Его интересует только один взгляд

Выскочив в коридор, Сириус судорожно оглядывается вокруг себя, с некоторой степенью все нарастающего отчаяния думая о том, что слишком долго медлил, решался и Люпин наверняка уже скрылся из виду. Учитывая скорость, с которой он явно хотел поскорее выбраться из гостиной даже в условиях, когда остальные, восхищающиеся своим профессором студенты предпринимали попытки ему в этом помешать… Может, просто учуял неладное и пытался сбежать от Сириуса и его выходок? Звучит правдоподобно. Иногда даже сам Сириус предпочел бы сбежать от себя и своих выходок. Но – хэй! Сегодня у него день рождения! Уж одни сутки можно его выходки и потерпеть, спасибо большое! Только вот, как ни странно – нет. Не скрылся. Он даже не успевает по-настоящему впасть в отчаяние и начать драматизировать – или обдумывать, где именно стоит искать Люпина в первую очередь и как можно очень тактично вломиться к нему в кабинет, потому что нет, нетушки, ни за что, сегодня точно так легко не отделается, – когда замечает его спину, удаляющуюся в противоположном направлении. Учитывая, что движения у него довольно-таки медленные, можно прийти к выводу, что он, видимо, решил – раз из гостиной выбрался, то от опасности по имени Сириус Блэк уже избавился. Что за наивный профессор! Ах, как же жаль будет разбивать его серо-буро-малиновые очки… ну или какого там цвета их обычно носят всякие наивняцкие магглы. Эванс как-то рассказывала, тогда Сириус даже радостно затребовал себе такие, но она демонстративным почему-мне-приходится-общаться-с-такими-придурками жестом закатила глаза и принялась объяснять, что это не буквально, а какая-то там метафлора или вроде того. Неважно. Главное, что, пожалуй, все-таки жаль не будет. Очень наоборот. Он целых два месяца терпел, от безнадеги внутренне скулил и лишь молчаливо провожал своего горячего профессора полным тоски взглядом! Ладно, может, не совсем молчаливо… Снова неважно. Это вот вообще несущественные детали! Уф. В общем, Сириус заслужил право хотя бы в свой день рождения чуть-чуть сорваться и рискнуть, не оглядываясь ни на какое завтра и не думая ни о каких последствиях. Сириус Блэк – и мысли о последствиях? Да в какой вселенной такое возможно! Тем более, что у него д-е-н-ь-р-о-ж-д-е-н-и-я. Он достаточно доходчиво об этом напомнил? Этот день – как официальное разрешение творить любую гриффиндорскую дичь и быть за это прощенным. Все, что происходит в день рождения остается в дне рождения! Как-то так. Но, сколько бы Сириус себе это ни повторял мысленно, все равно ощущает, как предвкушающая, взбудораженная тревога скручивает ему внутренности так, что начинает подташнивать, заставляя застыть на месте, пялясь в удаляющуюся спину и больше не позволяя ступить даже шага вперед, даже если все нутро этого требует. Хотя у ступора даже есть логичное обоснование: если он вдруг сейчас подбежит к Люпину и внезапно на него блеванет – это точно будет не то впечатление, которое хотелось бы на своего горячего профессора произвести. Вот и почему так сложно-то?! Обычно дичь он творит без каких-либо проблем и оправданий, даже дважды не задумываясь о том, что именно собирается делать! А из неприятностей потом выпутывается с помощью щенячьих глазок. Джеймса, очевидно. Кажется, Сириусу нужен какой-то стимул. Толчок – возможно, буквальный. Внутренняя поддержка… Тут в голове у него будто вспыхивает люмосом озарение, и он вспоминает о том, что именно с собой прихватил с собой прежде, чем из гостиной выскочить. Вспоминает и о том, что до сих пор, в день собственного восемнадцатилетия, остается абсурдно, кошмарно, возмутительно трезв. Ну, это надо срочно исправлять! Тем более, что такой толчок ему точно подойдет. Даже гриффиндорцам для того, чтобы отпустить свою храбрость на свободу, иногда требуется небольшая эмоциональная поддержка. …не уверен, что это такая уж хорошая идея, Бродяга, – пытается осторожно вклиниться его внутренний Джеймс. С каких это пор он в голове Сириуса отвечает за здравый смысл?! Раньше всегда был полной противоположностью – генератором самых абсурдных и уморительных розыгрышей! Ох уж это великое взросление, которое сделало Сохатого таким ску-у-учным. Но он не собирается слушать человека, который теперь запрещает даже называть Нюниуса Нюниусом. Так что, игнорируя вдруг заговоривший голосом Джеймса здравый смысл, Сириус достает из внутреннего кармана мантии огневиски, откручивает крышку, делает глубокий вдох – и залпом выпивает несколько долгих, мощных глотков. Горло обжигает, дыхание неприятно перехватывает, и он едва удерживается от того, чтобы издать какой-нибудь очень матерный и, возможно, чуть-чуть недостойный гриффиндорца звук. Только шумно втягивает носом