Его интересует только один взгляд

Когда на следующий после своего восемнадцатилетия день Сириус с самого утра принимается сверкать широкой, лучезарной, способной сжечь чью-нибудь сетчатку улыбкой, да еще и так, будто вообще ничего особенного накануне не произошло – Джеймс совсем не удивлен. К сожалению. Это же Сириус. Умение скрывать свою боль отточено у него лучше, чем любой возможный талант. Иногда бывает сложно понять, это исключительно приобретенное, вынужденный защитный механизм, который выработался еще во времена жизни в том кошмарном доме на площади Гриммо, или в этом есть все же и что-то врожденное. Конечно, Джеймс очень плохо знает Регулуса – за шесть лет знакомства общение с ним по большей части сводилось к тому, чтобы в ответ на собственную вежливо-приветливую улыбку ловить его презрительные взгляды, чувствуя себя под их прицелом особенно мерзким на вид флоббер-червем, которого вот-вот раздавят ботинком. Еще время от времени случались эпизоды, когда приходилось становиться между разъяренно смотрящими друг на друга братьями, будто протего какое-нибудь, и не позволять им начать швыряться проклятиями. Хотя такое случалось редко. По большей части они предпочитают делать вид, что даже не знают о существовании друг друга. В том и дело. То, насколько они хороши в такого рода притворстве. Насколько бы мало Джеймс ни был знаком с Регулусом, но даже этого достаточно, чтобы уверенно заявить: в умении скрывать свои эмоции братья удручающе похожи. Разница лишь в том, что старший прячет их за фальшивыми улыбками, фальшивым смехом, фальшивым легкомыслием, а младший в это время – за холодом и презрением, только попробуй пойми, насколько фальшивыми. Так вот – это развилось в них обоих только потому, что оба прошли пытку домом на площади Гриммо, а один и до сих пор продолжает проходить, или в этом есть и что-то типично блэковское? Не то чтобы это имеет существенное, конечно, все-таки результат от этого не меняется. Но все же Джеймс, пожалуй, поставил бы на смесь обоих вариантов – некоторая врожденная склонность, которая очень, очень сильно усугубилась условиями жизни. Это приходит ему в голову только потому, что он не может не думать – а если бы все был иначе, если бы не было того мрачного места и отвратительных родителей в лице Ориона и Вальбурги, если бы оба брата всю жизнь росли в нормальной, теплой, адекватной атмосфере, то, может, постепенно смягчилась бы даже врожденная склонность держать свои чувства за тысячу таких замков, которые ни одной алохоморой не вскроешь? Хотя ответ на этот вопрос Джеймсу, конечно, никогда уже не узнать, но он может со знанием дела сказать, что за те почти полтора года, которые прошли с тех пор, как Сириус наконец окончательно порвал все свои связи с домом на площади Гриммо и Блэками, он постепенно стал выглядеть куда менее напряженным, куда более расслабленным и, может быть, даже немного сильнее начал открываться миру. Но для такого эффекта понадобилось время. Конечно, в первые месяцы после ухода оттуда его состояние только ухудшилось. Очень ощутимо ухудшилось. Даже если Сириус отлично осознавал, что его родители – ужасные люди, и никаких теплых чувств к ним не питал, это явно было не так просто для него, как он пытался показать: официально перестать быть частью своей семьи. Джеймс понимает. Насколько, насколько может понимать, учитывая, что он единственный обожаемый ребенок своих родителей и даже представить себе не может ситуацию, в которой вдруг добровольно их бросил бы. Но если все же очень-очень постараться и вообразить, что они находятся в каком-то параллельном, ужасном, невозможном мире, где его семья – жуткие люди вроде Блэков, Джеймс понимает, что и тогда это для него наверняка был бы совсем непросто. Все-таки семья есть семья. Даже ужасная. Кроме самой жизни это – единственное, что есть почти у каждого с самого рождения, так что добровольно отказаться от этого совсем непросто, даже если точно знаешь, что так будет только лучше. Несмотря на собственную прекрасную семью, Джеймс твердо считает, что те связи, которые люди обретают и выбирают сами, куда важнее кровных, навязанных от рождения. В том числе и кровную связь нужно выбрать самому, а не цепляться за нее только потому, что кто-то сказал – так нужно. Вот так и Сириус для него семья не меньше, чем родители. Но к такой мысли еще нужно прийти, обоснованно с ней, принять ее. Добраться до того, чтобы вместо кровной связи, о важности которой твердят все вокруг, выбрать тех, кого нашел и к кому прикипел сам, по собственному желанию. Или, что еще существеннее – выбрать самого себя и свое благополучие. А Джеймс очень гордится Сириусом за то, что ему это удалось, и даже не представляет, сколько сил на такое понадобилось. Хотя хуже всего он переживал тот факт, что, по его собственному мнению, бросил там в одиночестве Регулуса, за которого несет ответственность, как старший брат. У них было насколько душераздирающих ночных разговороы на этот счет еще тогда, в первые недели после его прибытия в дом Джеймса и новостей о том, что на этом все, больше никаких возвращений на площадь Гриммо. Никогда. Тогда Сириус был совершенно в раздрае, впервые в жизни умение контролировать и скрывать эмоции и чувства полностью его предало: он все тер ладонью сухие, но покрасневшие глаза, утыкался невидящим взглядом себе под ноги, отказываясь с кем-либо пересекаться взглядами, спрашивал хриплым и неуверенным голосом, можно ли ему ненадолго остаться у них, пока он не найдет место, куда мог бы съехать. Ну будто дом Джеймс не был и его домом с тех пор, как удалось наконец ненадолго затащить его туда во время летних каникул между первым и вторым курсом! Эти глупости про съехать не захотел слушать никто – ни он сам, ни его родители. Так что, как следствие этого, бесконтрольно вырывающихся на свободу эмоций – несколько ночных разговоров, во время которых Сириус тихим, убитым голосом признал, что считает себя ужасным человеком, потому что ушел один и оставил Регулуса там. Даже мрачно и недовольно бурчал себе под нос, что надо было огреть его петрификусом, связать и уменьшим чарами, запихнуть в чемодан и унести оттуда, потому что даже это было бы лучше, чем бросить одного. Хотя Джеймс тогда не особенно весело фыркнул в ответ на всю тираду, он знает, что это была не такая уж и шутка – Сириус действительно мог бы, если бы думал, что действует во благо того, кто ему дорог. Убеждать его в том, что они оба лишь дети с разницей в возрасте всего-то в год, и ни один из них не может нести ответственность за другого, оказалось бесполезно. Как и в том, что он должен гордиться собой, раз сам сумел сделать такой выбор и уйти оттуда сам, насколько бы больно, страшно и сложно это ни было. Но даже тогда при свете дня Сириус отказывался это обсуждать, вообще называть имя Регулуса, так что с тех пор ситуация сильно усугубилась, и они больше ни разу эту тему обсуждали. Он вообще предпочитает притворяться, что тех ночных разговоров и не было, а все осторожные попытки Джеймса вновь попытаться об этом заговорить, конечно же, продолжают попадать прицельно мимо. Еще один то невероятный талант Сириус – профессионально избегать тех разговоров, которые он не желает вести. Теперь его кредо по жизни – притворяться, будто даже такого имени, как Регулус, не знает. …Регулус? Что за Регулус? А, это ты про звезду… Прекрати лезть ко мне со своей астрономией, Поттер, ты превращаешься в еще большего зануду, чем Эванс, Годрик помоги! Самое удручающе-смешное, что у них и правда происходил такого рода разговор. Но Джеймс знает своего лучшего друга и знает, что, сколько бы тот ни притворялся, а до сих пор чувствует себя виноватым перед младшим братом и, может быть, вообще никогда не перестанет. А вот с Регулусом все гораздо сложнее – не зная его и попробуй пойми, то ли все его холод, презрение и равнодушие искренни, то ли они достойны такого же доверия, как и особенно яркие улыбки-смех-легкомыслие Сириуса в моменты, когда ему особенно плохо. То есть, не достойны совершенно. Братья Блэк. Разобраться в них и не сойти с ума сродни величайшему из испытаний, во имя Мерлина! Хотя Джеймс, конечно же, ни секунды не жалеет, что продолжает проходить это испытание с Сириусом, но иногда жалеет, что не проходит его с Регулусом. Тогда, на втором курсе, когда младший из Блэков поступил в Хогвартс, они были слишком заняты собственными шалостями, весельем, тем, что ставили на уши всю школу, поэтому то, как братья начали отдаляться друг от друга и все чаще ссориться, прошло мимо внимания. Ну так, мазнуло по краю – ну есть и есть, – но никакой концентрации на этом факте не было, как и придания ему особого значения. Тем более, что Сириус только отмахивался и притворялся, что в этом нет ничего существенного, называл Регулуса просто мелким поганцем, которому мозги бы вправить, и быстро менял тему на обсуждение очередной шалости, если об этом заходила речь, а они тогда еще были слишком мелкими, чтобы уметь полностью разбираться в его притворстве. Сейчас Джеймс очень сильно об этом жалеет. Было ли в его силах что-то сделать, как-то повлиять на ситуацию, уболтать и Регулуса присоединиться к их компании в добровольно-принудительном порядке? Потому что, хотя пытается больше таким не быть и контролировать себя, он знает, что может быть жутко навязчивым и неумолимым в своем дружелюбии, особенно если уж решит, что ему срочно-пресрочно нужно стать вот с этим человеком лучшими друзьями. Это может подтвердить как Сириус, который поначалу еще пытался держаться отстраненно и поглядывал на своего нового, неизменно вовсю щерящегося гриффиндорского однокурсника опасливо – но у него не было ни единого шанса отделаться от их грядущей эпичной дружбы. Так и Лили, хотя ей пришлось куда тяжелее. В ее случае несколько лет приходилось терпеть нелепые ухаживания Джеймса, который тогда твердо решил, что она – любовь всей ее жизни. До сих пор полностью