А цена уже уплачена — твоя бессмертная душа. Leo ставит бокал на стеклянный столик, будто боится, что отзовётся весь ад. Он касается плеча Сакурая едва заметно, как монашка, впервые прикасающаяся к вину: — А я бы заключил сделку, — говорит он. — Если бы ты был моей наградой. Sakurai-san медленно поворачивается. В его взгляде — ни обещания, ни отказа. Только негласное разрешение. На чувства, которые не требуют слов. Где-то за гранью слуха — голос... не голос. Мысль. Или сон. Откуда-то, где Старший демон облокотился на вечность: Sakurai (шёпотом): 「夜を抱きしめて、君を壊す」 Обнять ночь. Разрушить тебя… себя. — Давай совершим этой лунной ночью ритуальное синдзю, — говорит он. — Двойное самоубийство влюблённых. Тишина наполняет стены, проникает в трещины, как бархат. Так плотная, что хочется накрыть уши лепестками утренних роз. Вдруг — сонная реплика из темноты: — Дьявола-отца, ну да, заключите уже сделку. Только расписываться не забудьте — формально, кровью. Мне же потом опять разбираться. — адская бюрократия, — закатывает глаза. Leo смущён. Он — как мак в поле грозы. Его сердце барабанит так громко, что хочется либо улететь, либо раствориться. Sakurai-san, как всегда, слишком тактичен, чтобы что-то сказать. Он пробует рифмы новой песни: Сияющая цветом роз, эфемерная столица морока. Жертва богине в сладостном соблазне… "Когда Лилит стучит в сердце (и в твои двери)" или: "Всё, что ты счёл метафорой — она восприняла буквально". Уже близится рассвет — розово-фиолетовый, как дыхание новой любви. Sakurai-san теперь сидит у рояля. На коленях — блокнот. Вина в бокале почти не осталось, зато тревоги — предостаточно. Leo мечется вдоль окна, словно затмение, забывшее собственную орбиту. — Она идёт. — Кто? — Мать. Sakurai-san, не поднимая головы: — О. Это многое объясняет. БАХ. БАХ. БАХ. — Sakurai! Открой! Мне надоело ждать! Sakurai-san пробует строки — на вкус, как тёмное проклятие: Я был изгнан Творцом, Из Адамова рая. Я — падший, Пылающий ангел. Но я не сломлен. Лишь стал немного иным. — Полегче! — шипит Leo. — Она сейчас решит, что ты её зовёшь! Ты же знаешь: для неё песня — это любовное письмо на латыни. А твоё подмигивание — это уже предложение руки, сердца и трона Ада. — Я не подмигивал, — спокойно говорит Sakurai-san. — Я сочинял песню. БАХ. БАХ. Дверь открывается сама — не по законам физики, а по прихоти магии. И вот она — ЛИЛИТ. Во всей красе. Крылья — как пергамент запретных книг. Платье, которое не прикрывает грех, а подчеркивает его. Кольцо в форме паука. Губы цвета отречения. Шлейф — драматичнее всей мировой истории. — Вы орали про изгнание? Я пришла. — Мы пели, — поправляет Leo. — Вызывали, — говорит она. — Случайно, — бормочет он. Лилит тяжело и томно вздыхает. Как будто каждый её бывший написал одновременно: «Я соскучился». — Бог умер со времён Ницше. А если не умер — то явно при смерти. ( вспоминая зачем то своего единственного Родителя) — Снова паранойя? — Leo морщит лоб. — Стабильность — признак смерти, — кивает она. — А Адам? — Мудак. В квадрате. И в кубе. Сломался при первом искушении. Sakurai-san, всё ещё не глядя: Демоница. Проклятие моей души. Мой сладкий сон. После костра — лишь пепел. Мой прах… Лилит закатывает глаза, ей очень нравится. Но одна слеза всё же скатывается — как паутина из ртути. — Я люблю тебя так сильно, что готов убить, — шепчет он. — И, закрыв глаза, ощущаю вечность. Leo морщится, будто съел лимон: — Мне не хочется быть твоим приёмным сыном. Или вообще родственником. Я хочу... ну, по-нормальному. Желательно подальше от моей чокнутой нимфоманки-матери. — Ах, детка, — мурлычет Лилит. — Я не нимфоманка. Я просто знаю цену удовольствию. Пауза. — Кстати, батя не одобрит… — Астарот? — фыркает Лилит. — Он одобряет только те грехи, которые сам совершил. И только если ему о них рассказывать в полусне. Занавес. Но это ещё не конец. АПОКАЛИПСИС: АКТ II Когда мать входит без приглашения в стиле декадентского театра, абсурда и личных оскорблений "Сцена: терраса. Утро ещё пьяно. Воздух тянет на предчувствие. На рояле недопитое вино. Сакурай неподвижен, будто был здесь вечно." SAKURAI (почти беззвучно): 「甘い毒を唇に…」 Сладкий яд на губах… LEO (в пустое космическое пространство): — Это всего лишь песня. И не о тебе, мама. Это метафора. Пожалуйста… не сейчас… [В этот момент ЛИЛИТ появляется. Не входит — распадается на сцену: запахи, шелка, бабочки из черного света. Гримаса богини в безмолвии.] — Прекраснее, чем весь Ад, правда? — Ну… разве что по освещению, — шепчет Лео. [Сакурай медленно поднимает взгляд. Она ловит его взгляд — словно примеряет заклинание на старого бога. Он молчит. Невозмутим. Она — внутренне ликует. Но заклинание не срабатывает.] [SAKURAI поднимается. Молча берёт книгу. Уходит.] [Тишина. Странная. Гнетущая. Как будто и Ад — и то растерян.] LEO (со смехом, почти согнувшись от боли): — Мать… ты видела своё лицо? — Оно было оскорблённым! — Оно было произведением искусства! — Сын! — Мать! [Из ада донеслось:] АСТАРОТ (лениво): — Лилит… ты опять?.. Я занят… Астарта, милая, где цепь? [Связь обрывается - переключение на одну из жен. Пахнет серой и разводом или на крайний случай просто подзатыльник и игнор) [ЛИЛИТ дрожит. Её каблуки почти что звенят. Гордость — как бокал хрусталя на полу - в дребезги, самолюбие на палочку снижено, а это же Лилит! Пахнет масштабом конец времен - правда мир еще не знает, что в теории ему крышка.] SAKURAI (вещает из другой комнаты): — Этой ночью… я хотел бы сгореть до тла. С кем-то. Но ты — не она. [ЛИЛИТ демонстративно ХЛОПАЕТ ДВЕРЬЮ.] LEO (сквозь слёзы и смех): — Мы живы. Как ни странно. губы дрожат, руки тоже. ЭПИЛОГ СЦЕНЫ (в ремарках) {Лилит отправляется бухать. В бар неподалёку от Ада — заведение с безыскусным названием: “Грешная Плоть”.} Или — на охоту. Новая ночь, новая плоть, новое имя. Раны уязвлённой гордости не зализываются. Их покрывают свежими именами, как кожу — новыми татуировками. [На фоне звучит голос Sakurai, без тела, как мысль или утечка памяти:] — Ночь — это не прощение. Это просто вежливая форма безразличия. [ЗАНАВЕС медленно опускается, как вуаль на глаза у бывших.]