воздух, когда наконец отрывается от бутылки, рассеянно отмечая, что за раз выпил где-то четверть. Сойдет. Этого недостаточно для того, чтобы Сириус сразу опьянел в стельку, но должно хватить для того, чтобы выбить из его головы всякие глупые страхи. Внутренний Сохатый хмурится и больше разочарованно, чем осуждающие качает головой. Вот пусть придержит свои высокомерные замашки вдруг прописавшегося среди взрослых оленя! Да и вообще, не ему тут разочаровываться. Он отлично видел, что именно Сириус с собой взял, и даже не пытался остановить… …потому что я не думал, что ты решишь вдруг сотворить такую выдающуюся глупость, как выдуть четверть залпом для храбрости, Бродяга. Знаете, что Сохатому нужно сделать? Заткнуться. Но даже на него Сириусу не удается по-настоящему разозлиться. Потому что он не умеет злиться ни на какого Джеймса, хоть настоящего, хоть воображаемого, особенно учитывая все, что лучший-друг-брат-платоническая-родственная-душа сегодня для него сделал. Как же иногда сложно быть Сириусом Блэком! Он едва-едва успевает спрятать огневиски обратно во внутренний карман, когда явно привлеченный его шумным выдохом Люпин останавливается, оборачивается, и они смотрят друг на друга. Хвала Мерлину, что успевает, потому что разочарованно-осуждающих взглядов и комментариев от своего горячего профессора точно не выдержал бы. Это испортило бы всю атмосферу! Которой пока что нет, но Сириус твердо намерен ее создать. Похоже, огневиски начинает действовать, потому что тревога отступает, утаскивая за собой тошноту, а взбудораженное воодушевление выходит на первый план, растягивая губы в сияющей, радостной улыбке. Вот, так уже лучше. …дети, ни за что не берите пример с Бродяги. Так справляться со своей тревогой – это ужасная идея, которая наверняка выйдет ему боком. Вообще – пейте тыквенный сок, а не то, что он сейчас. …Сохатый, свали. …валю. Но, хоть ты и придурок, а методы придания себе храбрости у тебя кошмарные – удачи, Бродяга. После этого вскинувший руки мирным жестом и заухмылявшийся Джеймс действительно отступает куда-то на задворки сознания, а Сириус мысленно мягко фыркает. Типичный Сохатый. Даже если он превратился частично во вторую Эванс, читающую нотации, но даже в такие моменты не забудет о том, чтобы поддержать. Встряхнувшись от лишних мыслей и всяких сохатских нравоучений, чтобы полностью сконцентрироваться на своем горячем профессоре, Сириус наконец бросается к нему. – Хэй, профессор! Куда же вы так быстро убежали? Я даже попрощаться с вами толком не успел! – весело произносит он, с облегчением понимая, что Люпин больше не выглядит таким напряженным, как в тот момент, когда вдруг решил с вечеринки под благовидным предлогом сбежать, и вновь смотрит прямо на него, больше не пытаясь избегать взгляда. Это же хороший знак, да? Сириус настроен очень оптимистично. Или это огневиски внутри него настроено очень оптимистично. Снова несущественные детали. – Разве вы не должны быть сейчас на своей вечеринке, мистер Блэк? – вскидывает Люпин брови, и хотя он не выглядит таким расслабленным, как хотелось бы, по крайней мере пока что поддерживает диалог и не находит вот так сходу предлог, чтобы сразу сбежать. Так что Сириус воодушевляется еще чуть больше, фыркает и отмахивается: – Они отлично повеселятся и без меня. Мой день рождения – это просто хороший повод набу… э-э-э… нарасслабляться! – быстро исправляется он. Конечно, Сириус отлично понимает, что Люпин далеко не идиот и наверняка осознает, что, стоило ему выйти из гостиной, как они тут же перестали корчить из себя благоприятных гриффиндорцев и достали немалые запасы припрятанного огневиски. Но палить их или создавать своему профессору проблемы, подтверждая всего лишь догадки и делая их фактами, он не собирается. Потому что одно дело догадываться, а другое дело знать точно, и вот второе Люпин игнорировать уже вряд ли сможет, не с его принципиальностью и благородством и всем остальным вот этим гриффиндорским. Лучше бы в нем было побольше остального гриффиндорского – вот такого, которое заставляет выпить четверть бутылки огневиски залпом, чтобы отыскать храбрость. Уф. – Я уверен, что все там хотели бы поздравить именно вас, мистер Блэк, а не просто напиться… тыквенным соком, – отвечает Люпин, выделяя интонациями последние два слова, на которых у него в глазах начинает сверкать что-то озорное и очень, очень гриффиндорское. Ага, так он и верит в то, что там только тыквенный сок. Очень правдоподобно. Пф. Зато явно верит в то, что старшекурсники достаточно здравомыслящие, чтобы не натворить никакой ерунды, не создавать серьезных проблем и держать младшекурсников подальше от напитков с повышенным градусом. Или, может, не все старшекурсники, а