не смирился с собственной неправотой в этом вопросе и оплакивает то, какая восхитительная и эпичная романтическая история из них двоих могла бы получиться. Хорошо еще, что у Джеймса по крайней мере всегда хватало мозгов в своей прилипчивости обходиться только словами, а ничего делать против чужой воли он бы никогда и не стал. Но, увы, на втором курсе их дружба с Сириусом была в самом разгаре, набирала обороты и укреплялась, все сильнее сводила с ума профессоров, которые начинали осознавать, что им теперь еще шесть лет терпеть вот этот дуэт, профессионально становящийся источником всеобщего хаоса. Так что было как-то совсем не до Регулуса, и когда Джеймс осознали, что братья заблудились где-то по пути друг к другу, оказалось слишком поздно и уже ничего нельзя было так легко исправить. По большей части он жалеет об этом из-за Сириуса, конечно. Потому что знает – что бы он там ни говорил и напоказ ни демонстрировал, но всегда будет скучать по своему младшему брату, чувствовать себя перед ним виноватым и почти наверняка ломанется тут же его спасать и прикрыть ему спину, если вдруг что. Хотя при этом будет рассказывать, насколько на дух не выносит этого мелкого поганца, своего младшего братца – вот стоять, снося любые побои вместо него, и в эту самую секунду очень, очень старательно и драматично рассказывать. Но немного Джеймс жалеет и из-за самого Регулуса – пусть они и мало общались, но неоднократно ему исключительно из солидарности к Сириусу приходилось сдерживать смех из-за особенно точных, колких реплик в его адрес от младшего брата. Он может быть уморительным, когда захочет, пусть и в мрачно-слизеринском смысле. Что-то ему подсказывает – в лучшем из миров им бы без проблем удалось подружиться, а мысль о том, что у него могло бы быть целых два обретенных брата, но этого не произошло, немного угнетает. Это чувство сожаления только стало усиливаться сейчас, когда Джеймс начал больше общаться с Сев… Снейпом. Именно Снейпом, потому что ладно еще перестать называть его Нюниусом, это давно нужно было прекратить, а то и вовсе не начинать, но переходить на имя – это уже слишком! Тем не менее, стоило перестать так уж много внимания обращаться на весь поток грязной ругани, льющейся из его грязного рта, и он оказался не просто терпимым, но достаточно интересным, а Джеймс все лучше и лучше понимает, почему Лили целых пять лет держалась за дружбу с ним, пока все вокруг твердили ей прекратить уже это делать. Вероятнее всего, и Регулус не так плох на деле, как пытается себя выставить – а иначе и Сириус не был бы настолько к нему привязан, пусть и скрывает это. Все-таки в том, что своих родителей, действительно ужасных людей, он на дух не переносит, сомнений нет никаких. С младшим же братом все совсем иначе. При мысли о том, что Джеймс упустил шанс обоих братьев Блэк затащить к себе домой, укутать в плед, напоить горячим шоколадом и воинственно встать перед ними, чтобы не позволить больше никаким Вальбургам и Орионам к ним приблизиться – он чувствует вину и сожаление. Ему совсем несложно представить, что ответил бы Сириус, услышь он эти мысли. Это даже звучит в голове его едким голосом… – …ты превращаешься в точную копию Эффи, Поттер. Что, заделался в мамочки для всяких неприкаянных слизеринцев и Блэков? Видимо, тебе приходится выбирать что-то одно. Ты не можешь затащить к себе под крыло того, что одновременно представляет из себя и то, и другое. Так что – нахуй Регулуса! Ну да. Нахуй. А потом Сириус пошел бы глушить огневиски, чтобы скрыть свою боль от того, что сам не может включить мамочку и спрятать младшего брата себе под крыло. Пф. Со временем он все же из стадии сильного ухудшения после ухода из дома начал приходить в норму и постепенно ему стало явно лучше, чем было до всего этого. Но. Сириус по-прежнему остается Сириусом. Большую часть времени он и так продолжает кого-то играть, кажется, у него даже есть какой-то абсурдный страх того, что, если люди увидят его настоящего, то отвернутся, решив – им все это не нужно. А уж когда ему больно, как сейчас, то тем более скрывает свои настоящие чувства за бетонной, непробиваемой никаким бомбардо стеной из улыбок, смеха, глупых шуток и дурачеств. Лишь бы никто не заметил, что Сириус Блэк разваливается на куски. Никто – кроме Джеймса, который спустя все эти годы дружбы не может не заметить. На самом деле, он думает, что, наверное, единственный во всем мире, кому позволено по-настоящему, пусть все равно лишь иногда его боль видеть и даже быть тем, кто может хоть как-то помочь с ней справиться. Возможно, когда-то давно еще было позволено и Регулусу, но с тех пор прошло слишком много времени и теперь Сириус очень, очень показательно своего младшего брата ненавидит. Но Джеймс не уверен, что даже он сам в это верит. Впрочем, это не так уж важно, верит ли. Главное, чтобы верили остальные. В особенности Регулус. Потому что шоу имени Сириуса Блэка должно продолжаться и никому не нужно знать, что за ним скрывается. Пусть накануне, стоило всем остальным наконец либо разойтись, либо отрубиться, он все-таки не выдержал, позволил себе сломаться и рыдал на руках Джеймса так, будто весь мир разрушился – сегодня будет показательно сиять для всего остального мира. Чтобы никто ничего не заподозрил, даже не помыслил в сторону того, что хоть что-то может быть не в порядке. Ничего другого и не следовало ожидать. А Джеймс, увы, отлично знает, что лучше не напоминать Сириусу о случившемся как-либо, это сделает только хуже. Его невозможно спровоцировать на какой-либо личный разговор, пока сам этого не захочет, а давить – это лишь заставить дальше отпрыгивать, ощетиниваться, рычать, уходить в оборону. Знание, обретенное на очень, очень горьком опыте. Поэтому… Хочется ли ему оборвать весь этот спектакль тут же, как только становится его свидетелем сразу после пробуждения, когда небо за окнами, может, и хмурится тучами, но все равно приходится спросонья щуриться из-за всего этого фальшивого света, который щедро распространяет вокруг себя Сириус? Безусловно. Но вместо этого остается только издать раздраженный звук, ткнуться лицом в матрас, прикрывая голову подушкой сверху, и глухо, недовольно заворчать: – Ты вчера в одну рожу выдул как минимум бутылки две. Это только то, что я лично увидел. Где твое похмелье? Каким образом ты сияешь так, что сетчатку мне скоро выжжешь? Почему ты не страдаешь сейчас также, как и я? Где справедливость? Даже антипохмельное не могло настолько хорошо сработать! А я знаю, что ты не так хорош в зельеварении, чтобы самостоятельно его сварить, не траванувшись, и все остальные гриффиндорцы сговорились больше никогда тебе его не поставлять. Потому что не только меня бесит то, что ты и без этого весь такой сияющий и жизнерадостный после попоек, пока все вокруг тебя страдают. Ой, только я не должен был тебе этого рассказывать… – без тени реального сожаления добавляет Джеймс, даже совсем чуть-чуть ехидно и мстительно – пусть это по большей части притворство. Только по большей части. Потому что по меньшей части это и правда раздражает – то, что похмелье, кажется, вообще никогда не посещает Сириуса Блэка, насколько бы сильно он ни ужирался. – Ага! Я так и знал, что на Гриффиндоре есть какой-нибудь тайный сговор против меня! – тут же возмущенно вскидывается Сириус, обвинительно тыча пальцем в зыркнувшего из-под подушки Джеймса и выглядя так, будто застал его прямо на месте преступления и раскрыл какой-то злодейско-злодейский замысел. – Хотя от этого тебе же хуже. Мне оно все равно не нужно, так что я бы в любом случае отдал его тебе, – добавляет он уже тише, спокойнее и куда, куда злораднее. Вновь спрятавшись под спасительную подушку, Джеймс слушает отголоски похмельных барабанов в своей голове и жалобно скулит: – За что мне это? Чем я так провинился? Почему даже в лучшие друзья мне достался такой кошмарный, совсем не ценящий меня человек? Мог бы из солидарности разделить мои похмельные страдания, хоть притвориться, что разделаешь. Но не-е-ет. Вместо этого ходишь тут, своим сиянием только провоцируешь мое похмелье буйствовать еще сильнее. Я совсем не растил тебя таким жестоким другом, Бродяга… Конечно же, при этом вслух он не упоминает, что самое ужасное – это не само сияние Сириуса. А то, насколько оно очевидно фальшивое. – О, годриковы панталоны. Ты мне что, сейчас пытаешься показать, насколько несносным я становлюсь, когда драматизирую? – прервав его, удивленно отвечает Сириус, и Джеймс вновь выглядывает из-под подушки, чтобы бросить на него насколько может в своем состоянии едкий взгляд и спросить: – А это работает? Но Сириус только складывает руки на грудной клетке донельзя невпечатленным жестом и оскорбленно фыркает. – Еще чего. Ты даже на десятую часть не так хорош в этом, как я, тебе еще учиться и учиться. Даже жалко смотреть на твои никчемные потуги. И вообще, быть драматичным – это моя работа. Перестань отнимать у меня работу, Сохатый! – всплескивает он руками в очень театральном и драматичном возмущении, очевидно, наглядно демонстрируя, как это нужно делать. Что ж, Джеймс всегда готов признать мастера в своем деле и отступить, когда его собственные навыки… как там? Даже на десятую часть не настолько хороши, вот. Так что он лишь опять жалобно воет, растекаясь по матрасу убитой звездой так, что ладони и стопы свисают с кровати. Это, к сожалению, не так удобно, как могло бы показаться, но у него нет ни сил, ни желания пытаться как-то сменить положение и тратить на это энергию, которая вся уходит на борьбу с барабанами в голове. Направленный на него взгляд серебристых глаз из ехидного и драматичного становится немного сочувствующими, и Сириус уже спокойнее добавляет: – Я, конечно, мог бы сходить и поискать для тебя антипохмельное, но раз ты утверждаешь, что весь факультет сговорился против меня… – он разводит руками и пожимает плечами, мол, что поделаешь, и при этом выглядит, кажется, в