конкретно Эванс. Вместе с, вероятно, Джеймсом, который теперь за здравый смысл как минимум частично. Так почему у этих двоих не сложилось, раз у них так много общего? Сириус даже внутренне вздрагивает при мысли о том, какая нудная правильная парочка-на-века из них вышла бы. Хотя ему приходится недовольно признать, что у них неплохо выходило друг друга уравновешивать в тот период, когда были вместе: если Эванс удерживала Джеймса от всяких гриффиндорских порывов и научила лучше их контролировать, то Джеймс научил Эванс расслабляться, отпускать себя и веселиться. Тем не менее, что-то пошло не так, а теперь его здравый смысл его лучшего друга заканчивается там, где начинается Снейп. Фу. Конечно, Сириус всецело поддерживает его, ни секунды не осуждает и все такое… но – фу. Никогда и не поймет, и хвала Годрику за это, потому что не хватало еще понять, что можно найти в Нюниусе, из всех людей, Мерлиновы запойные дифирамбы! Он почти скучает по горестным стенаниям Джеймса на тему Эванс и его обдумыванию абсурдных планов по ее завоеванию. Это по крайней мере было ржачно. Так что доверие рационального Люпина не бессмысленно и имеет под собой вполне прочную почву. Имя ей Эванс. А еще – Джеймс, из которого, вообще-то, мог бы выйти действительно неплохой староста, если бы только он сам не был в ужасе от перспективы им стать. Все-таки Макгонагалл знала, что делала, когда рекомендовала его, но Сириус готов признать это только мысленно. Вслух он брезгливо заявил, что отрекся бы от своего лучшего-друга-брата-платонической-родственной-души, если ты тот и правда стал старостой. Наглая ложь, конечно же. Но неважно. Вопрос, правда – включает ли доверие Люпина самого Сириуса? Справедливости ради, хотя он далек от звания здравомыслящего, но даже сам понимает, что упиваться до совсем уж невменяемого состояния или позволять младшекурсникам пить – это ужасная идея. Так что хотелось бы надеяться, что его горячий профессор хотя бы немного доверяет и ему. – Ну, а я сейчас хочу находиться именно там, где и нахожусь, так что переживут как-нибудь. Да и вообще, им так тыквенного сока только больше достанется, – весело отмахивается в ответ на это Сириус, решая умолчать тот факт, что его силами тыквенного сока стало чуть меньше – ровно на одну бутылку, которая сейчас находится у него за пазухой. – А вы слишком быстро ушли, – принимается он обиженно дуть губы. – Я совсем не распробовал свой подарок. Тот, которым являетесь вы сами – я решил прояснить это на тот случай, если вы решите притвориться, будто не поняли меня. Мне бы хотелось провести с вами еще немного времени. Просто пообщаться, ничего такого! – быстро добавляет Сириус, чтобы Люпин не подумал, будто это был намек на что-то большее, учитывая весь его постоянный шутливый – не очень – флирт. То есть… Конечно, он был бы только рад чему-то большему со своим горячим профессором – это сделало бы охренительный день рождения идеальным. Но сейчас действительно, вот правда не было никакого намека! Сириус совсем не для этого побежал за Люпином! Точно не для этого прихватил с собой огневиски! Это вообще был неосознанный порыв! У него даже мыслей ни о чем таком не было! Серьезно! И снова без каламбуров! Хватит там скептично хмыкать где-то на задворках сознания, Поттер! Ты обещал свалить! Тот факт, что каждую из этих фраз Сириус орет мысленно, добавляя воображаемые восклицательные знаки, он списывает на то, что огневиски все сильнее и сильнее действует. Ну хотя бы обходится без сплошных заглавных букв, и на том спасибо. Хорошая это все-таки штука, огневиски. На него всегда можно списать всю свою гриффиндорскую чушь. – Зачем вам проводить время со скучным учителем ЗОТИ, если в гостиной вас ждут веселящиеся друзья? – насмешливо и скептично фыркает Люпин, будто не столько не верит в последние услышанные фразы, сколько не понимает их и того, как они могут быть правдой. Но Сириус веселья не разделает. Ну вот. Опять его горячий профессор совсем ничего не понимает ни о самом себе, ни о том, какое влияние оказывает на стальных. Надо это исправлять или хотя бы попытаться. Так что он серьезнеет и отвечает уже тверже: – Никакой вы не скучный. Вы хоть и жутко, иногда до раздражающего правильный, но все равно никак не скучный. Не знаю, как вам удается быть и таким проницательным, и таким слепым по отношению к лучшему в самом себе и к тому, с каким восторгом вас воспринимают окружающие. Но даже вы не могли не заметить, что почти каждый из придурков там, на вечеринке, пытался обменяться с вами хотя бы несколькими фразами и не хотел, чтобы вы уходили. Ради этого они были готовы пожертвовать даже тем, чтобы весь вечер пить только тыквенный сок – которым там был единственным напитком, естественно. Ну это так, чтобы вы не забывали, – ворчит Сириус, не удержавшись от некоторой толики ревности в голосе. Конечно, он знает, что правильный и благородный Люпин ни за что не отреагирует, а тем более не ответит даже на почти ничем неприкрытые намеки и хлопанье ресницами Макдональд. Но все еще немного дуется на них всех за то, что пытались отобрать у него внимание горячего профессора даже в такой знаменательный день, как восемнадцатилетие. Вот могли бы проявить немного понимания и отвалить, не отнимая таким жестоким образом драгоценные минуты! А еще лучше было бы, если бы и Люпин вообще никого рядом не замечал, ни на какие попытки пообщаться с ним не реагировал и видел перед собой только Сириуса. Да, это звучит отлично. Как он посмел вести себя не так! – А еще я с этими придурками постоянно время провожу, – продолжает он ворчливо. – Уже надоели все их приевшиеся рожи. Но с вами рядом, а тем более наедине, редко выпадает даже минута. Уроки в расчет, я, конечно, не беру. Я не… Я не прошу многого, профессор, – тише продолжает Сириус, списывая на огневиски и тот факт, что собственный голос начал звучать неожиданно даже для него самого уязвимо. – Давайте сходим на Астрономическую башню, например, – принимается импровизировать он, выдумывая несуществующий план находу. – Посидим там. Можем прихватить с кухни еды. Поговорим. Ничего особенно, но мне именно этого сейчас хочется, а не какой-то там громкой и буйной вечеринки, хоть я и очень ценю старания Джеймса. А у меня сегодня день рождения, между прочим, мне нельзя отказывать. Засчитывается ли последняя фраза за манипуляции? Безусловно. Но стыдно ли Сириусу за это? Ни капли. Завтра постыдится, а сегодня у него восемнадцатилетие и огневиски в крови, на который можно списать все свои порывы, даже если его воздействия и помощи сейчас совсем не ощущается. Зато воздействие Люпина, от одного взгляда на которого сердце колотится, как обезумившее? Очень даже. Но и это можно списать на огневиски. Разве не удобно? Он еще и приправляет свои слова очередным умоляющим щенячьим взглядом в надежде, что получается хотя бы на десятую долю настолько же хорошо, как и у Джеймса, и пытаясь вывести этот свой взгляд на новый уровень. Такой, чтобы даже Люпин точно отказать не смог. Но тот – не человек, скала! – все равно не поддается сразу, а колеблется, поджимает упрямо губы, смотрит на Сириуса с легким, но необидным раздражением в глазах. Это почти похоже на дуэль без фактической дуэли, где вместо заклинаний – взгляды. Один – умоляющий и беспомощный, второй – сопротивляющийся и стоический. Люпин против Блэка. Кто победит? Пока что статистика не на стороне Сириуса – ему до сих пор не удалось одержать над своим профессором победу ни в настоящих дуэлях, ни в тех, которые основаны на флирте и постоянных слишком-прямолинейных-но-все-равно-не-доходящих-до-адресата-намеках. Но сегодня он играет немного грязно, не гнушаясь ни щенячьими взглядами, ни даже тем, чтобы использовать карту своего восемнадцатилетия. Так что может быть. Может быть… Не может быть, да? Все равно сейчас получит отказ… – Да чтоб вас, мистер Блэк, – наконец вздыхает Люпин обреченно. – Если вам и правда так сильно… – Но, профессор, это действительно не настолько плохая идея, как вам может показаться, – перебив его, принимается настаивать Сириус, судорожно пытаясь придумать хоть какие-то аргументы в пользу своей просьбы и просто по инерции принимаясь спорить, потому что именно к этому и готовился. – Я даже не прошу вас задерживаться надолго, просто… Тут он резко захлопывает рот, затыкаясь. Моргает. Запоздало сознает, что именно сейчас услышал. Осознает и то, что жест, которым Люпин проводит ладонью по волосам, выглядит совсем безнадежным, смирившимся и даже… побежденным. О. О-о-о-о-о! Да неужели?! Вообще-то, по-настоящему Сириус даже не рассчитывал на такой поворот событий, так что сейчас он загорается, воодушевляется. Получается, ему удалось? Получилось хотя бы раз вырвать победу у Люпина из рук, пусть даже совсем крошечную и не совсем честными методами? Его внутренний гриффиндорец возмущен манипуляционными мотивами этих методов, но, хэй. Помимо того, что гриффиндорец, он еще и Блэк. Потом помучается из-за того, что немного использовал блэковскую свою сторону, чтобы победу вырвать, а прямо сейчас Сириус позволяет счастью тепло разлиться за его ребрами – хотя, возможно, это все-таки огневиски. Не суть. Непроизвольно подавшись вперед, он уточняет взбудораженным, немного нервным голосом – просто на всякий случай: – Это да? – Что именинник хочет, то и получает, верно? – недовольно цокает языком и хмыкает Люпин. …о, если б вы знали, профессор, – думает Сириус, хотя, если уж на то пошло, это