одинаковой степени и жалеющим, и угорающим мысленно из-за всего этого похмельного состояния. Но Джеймсу нет до этого никакого дела. Главное, что Сириус готов ему помочь, а этим можно поймать сразу два снитча – и действительно избавиться от мучающего похмелья, и переключить своего лучшего друга на какую-то задачу, которая хотя бы временно отвлечет его от собственных, не связанных с чрезмерным употреблением алкоголя страданий. Так что он всерьез задумывается над задачей. Хм. Сговор против Сириуса, конечно, по большей части шутливый, но страдающие от похмелья злые гриффиндорцы могут быть теми еще мстительными, злобными сволочами по отношению к тем, кто их страданий не разделяет. Так что с них станется и правда отказаться делиться антипохмельным с кем-то, настолько сияющим и жизнерадостным после ночной попойки. Просто из принципа. Из чувства похмельной солидарности. Но у предусмотрительных девчонок всегда есть дополнительный запас зелий и для себя, и для страждущих – из-за чего и они обычно по утрам после вечеринок страдают недолго. Но и сияют не так ярко, как Сириус – антипохмельное, может, и убирает большинство симптомов, панацеей не является и полностью от говенного состояния не избавляет. Так что можно было бы подослать его к Лили… А, нет, плохая идея. Вот кто и без сговора съехидничает и скажет, что надо было накануне думать и не ужираться так сильно, будто она сама по пьяни никогда не отплясывала под ABBAна столе в гриффиндорской гостиной, пф, вот же лицемерка – думает Джеймс с нежностью. Но нет, скорее всего, она не вариант. А вот с другой стороны… – Сходит к Маккинон, – предлагает он, когда здравая мысль наконец выбивается на первый план среди всего этого барабанного грохота в голове. – Надави на тему квиддича и скажи, что, если ей нужен капитан команды в строю, то лучше пусть поделиться антипохмельным. – Очень хитро и расчетливо, Сохатый, – фыркает Сириус в ответ, звуча уже с более искренним весельем. А учитывая, что в первую очередь целью всего этого диалога и было отвлечь его и хоть немного по-настоящему поднять настроение, Джеймса это вполне устраивает. По крайней мере, до тех пор, пока он даже своим рассеянным похмельным мозгом не улавливает, как серебристые глаза слишком уж нахально, дерзко прищуриваются, что никогда не сулит ничего хорошего, даже его лучшему другу. Может – в особенности его лучшему другу. – Стоит ли мне беспокоиться о том, что это все тлетворное влияние определенных Нюн… хм. Слизеринцев на тебя так действует? В тебе же нет ни косточки хитрости или расчетливости, мы оба… да весь Хогвартс об этом знает, – как бы небрежно бросает Сириус, а уровень ехидства в его взгляде лишь увеличивается. – Что еще за выдуманное тлетворное… – начинает Джеймс. Но замолкает, перебив себя на половине фразы. Всерьез задумывается. Так-то Сириус прав, в нем нет ни единой хитрой или расчетливой косточки, даже если бы хотел такие иметь. А этот план с Маккинон и правда какой-то слишком… продуманный. Особенно для состояния похмелья. Хм. Неужели, Снейп и правда как-то на него влияет? Хотя Джеймс не назвал бы влияние тлетворным, все-таки зелье ему сейчас не помешало бы, а придуманный им вариант никому не навредит, так что почему бы и да. – Я придумывал уйму хитрых, расчетливых и даже коварных розыгрышей, – просто из чистого упрямства бурчит он, не желая признавать в этом вопросе хоть какую-то правоту Сириуса. Который, к слову, уже начинает во весь голос гоготать и заливаться, но и его смех звучит чуть менее фальшивым и напряженным, чем раньше, поэтому, так уж и быть, он может насмехаться над Джеймсом, сколько ему там заблагорассудится. Не то чтобы Сириусу на это нужно разрешение, конечно. – Ага. Ну да. А большинство наказаний мы с тобой отбывали совсем не потому, что, стоило профессорам что-то заподозрить и прижать нас к стенке, как ты тут же все и выдавал своей неумелой ложью. Нет, профессор, это не мы в туалете на третьем этаже приклеили все крышки от унитазов к потолку, что вы! Ой, вы не уточняли, в чем именно нас подозреваете, и об этом случае еще не знает никто, профессоров? Ну упс, – принимается передразнивать он Джеймса таким писклявым голосом, какого у него никогда не было, спасибо большое. К сожалению, похмельный мозг сейчас работает не так хорошо, чтобы суметь сходу найти контраргумент в ответ на это абсурдное, оскорбительное… Очень дельное замечание. Но, видимо, вселенная решает над ним сжалиться, потому что в этот момент из-за все еще закрытого полога соседней койки доносится замогильный голос создания, явно уже находящегося одной ногой – а то и двумя, – больше в том мире, чем в этом: – А твоя идея сработает с заядлым фанатом квиддича в моем лице, без яростной поддержки которого у вас нет ни единого шанса выиграть в следующем матче? – Нет, Пит. Ищи свои собственные антипохмельные связи, – фыркает в ответ Джеймс. Из-за полога доносится жалобный, убитый звук, похожий на предсмертную агонию, которой аккомпанирует скрип кровати, пока Питер переворачивается, явно намереваясь и дальше игнорировать их, утопая в своих похмельных страдания и наверняка прямо сейчас обещая себе больше никогда не пить. Джеймс и сам постоянно так делает. За сегодняшнее утро уже несколько раз успел. Такая наглая, недостойная гриффиндорца ложь, которую каждый из них регулярно повторяет. Они с Сириусом переглядываются. А потом начинают ржать. – Блядь. Пит. Сволочь. Не смеши меня. Больно же, – хнычет Джеймс, пока его смех переходит в жалобный, болезненный звук, с которым он зарывается обратно под подушку, и из-за полога соседней кровати доносится едва слышное, приглушенное бурчание: – Я очень рад, что мои страдания тебя веселят, Джеймс. Это взаимно. Весело фыркнув, Сириус чопорно на все это выдает: – Ладно, мои жалкие, никчемные создания. Так уж и быть, великий Сириус Блэк придет вас на помощь – как и обычно. Я отправляюсь в странствия по поиску антипохмельного для вас, ждите меня с лучами рассвета, которые разбередят ваши похмельные раны! – патетично провозглашает он, и затем, не дожидаясь ответа, театрально выскальзывает из комнаты. На несколько секунд повисает тишина, пропитанная абсолютным пониманием и взаимной болью. – Думаю, нам нужно придумать зелье, которое заставит его прочувствовать боль похмелья во всей ее красе. Или найти такой алкоголь, который подействует даже на него, – прерывает ее глухим бурчанием Питер, и Джеймс глубокомысленно кивает в матрас, пусть этого никто и не увидит, и с абсолютным согласием душевно бормочет: – Дельная идея, Пит. Возьмем ее на вооружение. А теперь – тс-с-с. – Тс-с-с, – вторит ему Питер. После этого они замирают в блаженной для их похмелья тишине. Которая очень скоро прерывается с жизнерадостным воплем Сириуса. Судя по звукам, дверь он открывает ногой со всей своей гриффиндорской дурью, которую бы тратить на что-то более дельное – жаль, что уболтать его попробоваться в команду по квиддичу Джеймсу так и не удалось. Но весь ужас в том, что он с Лили оба единодушно презирают квиддич – почти единственное, в чем они сходятся во мнениях, кроме еще обожания к маггловской музыке, и это, конечно же, должно стать презрение к квиддичу, хэй, оскорбительно! А если бы не это, то из них двоих могла бы выйти самая легендарная пара загонщиков во всей истории Хогвартса. С ними Гриффиндор стал бы непобедим! Они одним только своим угрожающим видом с битами наперевес надежно расчищали бы им путь к воротам соперника. Да, Джеймса уже обвиняли в том, что у него есть такая привычка – смотреть на всех с точки зрения их полезности для квиддича и тех позиций, которые они могли бы занять в команде. Лили как-то упоминала, что магглы называют это профдеформацией. Так вот, он понятия не имеет, что такое продеформация, но ей доверяет, так что это профдемормация. Заткнитесь все. Например, должен прямо сейчас заткнуться Сириус, который как раз начинает вопить: – Так уж и быть, можете не преклонять передо мной колени, ничтожные создания, ибо я сегодня так невероятно щедр. Просто во имя благодарности прислуживайте мне до конца ваших дней, жалкие уродцы, потому что я, великий Сириус Блэк!.. – Думаю, если бы тайком убьем его и прикопаем его где-то под Гремучей ивой, то весь Хогвартс будет нам за это только благодарен, – прерывает его бурчание Питера. Джеймс даже восхищается им за то, что ему удалось выдать настолько связное, сложное, длинное предложение вслух, тогда как его собственный мозг сворачивается от всего создаваемого Сириусом шума сворачивается в визжащую кремовую трубочку, одну из тех, которые продают в Сладком королевстве, и они принимаются вовсю орать, подражая мандрагоре, когда их ешь. Сомнительная сладость с его точки зрения, но тут уж каждому свое. Хотя периодически они такие покупают, просто чтобы позлить криками всех, кто будет поблизости. Да и стоит признать, что это объективно вкусно. Так что он способен лишь буркнуть в ответ. – Да ты сегодня просто кладешь дельных идей, Пит. – Эй! – конечно же, тут же драматично оскорбляется Сириус, и даже не видя его Джеймс может легко представить, какую театрально-недовольную мину он корчит. – Вы свое антипохмельное хотите или нет? На несколько секунд вновь повисает тишина. А затем… – Да, Сириус Блэк… – …сэр… – …мистер великий волшебник… – …не соблаговолите ли вы снизойти до нас… – …ничтожных созданий… – …жалких уродцев… – …недостойных вашего внимания… – …и одарить нас даром в виде антипохмельного. Принимаются наперебой выдавать они с Питером. Джеймс даже полностью выныривает из-под подушки, отбрасывая ее в сторону, чтобы убедиться – да, вполне довольный их представлением Сириус ухмыляется и сжимает в руке антипохмельное. Даже два флакончика, как ни странно. Хотя нет, ничего странного. Для начала, насколько Джеймс знает, этот заговор против него распространяется только на их факультет, а не на весь Хогвартс, но даже если бы это было не так, речь же о Сириусе. Существует