не из-за недостатка попыток все разъяснить с собственной стороны его восхитительный, но иногда такой глупый профессор до сих пор ничего не знает и не понял. Не удержавшись, он обводит высокий и худощавый, но поджарый силуэт жадным взглядом. Тут же заставляет себя отвернуться, чтобы Люпин этого не заметил. Потому что не собирается испытывать свою удачу и требовать слишком много. А еще потому что, вообще-то, действительно ничего такого не планировал и вынужден об этом напомнить! Исключительно самому себе, конечно же, потому что не хватало еще забыть и предпринять какую-нибудь… попытку, начать бросать какие-нибудь намеки и этим все испортить. Чудо, что Люпин вообще согласился с ним пойти! Он же согласился, да? Судя по всему, так и есть, потому что, когда Сириус хватает его за рукав мантии и жизнерадостно тащит за собой – максимум, который самому себе позволяет, – то в ответ получает только утомленный за-что-мне-все-это вздох, но Люпин и правда за ним идет, позволяя себя тащить. Удивительно! Может, Сириус уже успел ужраться в хлам на своей вечеринке и отрубиться, а все это ему только снится? Ну, если так, то пусть кто-то только попытается его разбудить. Познает на себе всю ярость, на какую способен попавший на Гриффиндор Блэк. Даже Джеймс не станет исключением! Ладно, ему, наверное, достанется максимум словесная ярость… но все-таки! По пути они с Люпином действительно заглядывают на кухню, где счастливые эльфы тут же напихивают им полные руки и карманы еды – этих ребят даже просить не надо, они только увидят и сами закормят так, что будешь просить пощады. Это только в том случае, конечно, если получится добровольно от их вкусностей отказаться, потому что может статься так, что сам предпочтешь такую смерть. Вот бы Кричер был хоть немного похож на них! Из-за этого брезгливого сморщенного старикана, истинного фаната их с Регом маменьки, у Сириуса до поступления в Хогвартс и о домовых эльфах была уйма предубеждений, а они оказались комком восторженной доброжелательности. Правда, только до тех пор, пока не навлечешь на себя их гнев. Например, отказываясь есть, когда находишься на грани голодного обморока. Истинные хаффлпаффы. Он уже понял, что, какими бы милыми и хорошими те по большей части ни казались, лучше их не злить. Никто не захочет иметь дело с разъяренным барсуком. Это факт, который стоит запомнить всем. Ради собственного же блага. После этого, чуть не заваливаясь под грузом еды, они вдвоем идут на Астрономическую башню. В какой-то момент Сириусу приходит в голову мысль: если бы кто-то их в этот момент увидел, было бы сложновато объяснить происходящее даже при условии, что они временно уменьшили бы магией все у себя в руках и распихали по карманам. Но у него квиддичный кубок по части умения придумывать отмазки и выпутываться из сложных ситуаций, а Люпин – это… Люпин. Ему, наверное, достаточно только сверкнуть своей скромной, милой улыбкой, ляпнуть что-то о том, что они идут кормить хогвартских сов предназначенной для студентов едой, потому что их об этом попросили – и все на это поведутся, на секунды не сомневаясь. Сириус вот повелся бы. Хотя стоит заметить, что у него, скорее всего, мозг отрубился бы еще в ту секунду, когда увидел эту улыбку, ну а дальше все, как в тумане. Когда они оказываются на башне, Люпин сбрасывает с себя мантию, демонстрируя закатанные рукава рубашки и эти свои восхитительные бицепсы, от вида которых у Сириуса пересыхает в горле. Пока он ловит свое пытающееся выскочить из грудной клетки сердце, его профессор уже трансфигурирует из своей мантии что-то вроде пледа, куда они сбрасывают всю еду, но сами вместо этого усаживаются на парапет. Что ж. За этим следует один очень важный выбор. Рискнуть или нет? Ладно уж, где гриффиндорская ни пропадала! Раз решил в свое восемнадцатилетие рисковать, то и рисковать надо до последнего. Ну, не прям до последнего – а то так еще на Люпин набросится, – но кое в чем, пожалуй, стоит. Зря он с собой это прихватил или как? Там еще на три четверти полно! Или уже на оду четверть пусто? Неважно. Несколько мгновений поколебавшись, Сириус все-таки достает из-за пазухи припасенную бутылку огневиски. В этом решении он винит ту четверть, которая уже внутри. Возможно, ему стоит постоянно притворяться, будто хлебанул огневиски – отличное получается оправдание. Правда, мало кто оценит. Стоит себе представить, как отреагирует, например, Макгонагалл, если заявить ей, что очередной розыгрыш придумывался под влиянием повышенного градуса… Да уж, после такого никакие щенячьи глазки не помогут. Тогда из отработок Сириус уже до самого выпуска не выберется. Какова вероятность, что и Люпин ему сейчас отработок назначит? Хотя, если те будут