ли хоть один человек, который сумеет устоять перед его улыбкой и не закупиться тут же для него хоть годовым запасом антипохмельного, если попросит? Кроме, может быть, Лили. Вот уж не женщина – кремень, если уж что-то решила, ее твердость никакими улыбками и заискиваниями не поколебаешь… Не поколебешь? Не поко… А, короче, не сломаешь! – Одарить даром, Пит? Я думал, ты можешь лучше, – принимается осуждающе цокать языком Сириус. Как раз одернувший полог кровати Пит выглядит не лучше того, как ощущает себя Джеймс – то есть, довольно хреново, – и бурчит недовольно: – Я считают достижением со своей стороны, что вообще могу в таком состоянии разговаривать. Сложно с этим не согласиться. Джеймс и сам считает это достижением. Кажется, он произносит это вслух, потому что Сириус с деланным разочарованием качает головой. – Какие же у вас низкие требование к самим себе. Но, впрочем, что еще возьмешь с таких никчемных созданий, жалких уродцев? Я мог бы заставить вас драться в гладиаторском бою за единственный флакончик антипохмельного… – Джеймс и Питер недоверчиво фыркают, мол, ага, посмотрели бы они на попытки заставить, но он игнорирует их, пафосно продолжая: – Но, так уж и быть. Потому что я невероятно великодушный, самый лучший друг из возможных, то ценой невероятных усилий добыл для вас даже два. Налетайте! – жизнерадостно заканчивает свою тираду он. А они с Питером… Что ж. Налетают. После того, как Джеймс выпивает свое антипохмельное, в целом говенное состояние менее говенным не становится, как и ожидалось, но похмельные барабаны наконец затихают и в его голове наступает блаженная тишина. Идиллия. Наконец он готов к тому, чтобы выбраться из кровати и что-то сделать с той свалкой, которая ощущается у него во рту, а затем начать этот гребаный… хм, чудесный новый день. А тем временем, пока собирается, Джеймс украдкой рассматривает своего лучшего друга, анализируя увиденное с большей вдумчивостью, на которую его мозг наконец способен. Конечно, внешне Сириус выглядит так, будто он в порядке, и остальные наверняка ничего не заметят. Даже Питер, скорее всего, потому что, хоть они и живут в одной комнате вот уже седьмой лет и их вполне можно назвать друзьями, но настоящей близости между ними нет. Не такой, какая есть между Джеймсом и Сириусом, которые стали друг для друга братьями. Так что он, и сам после антипохмельного выглядящий уже гораздо лучше, просто спокойно собирается себе и одевается, явно никаких особенностей или странностей не замечая. В отличие от Джеймса. Потому что он знает Сириуса, знает, куда нужно смотреть, поэтому видит напряжение в плечах, общую мрачную ауру, которая пробивается сквозь все это фальшивое сияние, то, как его длинные, музыкальные пальцы нервно дергают рукав мантии, или как поджимаются губы в перерывах между фальшивыми улыбками, когда ему, по всей видимости, кажется, что этого никто на заметит. Вообще-то, таких признаков уйма, можно был бы перечислять их еще очень, очень долго. Но все они сводятся к одной сути – выдают, что Сириус совсем, совсем не в порядке. От этого Джеймсу больно. Гораздо больнее, чем если бы не в порядке был он сам. Со своей-то болью можно как-то справиться, преодолеть ее, понять, что нужно для этого делать. Но как справиться с болью чужой, особенно близкого человека, когда не можешь ни ощутить в полной мере всю ее мощь, чтобы полностью понять масштаб катастрофы, ни, тем более, точно знать, как с этим помочь? Для Джеймса всегда было сложнее видеть, как болеет кто-то важный ему, чем болеть самому. Будь у него такая возможность – он бы всегда выбирал второй вариант. Увы, это не в его власти. На самом деле, вчера – или это уже было сегодня? – когда Сириус ввалился в гостиную совсем бледный, отчаянный и разбитый, то Джеймс, конечно, сразу вспомнил, куда именно его друг отправлялся, и ввиду этого первой его мыслью было… …а следует ли ему пойти и прямо сейчас устроить миссию по убиванию Ремуса Люпина? Это при том, что он, вообще-то, совсем не кровожадный! Вот правда. По крайней мере, до тех пор, пока кто-то не обижает самых близких ему людей, число которых просто не может не включать в себя его лучшего друга, брата, платоническую-родственную-душу, или как там Сириус их называет. Прибавить к этому еще нужно тот факт, что Джеймс вчера… выпил. Немного. Ладно, был в хламину пьян, что подтверждает его сегодняшнее похмелье – но имеет право, его лучший друг отмечает свое восемнадцатилетие раз в жизни! Даже если сам он при этом отправился вылавливать своего горячего профессора и что-то там с ним мутить. Главное, чтобы Сириус был счастлив, даже если не находится рядом. А Джеймс будет счастлив его счастью. Проблема заключается в том, что вернувшись ночью он был максимально далек от счастья. Так что, конечно, первой логичной догадкой стало то, что они оба очень, очень сильно ошибались насчет Ремуса Люпина и тот все-таки оказался мудаком. От того, чтобы тут же ломануться воплощать в жизнь план с убийством удержали две вещи: то, что вид расстроенного Сириуса моментально развеял часть опьянения, и то, что поддержать его всегда опережает в пункте приоритетов отомстить за него. Это был верный выбор, как оказалось. К счастью, прежде чем отправиться порывисто бить Люпину морду, Джеймс все-таки решил подождать, пока Сириус наконец прекратит свой вполне предсказуемый марафон выбить-из-головы-все-мысли-и-забыться-в-веселье-и-выпивке, что для него, увы, вполне привычное поведение в самые стрессовые и переживательные моменты. Но такое его поведение все же не может длиться вечность, в этих случаях остается только держаться в стороне, наблюдать, не позволять ему утонуть в алкоголе или в последствиях каких-нибудь глупых пьяных решений, останавливая от них. Потому что прерывать марафон бесполезно. Скорее всего, он просто из принципа начнет веселиться только еще безумнее, пытаясь этим доказать, что с ним все в полном, абсолютном, непоколебимом… …пошел к боггарту, Поттер, выключи уже свою внутреннюю мамочку… …порядке. Чтобы не усугублять и не справляться потом еще и с последствиями этого, легче переждать, даже если это бывает невероятно сложно. Потому что смотреть, как Сириус с притворным весельем отплясывает прямо на краю пропасти и судорожно, испуганно слоняться рядом без возможности оттащить подальше, но пытаясь предотвратить возможное падение – это всегда сложно в эмоциональном плане. Видеть его таким – сложно. Ощущать себя беспомощным и неспособным помочь – сложно. Джеймс Поттер в дружеском смятении – это эпопея в семи частях, по одной на каждый курс, от скуки зрители зевают до хруста в челюстях, которые и ломают, потому что ну кому будет интересно наблюдать за тем, как он носится вокруг Сириуса, пытаясь не позволить ему как-нибудь случайно или нет самоубиться. Для него? Переживания и страдания. А для остальных? Скука смертная, верните деньги за покупку. Хотя он не против пострадать и попереживать, лишь бы по итогу с Сириусом все действительно было в порядке, а не вот так, как когда твердит, что с ним все в порядке, свесив ноги в пропасть и весело болтая ими, пока тот край, на котором сидит, вот-вот грозит сползти в черноту. Повнимательнее присматриваясь к нему и пытаясь вычислить, что именно произошло, не в последнюю очередь Джеймс обратил внимание и на физическое состояние. Конечно, он как никто знает, что Сириус очень силен и духовно, и телом, и как волшебник, так что если кто-то попытается что-то с ним сделать – ну, земля круциатусами этому урода. Да и, даже если Люпин в чем-то и облажался, все равно очень не хотелось верить, что он мог облажаться так. Но нет, к хоть какому-то совсем небольшому облегчению, физически там явно все было в порядке. Даже одежда – и та не выглядела надетой впопыхах или что-то такое, да и в целом, если не обращать внимание на внутреннее состояние, Сириус выглядеть также, как когда ушел. Нет, все его проблемы явно были только эмоционального плана. Что совсем не улучшало ситуацию, конечно, учитывая, что с физическими травмами он всегда справлялся лучше, чем с психологическими. При условии, конечно, что физические не тянут за собой психологические. А Джеймс очень хорошо знал, что в какой-то момент его лучший друг наконец не выдержит. То, что в нем копится, копится, копится, не имея выхода, все же взорвется и так или иначе вырвется наружу, и лучше бы каким-нибудь не травмоопасным для него образом, для чего нужно оставаться рядом. В общем-то, это еще одна существенная причина, почему пришлось запретить себе идти убивать Люпина – тут надо было спасать Сириуса от него самого. Иногда Джеймса невдомек, как так выходит, что остальные ведутся на такое его ведение и правда верят в весь этот веселый обманчивый флер? Почему не замечают, как за лучезарными улыбками прячутся оскалы-раны, как за ярким блеском глаз прячется плещущаяся многомильная боль, как всем этим ослепительным светом скрываются обломки, в которые он превращается? А потом вспоминает – а, ну да. Просто Сириус действительно отличный актер, способный обмануть весь мир, а Джеймс отличается от остальных на правах лучшего друга и брата. Да и то для того, чтобы некоторые вещи научиться видеть и понимать, даже ему понадобился не один год. Конечно же, он оказался прав. Потому что, если уж Джеймс Поттер в чем-то и разбирается, так это в Сириусах Блэках. Так что, как только лишние глаза-уши исчезли, а они посмотрели друг на друга – и все, хлипкие остатки плотины сломались, любой намек на фальшивое жизнерадостное веселье улетучился, и все то, что там внутри скопилось, обрушилось на него. Но это ничего, напротив – очень хорошо. К тому моменту тревожно наблюдавший за своим лучшим другом Джеймс уже ощущал себя почти полностью протрезвевшим, готовым к тому, чтобы ловить, держать и быть в эпицентре бурана имени Сириуса Блэка. По итогу так он и сделал – поймал, а потом как мог надежно держал его и чуть-чуть ломался вместе с ним. Потому