проходить у него – то все не так уж и плохо. Даже наоборот – очень, очень хорошо… Его глаза на секунду удивленно распахиваются, но тут же сужаются в раздраженном, жестком, недовольном выражении, и Сириусу даже не удается отвлечься на то, насколько охренительно горячо это выглядит, потому что он моментально начинает ощущать себя виноватым – во всем этом проглядывает то самое разочарованное осуждение, которого так боялся. О, лучше уж и правда отработки у Макгонагалл до самого выпуска! По крайней мере, чувство вины способствует тому, что Сириус тут же спешит начать объясняться: – Это была единственная припасенная у меня бутылка! Честное гриффиндорское! – прости, Годрик, но ты бы наверняка понял и не осудил, дружище. – Все остальные пьют исключительно сливочное пиво и тыквенный сок. Ладно, кажется, там еще маггловская газировка мелькала. Кто-то принес. Исключительно легальными методами, а не тайком выбираясь из Хогвартса в Хогсмид тайными ходами, а потом аппарируя к магглам. Мы бы никогда! Мы ничего не знаем ни о каких тайных проходах! Даже о том, который за горгульей! Клянусь честью своей маменьки! Вот этим и правда можно без проблем поклясться. Чести там все равно и в помине нет. По крайней мере, Сириус мог бы уверенно заявить, что кроме огневиски там точно ничего такого нет, потому что отказываться от него им не хотелось, а они уже для себя поняли, что мешать его с маггловским алкоголем идея ужасная, хоть и понимаешь это только поутру. Им и обычного похмелья достаточно, спасибо большое. Хорошо, что он успел вовремя захлопнуть рот и не ляпнул это вслух. Вообще ничего лишнего не ляпнул. …ведь не ляпнул же, да? Пару секунд Люпин сверлит его напряженным, разочарованно-осуждающим – какой кошмар, худшее наказание, без сарказма! – взглядом, затем утомленно проводит ладонью по лицу и отвечает безнадежно: – Притворимся, что я вам поверил. Или что не слышал о каком-то тайном проходе за горгульей, о котором я сам, конечно же, ничего не знаю, – хмыкает он, и на секунду в его глазах мелькает то самое, озорно-гриффиндорское, напоминающее о том, какой же все-таки факультет принял за честь стать вторым домом для такого студента, каким бы здравомыслящим и рациональным он ни был большую часть времени. Ой. Так Сириус все-таки ляпнул кое-что лишнее, да? Возможно, это начинает действовать алкоголь, потому что обычно он не выдает никаких секретов даже порывом, неосознанно. Разве что может что-то рыкнуть, когда в ярости и хочет побольнее словами уколоть, как-то отомстить, но и это учится контролировать – с ним давно уже такого не случалось, да и сейчас это явно не тот случай. Или, может быть, дело просто в воздействии на него Люпина, рядом с котором управлять собственным глупым ртом становится иногда очень сложно. Хотя, судя по контексту только что сказанных слов и этому блеску в глазах – для него проход за горгульей все равно не стал новостью. Ха. Кое-кто был не таким уж и правильным, образцовым студентом, да? Как ни странно, но совсем несложно представить, как он нарушал школьные правила, когда после отбоя крался по проходу в Сладкое королевство, никогда, ни разу не попавшись, и оставаясь в глазах профессоров идеальным старостой. Люпин же был старостой? Наверняка да. Хотя мысль о его нарушениях очень радует Сириуса, но он все-таки ощущает укол легкой грусти и сожаления из-за того, что у него не появилось возможности быть в такие моменты с Люпином рядом. Сколько упущенных шансов! Из него и правда вышла бы отличная часть компании для них с Джеймсом. Ну, ладно, еще с Питером. Может, они даже придумали бы себе какое-нибудь эпичное название, которым потом щеголяли бы, считая себя жутко крутыми. Ладно, это они трое считали бы себя жутко крутыми, а Люпин закатывал бы с них глаза и притворялся, что сам не считает так же. Увы, возможности проверить, насколько эти теории правдивы, у Сириуса все равно нет. Хотя нет, у него есть возможность расспросить и попробовать побольше узнать о том, откуда это его правильному и благородному профессору известно о проходе за горгульей. Но… – Лучше мне это представить, во имя собственной преподавательской совести, которая едва выдерживает, – обреченно вздыхает Люпин, и, ага, нет, лучше не расспрашивать, по крайней мере, пока что – момент явно неподходящий; пока Сириус чуть истерично хихикает, его профессор вновь обращает на него строгий и твердый взгляд, припечатывая: – Но пить я с вами в любом случае не буду. Вы мой студент. Хм. Мой звучит просто отлично. Вот бы еще было сказано в немного ином, более собственническом контексте… эх. Мечты-мечты. – Совершеннолетний теперь и по магическим, и по маггловским стандартам студент! – считает нужным констатировать и обратить внимание на