что невозможно хоть немного не сломаться, наблюдая за тем, как одному из самых близких людей настолько плохо. Это всегда больно самому – когда болит ему. Какое-то время Джеймс просто позволял Сириусу захлебываться в слезах у него на руках, а затем, когда первые, самые яркие и болезненные эмоции были выплеснуты, он, пьяный и отчаянный, наконец сбивчиво рассказал, что произошло. Оказалось, что Ремус Люпин ничего ужасного не сделал. В принципе ничего не сделал, а в этом, по всей видимости, и заключалась основная проблема. Похоже, между ними что-то там чуть не произошло – из сбивчивого пьяного рассказала сложно понять, что именно, но Джеймс неплохо научился разговаривать на пьяносириусном и, насколько он овладел этим языком и научился его распознавать, то сказал бы, что, кажется, чуть не произошел там поцелуй. Вроде бы. Тут уж одно из двух – либо поцелуй, либо удар губами в губы, что должно быть одним и тем же. Разница, вероятно, заключается только в уровне напора Сириуса. Который может ощущаться ударом даже в самых его благих намерениях Только вот Люпин взял – да и… тактично и вежливо все это остановил до того, как оно успело превратиться во что-то, оставшись на уровне… …а потом я наклонился вперед, и он, я увидел, вместе со мной наклонился вперед… или не наклонялся? Я себе это придумал? Может, мне просто приснилось? О-о-о… какова вероятность, что я уснул на Астрономической башне, и не заметил этого? Ну нет, на тот момент я еще не был настолько пьян!.. К сожалению. К счастью. Не знаю. Был бы пьян, может, все это дошло бы до… Но его губы были так близко, Джеймс! Ты когда-нибудь видел губы нашего горячего профессора? Они у него такие же горячие, как и все остальное! Как думаешь, из-за них остался бы ожог на моих губы, если бы они… ударили друг друга? Снесли? Смяли? О, я очень хочу получить такой ожог, Джеймс! Так сильно хочу. Но… Все в таком духе, в общем. Поэтому хорошо, что все морды остались в целости и сохранности, а то потом было бы очень, очень неловко. То есть, это в любом случае было бы неловко, но если бы еще заслуженно, то в его собственной голове поступком считал бы полностью оправданным и плевать на последствия. Но нет. Хотя Сириус от всего этого явно было плохо, но бить за такое Джеймс точно не стал бы. Все-таки, эти двое остаются учителем и учеником, так что он может понять, почему Люпин остановился, даже если, ну, и сам хотел. Это не плохой поступок. Напротив. Хотя Джеймс чуть-чуть зол, что их профессор позволил всему дойти до такого момента, когда в принципе нужно было остановиться, но он не знает всех подробностей, которые очень сложно выцепить из комканого и восторженно-убитого… …ну он такой красивый, и был так близко… А я уже рассказывал, какой он красивый? Когда так близко, только еще красиве-е-е-е-е… Так что полностью судить не может. В какой-то момент ему пришлось признать и собственную вину. Наверное, когда Сириус решил пойти за Люпином, надо было не подзуживать и подталкивать его к этому, а, наоборот, мягко остановить и оставить на вечеринке. Можно было даже надавить на то, что устроивший все это Джеймс хотел бы видеть на празднике рядом. Это сработало бы. Сириус же сомневался, идти или нет, именно по этой причине. Но он к тому времени и сам уже успел изрядно накатить – они, может, и не выставляли перед своим профессором напоказ алкоголь, это не значит, что тайком между собой им не обменивались, хотя и старались пока что совсем уж не напиваться, чтобы не спалиться. Так что мир виднелся только в радужно-слащавых тонах, а идея того, что эти двое проведут немного времени только вдвоем, казалась ему исключительным образом восхитительной. Не было ничего, что могло бы сделать его друга счастливее. Так почему это плохая идея? Что в принципе могло пойти не так?! Ага, очевидно, что. А даже если бы Джеймс был полностью трезв и успел вовремя осознать, что идея Сириуса пойти за своим профессором может обернуться эмоциональной катастрофой, нельзя забывать, что в нем все еще нет ни косточки хитрости и расчетливости. Так что вряд ли удалось бы притвориться, что хочется удержать своего лучшего друга на вечеринке во имя самой вечеринки и отыграть обиду, которая разыграется в случае, если он уйдет. Возможно, правда, ради него Сириус остался бы, даже поняв, что его пытаются обдурить… Но нет смысла уже об этом думать. Что сделано, то сделано, надо разгребать последствия. Хотя, кажется, даже он сам не полностью уверен, был ли у них двоих какой-то там момент, или этот момент существовал только для него одного, а Люпин просто вовремя отстранился до того, как эйфорийный от празднования своего восемнадцатилетия подросток перед ним наделал бы глупостей, и все под влиянием эмоций и вдруг вспыхнувшей секундной убежденности, будто это взаимно. Вообще-то, Джеймс знает своего лучшего друга и почти уверен – ему не померещилось. Просто потому что, каким бы драматичным ни был Сириус, он довольно трезво и ясно смотрит на мир и не в его привычках надумывать что-то там, где этого нет. По крайней мере, надумывать хорошее для себя – точно нет. Тогда как плохое – это запросто. Одно из его основных и самых увлекательных хобби. Но Джеймс не стал ни в чем его переубеждать. Он уже наделал дел, когда поддержал идею идти за Люпином, и усугублять все, вселяя, возможно, беспочвенные надежды, точно не собирается. Это даже могло бы быть немного забавно, то, что Сириус Блэк, главный сердцеед Хогвартса, от одной ухмылки которого штабелями укладываются и девушки, и парни, так сильно беспокоиться из-за чего-то настолько безобидного, да еще и не произошедшего. Правда, учитывая все особенности ситуации и ее исход – даже близко ничего забавного, конечно. Да и Сириуса, кажется, куда больше разломало не от этого то-ли-случившегося-то-ли-нет-момента, а потому, что за где-то там, за все то время, которые они только вдвоем провели на Астрономической башне, до него наконец-то дошло то, что сам Джеймс понял еще где-то, ну, месяца два назад. Еще в тот самый момент в Хогвартс-экспрессе, когда они познакомились с таинственным незнакомцем, на тему которого Сириус в первого же взгляда на него оказался не способен заткнуться. Что к Люпину у него что-то гораздо большее, чем просто желание потрахаться. Вот это озарение века, правда же? Но учитывая, в какой семье, в какой атмосфере, в каком доме он рос, Джеймс не может винить своего обычно очень сообразительного и временами даже гениального лучшего друга за некоторую тугодумность в определенных вещах. Это как раз тот случай. Иногда так сильно хочется лично и особенно мучительным образом убить Вальбургу и Ориона Блэк, а ведь он действительно совсем не склонный к жестокости и кровожадности человек – это чистая правда, и ужасно то, что приходится напоминать самому себе об этом далеко не впервые за последние сутки! Не вините Джеймса, это все мир вокруг него. Все-таки именно из-за этих двух людей, так называемых родителей, Сириусу бывает сложно справляться со своими эмоциями и полностью их понимать. Особенно положительные и приятные из них. В своем детстве он не видел адекватных проявлений любви, привязанности и заботы. Стоит только вспомнить, какой пораженной была его первая реакция на безобидные нежности родителей Джеймса по отношению друг к другу, на которые их родной сын реагировал, изображая притворные рвотные позывы – хотя на деле он жутко рад за них и гордится тем, что за годы вместе любви друг к другу они ни на каплю не растеряли, даже наоборот. Или настолько его выбило из колеи, когда за разбитую вазу их двоих просто пожурили, а не лишили еды, или заперли в комнате, или запретили неделю выходить из дома… Когда Сириус в тот день принялся спокойно перечислять все виды наказаний, которые были нормой для площади Гриммо, уверенный, что и в семействе Поттеров должно быть так – у всех троих из этого семейства волосы встали дыбом. Джеймс уверен, что тогда заметил в глазах своих родителей такой же кровожадный, адресованный Ориону и Вальбурге порыв, который тогда впервые настолько отчетливо ощутил сам. Хотя намек на это мелькал и раньше, когда из Сириуса случайно вырывалось что-то такое, из-за чего было понятно, что обстановка у него дома далека от приятной. Так что это у Джеймса семейное и полностью обоснованное, если что. Пусть ему и не нравится так себя чувствовать, но он и не стыдится свои эмоции признать, если что – все-таки не собирается же действительно идти кого-то убивать, пусть они этого и заслужили. Понадобилось еще некоторое время, прежде чем Сириус свыкся с этим и наконец понял, что, нет, то холодное и отчужденное отношение, которое было у его родителей и по отношению друг к другу, и по отношению к собственным детям – это совсем не норма, очень наоборот. А эмоции не нужно скрывать, как положительные, так и отрицательные, даже если именно этому его учили всю жизнь, наоборот – их нужно учиться осторожно, без каких-то негативных последствий отпускать, если они отрицательными, и учиться наслаждаться ими, если они положительные, светлые и несут только что-то хорошее в мир. Кажется, до сих пор Сириус так полностью и не свыкся с мыслью о том, что быть счастливым не просто нормально для него, но это еще и то, чего всецело заслуживает. В нем явно все еще продолжает жить страх того, что такое родство значит, будто он сам не способен теплые эмоции чувствовать и проявлять. Вот уже седьмой год Джеймс пытается с этим бороться, потому что как никто знает, каким преданным, верным и светлым может быть Сириус. Но это не то, что можно так легко перебороть и в чем можно так легко убедить. Конечно же, в нем намешано разного, в том числе и отрицательного, и он далеко не идеален. Но кто идеален? Таких людей попросту нет! Даже Лили, как бы Джеймс не обожествлял ее на протяжении нескольких лет, всего лишь человек, и может быть резкой в суждениях, нетерпимой, слишком убежденной в том, что ее мнение всегда единственно верное, а значит, не нужно никого слушать. Конечно, в большинстве случаев так оно и есть… но и она иногда ошибается, а признает это всегда со скрипом и стиснутыми зубами. А если уж даже Лили Эванс не идеальна, то и Сириусу Блэку разрешено иметь какие-то недостатки! Э-э-э-э-э… Нет. Погоди-ка. Лучше такого вслух не произносить. Он точно будет не в восторге и совсем не убедится такими аргументами, только оскорбится. В целом, Джеймс понимает, что нельзя так легко заставить человека поверить – он заслуживает счастья, когда его собственная семья годами убеждала в обратном. Но менее больно от этого не становится. Хотелось бы надеяться, что Люпин на пути к принятию этого чем-то поможет, но пока что у них двоих для этого явно все слишком сложно. Но все это ведет к тому, что Джеймс осознает: для Сириуса это нормально – целых два месяца идти к осознанию своих чувств. Тем более учитывая, что раньше, и это можно сказать с уверенностью, он ни к кому не испытывал ничего такого, как к своему горячему профессору. Нельзя не упомянуть и его характер с оглушительной преданностью, которую, если уж и отдает кому-то, но накрепко и навсегда. Поэтому, если уж Сириус вмазался в Люпина, то это очень серьезно. Вероятно, полностью уже никогда не отпустит, даже если ничего у них так и не срастется. Наверное, следовало давно уже догадаться, каким будет его патронус. Внешне он умеет выглядеть пафосным, холодным и высокомерным, как вся его семья, но в душе – дурашливый, безалаберный и оглушительно, порой себе же во вред верный. Бродяга, который будет бродить в поисках того, кому свою верность отдать, а если уж отдаст – то навсегда. При этом и оскаленной угрозой умеет быть, если нужно и если речь идет о защите тех, кому предан. А иногда и просто о тех, кто его выбесил. Но это уже детали. Так что Джеймс терпеливо ждал, ничего ему не разъяснял, знал, что Сириус сам к этому придет, шаг за шагом, постепенно. А оглушать его вот так, со стороны такими новостями, было бы не лучшим вариантом – скорее всего, он сначала не поверил бы и посмеялся, а потом охренел бы, а следом недоверчиво охренел бы, а дальше это совсем уж в личностный кризис превратилось бы. Были надежды, что, если Сириус до всего дойдет самостоятельно, это придет к нему менее катастрофично и болезненно. Ну по итогу вышло… что уж тут поделаешь. Как вышло, так вышло. По крайней мере, стадию отрицания он прошел, уже что-то. А теперь все, что Джеймс может – оставаться где-то рядом, поблизости, быть начеку, готовым вновь подхватить его и помочь, когда Сириусу это понадобится. Еще не позволять ему идти топиться в каком-нибудь Черном озере, а то ведь с этого драматичного придурка станется. Когда он сам опять захочет все это обсудить – значит, обсудят. Остается только опять перейти в режим ожидания, а иначе с ним никак, ничего больше не сработает. Но это все-таки больно – наблюдать за тем, как этим утром Сириус широко улыбается, дурачится, таскает им антипохмельное с пафосными, громкими речами о своем величии. Вообще создает очень много шума и возни вокруг себя, бесит, раздражает, лишь бы внимание людей отвлекалось на это, внешнее, иллюзорное, громкое, и никто не видел, как все это время в радужках у него виднеется глубоко засевшая, разрушительная боль. Сможет ли все-таки это заметить еще кто-то, кроме самого Джеймса? Возможно, Люпин? Но и это под большим вопросом. Их профессор, безусловно, очень умен, но есть смутное подозрение, что по части умения справляться с эмоциями они с Сириусом недалеко друг от друга ушли. Так что весь день Джеймс осторожно, украдкой поглядывает на своего лучшего, пытаясь делать это незаметно и поддерживать его у-меня-все-отлично спектакль, ничем в своих реакциях не выдавая, что все это сплошная фальшивая театральщина. Но, увы, великий актер из них только один, а у второго ни-косточки-хитрости-и-расчетливости. Хорошо, что никто и не ищет никаких ответов на тему поведения Сириуса в Джеймсе, так что и не особенно обращает внимание на какие-то признаки, вроде тревоги и беспокойства. Если кто и замечает их – интерпретирует, как направленные на себя и свои проблемы, а не на кого-то еще. Еще время от времени он поглядывает на Люпина, просто чтобы посмотреть на его реакцию и проверить, есть ли вообще какая-то реакция. Но, увы, Джеймс знает его недостаточно хорошо, а их профессор, всегда спокойный и уверенный, и сам слишком хорошо умеет свои эмоции скрывать. Поэтому сложно понять, испытывает ли он что-то к Сириусу в ответ. Да, периодически Люпин поглядывает на него, и чаще, чем на остальных студентов и профессоров, на которых может взглянуть разве что либо рассеянно, как любой скользит взглядом по толпе, либо в случае необходимости, когда к нему обращаются. Но это происходит и не настолько часто или целенаправленно, чтобы кто-то обратил внимание, если только самым стремным образом самому не наблюдать и целенаправленно не выискивать такие признаки. Что Джеймс и делает, вообще-то. Он моргает, осознав эту мысль. О, Мерлин великий. Он со стороны выглядит стремно, когда ходит и пялится на их профессора? Это, вообще-то, прерогатива Сириуса – сверлить его взглядами! Не хватало еще, пусть даже временно и обоснованно, эту роль на себя перенимать. Но это правда обоснованно! Правда, обоснованно или нет, понять-то все равно ничего не выходит – ну, смотрит и смотрит. По большей части так, что по взгляду ничего не различишь. Задумчиво. Спокойно. Иногда поглядывает с беспокойством и, вроде бы, немного чувством вины. Ну, по крайней мере, ему точно не все равно, и, чтобы там у них вчера ни случилось, это точно заметили обе стороны. Хороший знак, да?.. А вот попробуй на самом деле пойми! Конечно, хочется надеяться – там что-то есть и это что-то очень взаимное, а сдерживают Люпина только собственные принципы, благородство и прочие правильные гриффиндорские штуки, что, безусловно, похвально, и все-таки. Но с уверенностью Джеймс ничего сказать не может, попросту не видит доказательств для этого, как ни пытается, а давать ложную надежду своему лучшему другу не хочет. Это кошмарная идея на стольких уровнях. Из-за всех этих наблюдений за ними обоими он замечает и то, что Сириус, в отличие от своего обычного для последних двух месяцев поведения, наоборот – пользуясь тем, что сегодня выходной, избегает Люпина настолько, насколько может. Если они вдруг случайно пересекаются – пытается как можно быстрее куда-нибудь сбегать, по возможности так, чтобы вовсе остаться незамеченным. Не смотрит прямо, пялясь куда-нибудь в сторону, в точку над ним, сбоку от него, куда угодно, только бы не на него. Даже есть в Большой зал идет в непривычное для себя время. Все придумывает нетипичные для себя, достаточно неуклюжие предлоги, чтобы пойти как можно позже – очевидно, когда там уже почти никого не будет. В особенности одного конкретного профессора. Джеймс вздыхает и не уличает его в этом. Ни о чем не спрашивает. Если ему так легче хотя бы временно – значит, пусть так. В очередной из тех раз, когда он сам задумчиво и не особенно осознанно пялится на Люпина, пытаясь по нему что-то понять – тот вдруг оборачивается и их взгляды пересекаются. У него вопросительно вскидывается бровь, а Джеймс еще несколько секунд просто тупит, глядя на него, пока до него не доходит вся катастрофичность ситуации, и он спешно отводит глаза. Ну не хватало еще, чтобы их профессор решил, что есть уже два сталкерящих, немного помешанных на нем семикурсника, с которыми теперь нужно как-то тактично и осторожно разбираться, отпихивая их от себя на приличное расстояние! Или чтобы он решил, что Сириус все о вчерашнем рассказал, и теперь у его лучшего друга какая-то персональная обида, вендетта, мстя по отношению к их профессору. Ну просто потому что. Из принципа. Любая из этих ситуаций была бы неловкой до ужаса. Особенно перед Сириусом, которому точно не нужны вот такие недопонимания. Так, надо свои сталкерские, построенные на дружеской заботе замашки попридержать во избежание недоразумений и оставить их все для своей бесценной – без иронии, правда бесценной – платонической родственной души. Вообще-то, на вечер у них с Севе… нет, все-таки со Снейпом назначена встреча, потому что тот действительно – Мерлин помилуй! – согласился помогать Джеймсу с зельеварением, что и делает с тех пор, как они закончили с занятиями по вызову патронуса. Пропускать эту встречу, конечно же, очень не хотелось бы, но Сириус – его брат, ради он готов как без сомнений умереть сам, так и убить, если вдруг понадобится, и это, опять же, при этом, что совсем не отличается кровожадностью или жестокостью. Ну правда! Святые пончики Хельги, если Джеймс повторит себе это еще несколько раз, то сам начнет в этом утверждении сомневаться. В общем, оставлять Сириуса сейчас одного не кажется такой уж хорошей идеей. Хотя есть немалая вероятность, что он и сам не против бы немного побыть в одиночестве, просто не хочет обидеть или случайно, на сейчас бурлящих в нем эмоциях поссориться, приказав просто отъебаться уже наконец. Поэтому и молчит. Тогда лучше действительно предоставить ему свободу и возможность выдохнуть, но даже так Джеймсу все равно лучше оставаться где-то поблизости. В радиусе доступности. Просто на всякий случай. Конечно, он не думает, что Сириус зайдет дальше драматичных заявлений и правда отправится в Черном озере топиться… Но все-таки. Проблема в том, что сегодня у них выходной, занятий нет в принципе, не то что совместных, а выловить неуловимого Снейпа в коридорах Хогвартса не так-то легко. Всегда можно, конечно, завалиться в гостиную Слизерина под мантией-невидимкой и затащить его куда-нибудь в безлюдный угол, чтобы там объяснить, почему сегодняшнюю встречу придется отменить, но… Э-э-э… Помимо того, что все же не хотело бы палить перед ним вот так легко мантию – Сириус ему за такое голову потом открутит и будет прав, – это в принципе звучит неправильно на стольких уровнях, что Джеймс их все