очевидное Сириус, чувствуя себя немного возмущенным и оскорбленным – это важные факты, между прочим, о которых не стоит забывать! У него с этих пор есть полное право напиваться, когда и где захочет. Почти. Ну, конкретно в Хогвартсе это немного нарушает школьные правила… Да кого они вообще волнуют?! Но Люпин невпечатленно смотрит на него, вздергивает бровь и замечает: – Вообще-то, чтоб вы знали, в некоторых странах совершеннолетие наступает в двадцать один… – Ой, да ладно вам, не будьте таким занудой, профессор! – жалобно скулит Сириус, который должен был ожидать, что его профессор что-нибудь эдакое выдаст. – Я ж не предлагаю нам на двоих распить всю бутылку. Только немного. – Мистер Блэк… – В честь моего дня рождения! – Вы причиняете мне достаточно головной боли и без алкоголя. – Ну, башню башней вышибают, или как там магглы говорят. Вот выпьете – и всякая головная боль моментально пройдет, профессор! – Это так не работает. – Так откуда мне знать, как оно работает, ведь я же никогда не пил, – делает невинные, большие глаза Сириус. Осознает ли он, что ему следует перестать настаивать, спрятать огневиски и притвориться, будто вообще никогда его не доставал, а иначе может нарваться на серьезные неприятности, если терпение его профессора наконец лопнет? Конечно же, осознает. В самом худшем случае это могут быть не только отработки для него у Макгнагалл – или, что куда хуже, у какого-нибудь Филча! – до самого выпуска, но и пиздец для всего факультета, если Люпин вдруг решить перестать притворяться, будто не понимает, что они там сейчас безмерлиново напиваются. Но Сириус винит ту четверть, которую уже залил внутрь, за то, что зачем-то продолжает спорить. Он пытается убедить себя, что, если бы его профессор хотел твердо отказать, то уже пресек бы любые споры, а раз позволяет препираться – его оборона не такая стальная, как может показаться. По крайней мере, от этого мини-представления и притворно-невинного вида все строгое, твердое выражение лица Люпина ломается о то, как у него дергается уголок, а затем он совсем не выдерживает и коротко смеется; немного безнадежно отзывается этим прекрасным сиплым звуком и качает головой. – Я удивлюсь, как мне удается не напиваться каждый день в попытке выдержать вас, мистер Блэк. Только это почему-то звучит совсем беззлобно, слишком мягко. Так, что не только обидеться не получается, но еще и что-то теплое разливается внутри. Точно огневиски. – Это потому, что у вас поразительно впечатляющая выдержка, – широко улыбается Сириус, который мысленно, вообще-то, уже второй месяц эту выдержку проклинает, но вслух этого, конечно же, не произносит – только спрашивает лукаво, понимая, что, кажется, близок к победе. – Ну так что? Согласны? Желание именинника все такое. Да, он не гнушается опять использовать этот трюк. Сегодня можно. Завтра себя постыдиться. – Отвратительная у меня выдержка, – ворчит Люпин, доставая волшебную палочку и, к восторгу Сириуса, трансфигурируя им два бокала. – Меня надо уволить. От этих слов любой восторг моментально улетучивается. – Ну уж нет! – тут же возмущенно вскидывается Сириус. – Даже если кто-то об этом узнает, я буду утверждать, что заставил вас под империусом пить со мной! Только попробуйте отрицать и брать всю вину на себя, я этого никогда не забуду. Хотя вам все равно никто не поверит. Я сделаю так, чтобы не поверили, – немного зловеще и угрожающе договаривает он. Но, хотя Сириус абсолютно серьезен – никаких каламбуров! – и действительно готов так сделать, Люпин, похоже, угрозой совсем не проникается и только смотрит теплым, каким-то безнадежным взглядом и с мягкой полуулыбкой, будто ни секунды не верит, но старания оценил. Или же ни на секунду не собирается позволить это провернуть. Это он зря, конечно. Будто у него кто-то будет спрашивать! Тем не менее, они действительно пьют, только вот совсем немного. Наливают по одному бокалу, а затем потягивают его очень, очень долгое время, пока едят и болтают обо всем и ни о чем. Конечно, Сириус, отлично знает, что от такого малого количества не может опьянеть – даже предыдущая четверть его по-настоящему опьянеть не заставила, а иначе давно уже на своего профессора набросился бы. Но ему приходится признать, что, сколько бы ни винил в своих нынешних поступках и словах огневиски, они полностью принадлежат ему одному. Даже к тому, чтобы подойти к Люпину, подтолкнул больше не алкоголь, а тот факт, что он сам обернулся и их взгляды встретились. После такого уже было невозможно не подойти, даже если бы, наоборот, попытался себя остановить – а Сириус, очевидно, делать этого не собирался. Но сейчас по мере того, как утекают минуты рядом, он все равно ощущает, как начинает хмелеть. Вот