вот так сходу не может не то, что перечислить, даже просто осознать. А не прийти на встречу, не предупредив об этом, было бы мудацким поступком. Так уж вышло, что последние два месяца Джеймс потратил как раз на то, что очень, очень старается показать Снейпу – он может быть не мудаком, вот правда, вот честно, а это все его старания разрушило бы, и значит, нужно его хотя бы предупредить, только огромный вопрос, как это сделать. Почему проблемы, кажется, появляются на совсем ровном месте, где их быть даже не должно?! – Если ты вдруг думал, что я не замечаю, как ты весь день ходишь за мной тенью, то ты либо сам глупее, чем я всегда думал, либо меня считаешь глупее, чем я есть, Сохатый, – врывается в его мысленный, совсем немного панический поток знакомый чуть насмешливый голос и Джеймс резко оборачивается, пересекаясь взглядами со вскинувшим брови Сириусом. Но даже его насмешка выходит не слишком-то убедительной – вот знаешь, куда, под каким уголом смотреть, и видишь отчетливо что-то болезненное, скрывающееся за этим. О. Ну ладно. Этого следовало ожидать, пожалуй. По крайней мере, он не выглядит так, будто злится, больше кажется усталым, выжатым всеми своими переживаниями и эмоциями. Может быть, совсем чуть-чуть раздраженным из-за такой чрезмерной заботы, но и это перебивает не такой уж частой для него мягкостью – будто ему ну хочется бесяться или хотя бы это изобразить. Но не получается. Видимо, слишком вымотан целым днем фальшивых улыбок и смеха для того, чтобы свои настоящие эмоции полноценно скрывать. Уж перед лучшим другом точно. – Я думал, что был немного скрытнее, – неловко улыбается Джеймс. Нет, не думал. Ни-косточки-хитрости-и-расчетливости, ага. Вон, даже Люпин – и тот его на сталкерстве поймал! Просто он как-то совсем не размышлял над тем, что и Сириус, конечно, что-нибудь заметит. Так-то они вечно друг с другом везде таскаются, но одно дело таскаться вместе, а совсем другое таскаться за ним. – Да тебе даже мантия-невидимка не всегда помогает в том, чтобы быть скрытным, Сохатый, – фыркает Сириус так, будто ему приходится озвучивать очевидное, и это правда, в общем-то. – От этого может буквально зависеть твоя жизнь, а я не уверен, что ты тогда сумеешь убедительно соврать – Эй! Я не настолько плох! – смеется Джеймс. На это Сириус невозмутимо кивает. – Ну да, не настолько, – а затем расплывается в ехидной улыбке: – Ты еще хуже. Так что Джеймс лишь смеется громче. Все это правда, конечно. Даже в том случае с разбитой вазой они изначально ушли с места коварного преступления, убийства жутко выглядящей керамики незамеченными, но стоило ему увидеть маму – как он тут же принялся ерзать, отводить взглядом, неловко перебирать пальцами, всем своим видом демонстрировать… …да, я в чем-то провинился, тебе нужно просто задать мне один вопрос – и я тут же расколюсь. На деле ей даже вопросов задавать не пришлось. Она только рот открыла – как Джеймс уже выпалил скороговоркой: – Да, мам, это я разбил ту вазу, Сириус тут не при чем, она все равно была жуткая и старая, ее давно пора выбросить, надеюсь, вы обойдетесь безо всяких репаро и не будете ее чинить, это ж страх-то какой, тот, кто вам ее подарил, точно вас ненавидит! Хотя так-то виноваты были они оба, конечно, он просто инстинктивно тут же принялся лучшего друга выгораживать, а ваза и правда была жуткая и старая. Джеймсу даже кошмары с ней снились! …ладно, не снились. Но могли бы! Стоящий рядом с ним Сириус очень звучно и драматично приложился лицом к ладони – у него уже тогда был выдающийся талант к театральности. Буркнул в нее что-то похожее на: – О, Мерлин. Ты даже хуже Рега, – а потом выровнялся, выпрямил плечи, уже тверже и увереннее заявил: – Не знаю, о чем это Джеймс. Вообще-то, вазу разбил я. Конечно же, Джеймс в ответ ужасно оскорбился. Выпалил рьяно: – Нет, я! – Нет, это был я. Ты что, забыл, как все случилось? – сквозь стиснутые зубы ответил Сириус, один острым и раздраженным зырком пытаясь ему сигнализировать что-то вроде… …заткнись, я тут пытаюсь все исправить. Сейчас, когда Джеймс вспоминает тот эпизод, то ему в голову приходит мысль о том, что, наверное, вот так он всегда перекладывал на себя любую вину за Регулуса или за них двоих, так что по привычке действовал также, и попав в новый дом – тогда еще только в гости. Но в тот день, конечно же, был далек от этих мыслей, отказался распознавать какие-либо сигналы и сам ощущал себя очень раздраженным. – Я точно помню, как разбил ее твоей дурной головой, – прорычал Джеймс в ответ. Все напускное спокойствие Сириуса начало расходиться трещинами и по итогу они, каждый пытаясь взять вину на себя, чуть не подрались. Когда махание кулаками было предотвращение и оба, дующиеся друг на друга, оказались в разных углах, то мама очень старалась придать себе строгий и разочарованный вид, но уголки губ у нее отчетливо дергались вверх, а папа сдерживаться даже не пытался – он расхохотался во весь голос и сквозь смех выдавливал из себя что-то похожее на: – …типичные мальчишки! А вот Сириусу было совсем не весело. Из-за едва не устроенной драки в нем появилось только еще больше напряжения, стоило ему осознать, что именно они уже натворили и чуть не натворили, так что он ожидал наказания, и дальше от его откровений весело не было уже никому. Это одновременно и счастливое, теплое, и достаточно горькое воспоминание. Сейчас же Джеймс, все еще посмеиваясь, сам опять украдкой поглядывает на Сириуса и пытается без лишних слов и вопросов понять, как он себя чувствует. Ну, раз насмехается и ехидничает, не выглядя при этом так, будто усилием воли выталкивает из себя каждое ядовитое слово или все собирается пойти, попробовать в Черном озере утопиться – значит, все же немного пришел в себя. Уже что-то. – Послушай, Сохатый, – вздыхает Сириус серьезнее – каламбуры, каламбуры, – когда смех Джеймса наконец полностью затихает. – Я правда в порядке. Вчера… Ну… Для меня все это просто стало неожиданностью, хотя не должно было, наверное. А потом я напился, вот меня и развезло, – морщится он и отводит взгляд, но тут же возвращает его обратно, смотрит в глаза, упрямо вздергивая подбородок, и тверже продолжает: – Но на самом деле ничего такого ведь не случилось. Думаю, я уже давно… Эм… Знал, что чувствую. Только избегал этого, пытался все упростить для себя, может быть. Только что тут упростишь-то, да? Чувства все равно не изменятся, хоть беги от них, хоть нет. А теперь все равно уже поздно от чего-то бегать, – пожимает он плечами, проваливаясь в попытке изобразить легкомыслие, и криво улыбается, с легкой ехидцей добавляя: – Ну, окей, оказывается, я не просто хочу потрахаться со своим горячим преподавателем ЗОТИ, я еще и хочу, чтобы трахали друг другу мозг до конца наших дней или как там вся эта слащавая чушь звучит… – Да ты романтик, – не удержавшись, фыркает Джеймс ласково. А сейчас попытка с помощью грубых, пошлых фраз притвориться, будто это не имеет какого-то особенного значения для него? Ага. Нет. Все еще провал. Особенно учитывая, что, судя по тоске в глазах, ему перспектива трахать друг другу мозги до конца их дней на пару с Люпином точно кажется очень даже привлекательной. Чьи-то актерские способности явно дают сильный сбой. …ты хоть попытайся звучать убедительно, Бродяга, – думает он с усталой дружеской нежностью. А Сириус небрежно – и неубедительно, все еще провал – от него отмахивается: – Да-да, за всю эту романтическую чушь у нас в ответе ты, слащавый придурок, так что довольствуйся такой формулировкой, какая есть. Должно же оставаться хоть какое-то равновесие во вселенной, если бы нас таких было двое, весь мир утонул бы в сахарных облаках, или как там магглы называют эту воздушную липкую ерунду, от которой не оторваться. О, а это идея! Слушай. Давай всю слизеринскую гостиную утопим в… – Сириус. Ты отвлекся, – пресекает его попытку съехать с темы Джеймс, не позволяя себя отвлечь даже на то, как у Сириуса чуть азартно заискрили глаза. Хотя идея звучит замечательно. Потому что… Вся слизеринская гостиная в сахарной вате? Да, в отличие от некоторых, он слушал Лили и помнит, как это называется. В общем, у него уже перед глазами мелькают воодушевляющие картинки с их кислыми рожами, перепачканными в этой липкой ерунде, которую еще и надо заколдовать так, чтобы они как минимум несколько дней не могли бы от этого ни отмыться, ни заклинаниями избавиться. О, это было бы феерично! Этим вечно недовольным снобам точно не помешает немного сладкого! Ну да, они с Сириусом уже слишком взрослые для таких розыгрышей… …а, нет, не слишком. У них тут последний курс, можно и развлечься немного, тем более что звучит достаточно безобидно. Ну, побесятся чуть-чуть, ничего страшного. Слизеринцы и без этого вечно бесятся. Нужно еще сделать так, чтобы цвет сахарной ваты зависел от настроения того, к кому она прилипла… нет, лучше противоположно ему, а то они все будут ходить черные и серые, никакого интереса… Так. Стоп. Вот теперь уже Джеймс отвлекся. Они еще это обсудят. А сейчас он бросает взгляд на Сириуса, который хмыкает и недовольно ворчит: – Ты стал таким занудой. Всякие Эванс и Снейпы плохо на тебя влияют. В общем, ты понял суть. Мир не рухнул. Даже мой персональный, – вздыхает и все же возвращается к изначальной теме он. – Наверное, я никак не мог этого избежать. Если честно, то не уверен, что и хотел бы. Этот мудак мало того, что горячий, так еще умный, забавный, заботливый и вообще я мог бы целый день дифирамбы ему петь, сволочь профессорская. Какое уж тут избежать? Я всегда был обречен, еще до нашей встречи, – хмыкает Сириус вновь с тем самым легкомыслием, которым Джеймса в его исполнении никак не обмануть – может, что-то еще и повелся бы, но он-то отчетливо видит в глазах тоску и боль. – Так что все со мной будет в норме. Прекрати уже трястись надо мной, как курица-наседка, и отправляйся к своему Снейпу делать то, что вы там с ним за закрытыми дверьми делаете. Ничего не хочу об этом знать, – морщится он напоследок в демонстративно отвращении. Удивленно моргнув, Джеймс вскидывается и вопрошает: – Как ты понял, что я с ним?.. То есть… Э-э-э… Не собираюсь я встречаться ни с каким Снейпом… – осознав свою ошибку, зачем-то сдает он назад и пытается прикинуться идиотом, хоть и понимает, что таким образом только сильнее себя палит – но процесс уже начат, его не остановить, так что ему остается продолжать усердно копать эту яму себе каждым новым словом. – Что еще за Снейп? У нас такой водится? Впервые слышу… – Ты можешь знать его под фирменным псевдонимом Нюнчик, – конечно же, не упускает возможности поехидничать Сириус, и, чуть посерьезнев, с осуждающим цоканьем языком добавляет: – И не считай меня совсем уж слепым идиотом, Сохатый. Будто я не знаю, что ты с ним на свиданки каждое воскресенье бегаешь. Прям выходные для него приберегаешь. Как романтично, – и от легкого саркастичного яда не удерживается он. Оу. Не то чтобы Джеймс это прям скрывал, конечно. Он ведь уже рассказал Сириусу, что у него тут вовсю идет переосмысление своей формировавшейся шесть предыдущих лет точки зрения на Северуса Снейпа или что-то вроде того. Просто, учитывая, что у его лучшего друга никакого такого переосмысления не произошло и он по-прежнему плохо выносит Снейпа, явно лишь усилием воли не срываясь постоянно на Нюнчика, Джеймс посчитал положительным уже то, что он довольно неплохо воспринял такие новости, без излишних громогласных драм, так что пытается не махать у него этим перед лицом и не раздражать. Особенно сейчас. Когда у Сириуса своих проблем хватает, так что тут не до того, чтобы о Снейпе распространяться. Но все же он очень умен, наблюдателен – пока дело не доходит до его собственных чувств, конечно же, – и слишком хорошо знает своего лучшего друга, поэтому не стоит удивляться, что до него все и без лишних объяснений дошло. Снова – можно было и раньше догадаться, что так будет. Просто Джеймс… Отвлекся. На беспокойство о Сириусе, конечно. Совсем не на Снейпа. О чем речь? Пф-ф. Но тут до него наконец доходит сама формулировка, которую Сириус использовал, и все ее заковыристые детали, так что щеки против воли становится теплее, хотя это нелепо, как и сама формулировка нелепа, и вообще все нелепо. Поэтому, чтобы донести нелепость ситуации, Джеймс спешит пояснить: – Никакие это не свиданки, конечно. Мы с ним просто варим зелья… – Это что, какой-то эвфемизм? – невозмутимо вскидывает бровь Сириус, но передумывает и тут же кривится в отвращении. – Нет никаких эвфемизмов! – выпаливает Джеймс, возможно, на пару тонов выше нужного и, к счастью, к этому моменту они уже находятся в спальне, так что он может швырнуть в своего злорадно загоготавшего лучшего друга подушкой. – Лили на тебя ужасно влияет. Она научила тебя плохому – всяких умным маггловским словечкам, – ворчит он и в половину не так недовольно, как хотел бы изобразить. Перехватив подушку в полете и подпихнув ее себе под спину, Сириус очень демонстративно как можно вольготнее устраивается. А затем хмыкает: – Продолжишь так, и я начну подозревать в тебе ужасного магглофоба, Сохатый. Но если ты сам знаешь значение этого слова, но как можешь меня осуждать? Туше. При чем, по всем пунктам. Еще одно словечко-от-Лили. Она их учит маггловедению лучше, чем сами уроки маггловедения – куда они с Сириусом пытались записаться, к слову. Но там было так скучно, три урока рассказывали про одни только маггловские авторучки и их устройство, при том, еще и неправильно рассказывали, так что надолго им там не суждено было остаться. Конечно, Макгонагалл пыталась сказать, что переобуваться в полете, в смысле, менять предмет спустя несколько недель после начала занятий нельзя, но Поттер и Блэк – это стихия, которой невозможно отказать. В общем, они продолжали преследовать ее и ныть до тех пор, пока она не сдалась и не согласилась сделать для них исключение и позволить сменить предмет, раз уж учебный год только начался. – Какой же ты иногда засранец, Бродяга, – с нежностью ворчит Джеймс. – Все для тебя, сохатый, – фыркает в ответ Сириус. Все-таки, вся эта тема с кличками была не такой уж плохой идеей, жаль, что они раньше не научились вызывать патронуса, а соответственно и это раньше не придумали. Хотя кое в чем теперь немного неудобно – Сириус стал называть его Сохатым почти постоянно, поэтому больше простого способа определить, раздражен ли он, потому что раньше в такие моменты переходил с Джеймса на Поттера. Не то чтобы это прямо серьезная проблема – Джеймс знает его достаточно, чтобы и без таких подсказок распознавать настроение своего лучшего друга. Но все-таки! Иногда это бывало полезно. Поколебавшись пару мгновений, он все же произносит осторожно, на пробу: – У нас завтра ЗОТИ, – начинает пространно. – Ты как с идеей этого? Сириус бросает на него зырк, который явно планировался, как раздраженный, но с этим не очень-то срастается. – Заметил, да, что я его сегодня избегал, – ворчит он больше утвердительно, чем вопросительно, и Джеймс только неопределенно машет головой, мол, может и да, а может и нет, кто знает, кто знает, хотя все очевиднее некуда, конечно. Закатив с него глаза, Сириус просто отмахивается: – Да нормально все. То есть… Ну да, признаю. Я решил, что раз сегодня у нас выходной, то можно впервые за два месяца устроить себе передышку от горячего профессора ЗОТИ, которого все это время чуть не преследовал. Так что попытался держаться от него на расстоянии, чтобы у меня внутри все хоть немного улеглось. Но, если честно… Да ни боггарта не улеглось, а я уже по нему ужасно соскучился и признаю эту идею отвратительной, – немного обреченно вздыхает он. Это Джеймс может понять. Снейп вот постоянно бесится на него, ядом капает, бесится, ощетинивается, бесится, отпрыгивает, бесится, пытается оттолкнуть от себя, бесится, бесится, бесится… А уже было упоминание о том, насколько сильно он бесится? Так что – еще как бесится, слов нет! Но когда они долго не видятся – Джеймс все равно чувствует, что начинает по этой слизеринской язве скучать. То есть. Э-э-э. У них, конечно, совсем другая ситуация! Даже близко не такая, как у Сириуса с Люпином. Они просто заново узнают друг друга. Никаких чувств. Что такое чувства? Это не Джеймса, ему подбросили! Уф. В общем, он сам не знает, почему это сравнение пришло в голову, но он все же может понять Сириуса. Исключительно в теории, конечно же. Как хороший лучший друг. Этот его грустный, поникший взгляд… Как же Джеймс ненавидит, когда его лучшему другу плохо, а он сам ничего не может сделать и не в состоянии никак ему помочь. Хочется пойти к Люпину, встряхнуть его и тыцнуть носом в то, что по нему тут сохнет идеальный парень… который, конечно, немножко драматичный придурок, но это его шарм, а не недостаток – так что пусть уже откроет глаза и сделает Сириуса счастливым так, как он того заслуживает. Но это явно плохая идея. Что он скажет? …пожалуйста, профессор, трахните своего студента-семикурсника, а по совместительству моего лучшего друга, потому что я не могу смотреть, как он по вам страдает? Да уж, звучит восхитительно. Так-то, с какой стороны не посмотри, хоть есть у Люпина какой-то намек на ответные чувства, хоть нет, но поступает-то он правильно. Как порядочный человек. А с учетом того, что Сириус наконец понял – его чувства гораздо больше, чем просто желание потрахаться, идти к нему на разборки и что-то в таком духе высказывать и вовсе катастрофичная идея. Допустим какой-то невероятный расклад, в котором слова Джеймса подействуют. А дальше-то что? По итогу, если они просто займутся сексом, может, его лучшему другу станет легче совсем ненадолго, но потом будет только еще больнее. Да уж. Отличная идея, как еще сильнее все испоганить. А еще, при всей любви Джеймса к своему брату, лучше бы ему не думать слова профессор Люпин, Сириус Блэк и потрахаться в одном предложении. Во имя целостности собственной психики. Фу. В этом смысле он может понять, чего Сириус так бесится, когда слышит что-то о нем и Снейпе, и вечно корчит полную отвращения рожу. То есть, нет, между ними-то нет ничего такого! Поэтому и смысла реагировать так никакого нет! Но просто... В теории… О, борода Годрика! Да что ж все так сложно-то даже в собственной голове?! Ладно. Возвращаясь к главному. Конечно, Джеймс желает Сириусу всего наилучшего, но некоторые излишние подробности этого наилучшего ему лучше не знать. Лучше обойтись простой теоретической выжимкой основных событий – все хорошо, все счастливы. Полетели забивать квоффлы дальше. Впрочем, Сириус – потому что он Сириус – очень быстро берет себя в руки, отряхивается от боли в своих глазах и тверже произносит: – В общем, вали уже миловаться со Снейпом. Избавь меня ненадолго от вида твоей тоскующей по нему рожи. Фу. Кто ж знал, что мы по итогу до такого докатимся? А я торжественно клянусь, что, пока тебя не будет, не собираюсь ни в каком озере топиться и ни с какой башни сбрасываться… – Даже в шутку такого не говори, – мрачнеет и напрягается не оценивший шутку Джеймс, а Сириус только закатывает глаза, но все же выглядит совсем чуть-чуть виноватым, когда фыркает: – Я же сказать, что не собираюсь. Прекрати драматизировать. – Ты? Обвиняешь меня? В том, что я драматизирую? Ты? Меня? Из всех людей? Вот правда, Бродяга? – принимается возмущаться Джеймс только наполовину притворно, потому что это правда возмутительно. На что только получает небрежное: – Вот. Теперь ты драматизируешь еще сильнее. – Ах ты… – задыхается от еще большего возмущения Джеймс. Дальше следует короткая потасовка, дружеское пихание локтям и коленями, и когда Сириус впервые со своего срыва ночью полностью по-настоящему, искренне, пусть и чуть-чуть горько смеется – Джеймс ощущает, как давление внутри него немного отпускает. Все с Сириусом будет в порядке. Он слишком сильный, чтобы чувства – пусть даже безответные – могли его сломать.