только понимает, что дело, похоже, ни в каком не огневиски. Дело в Люпине. Дело в том, что там, в гриффиндорской башне, эпичная вечеринка в честь Сириуса, где ему положено отрываться и наслаждаться жизнью, вовсю празднуя свое восемнадцатилетие – а он действительно не хотел бы быть нигде больше, чем здесь. Дело в кривоватой, очаровательной улыбке Люпина и его хрипловатом смехе. Дело в том, что даже болтать с ним обо всяких глупостях совсем не скучно, очень наоборот – ему удается самые несущественные темы делать существенными и одним своим присутствием прогонять любую скуку. Дело в том, как стираются границы учитель-ученик здесь, на Астрономической башне, где они просто разговаривают и шутят, как равные. Дело в веселом блеске глаз Люпина, хранящих в себе все оттенки янтаря и шоколада, от которых Сириус не может оторвать взгляд. Дело в том, как тяжело и громко бухает сердце за ребрами, как перехватывает дыхание, как пересыхает в горле. Дело в том, что можно было бы упомянуть или острые скулы, или сильные предплечья, или узкие, залипательные бедна, или высокий рост, из-за чего на него хочется забраться, как на дерево, и никогда не слезать, или еще уйму всего, что делает Люпина горячим до уровня ауч, обжегся – но все это, каким бы охренительным оно ни было, все равно отступает на задний план из-за вроде бы мелочей, которые кажутся куда более важными. Дело в том, что теперь Сириус уже уверен. Прямо сейчас он без проблем смог бы вызвать самого мощного патронуса в мире и отогнать им сотню дементоров, хотя ничего особенного не происходит за исключением того, что Люпин делает особенным вообще все, даже не пытаясь. Дело в том, как он, на первый взгляд всего лишь бродяга – ха – в потрепанной мантии, сжимает своими длинными, сильными, изящными пальцами стакан с видом дегустирующего аристократа, так, что любой чистокровный обзавидовался бы; дело в его губах на прозрачной стенке и дергающемся кадыке, когда он делает глоток; дело в том, как мощно от всего этого Сириуса ведет. Они просто болтают, едят и смеются на Астрономической башне, можно сказать, что даже не пьют – один небольшой глоток раз за огромное количество времени совсем не в счет. Но все равно у него ощущение, что лучшего дня рождения у него в жизни точно не было и, возможно, не будет. Может быть, не было и не будет лучшего дня в принципе. Хотя уже, скорее, ночи. Вряд ли Джеймс понимает, насколько крутой подарок сделал, когда пригласил на вечеринку их профессора ЗОТИ. Хотя, вероятно, приблизительно догадывается – он все-таки хорошо знает своего лучшего друга. Значит ли это, что Сириус должен сделать ответный подарок и пригласить на вечеринку уже в честь его дня рождения Нюн… Снейпа? Иу! Если тот и согласится прийти – что, к счастью, сильно вряд ли, – то потом придется весь вечер следить, чтобы никто из гриффиндорцев его не прикончил. Такой подарок Джеймса вряд ли обрадует, в отличие от всех остальных. Разве что Эванс еще возмутится – они со Снейпом хоть и рассорились, но там явно все куда сложнее простого разосрались-разбежались. Хорошо, что этого дня еще достаточно времени, за которое у Сохатого могут мозги на место вправиться… что еще сильнее вряд ли, вспоминая его помешательство на Эванс, которое длилось годами. Вот уж кто, когда вляпывается – то надолго, если не навсегда. Но ладно. Это пока что не актуально. Нужно решать проблемы по мере их поступления. А сейчас… Сейчас, ощущая себя шальным и всесильным, Сириус взмахивает палочкой и начинает звучать музыка. Это заклинание, правда, не работает долго, они с Джеймсом сами его придумали и пока что поняли, как использовать лишь на несколько песен, а еще оно обычно перестает действовать из-за большого шума, который, конечно же, неизбежен на таком мероприятии, как гриффиндорская вечеринка. Потому им и нужен заколдованный граммофон. Но все же лучше, чем ничего. Вскочив с парапета, он отступает на несколько шагов, поворачивается к Люпину, протягивает к нему руки и радостно произносит: – Потанцуйте со мной, профессор! Раз уж рисковать, то рисковать. Сириусу можно. Ему восемнадцать. Он пьян. Правда, совсем не из-за огневиски. А… – Я не буду с вами танцевать, мистер Блэк, – невозмутимо отвечает Люпин, попытки изобразить строгость которого кажутся совсем не убедительным из-за того, как озорно и ярко сверкают у него глаза, а уголки губ приподнимаются. Отличный вид, вообще-то. Который совсем не помогает с тем, чтобы держать себя и свое не связанное с алкоголем опьянение под контролем. – Ну же, – принимается демонстративно-жалобно хныкать Сириус, принимаясь покачиваться в такт музыке и вновь прибегая к методу, который уже работает – потому что, если работает, не трожь и пользуйся этим до тех пор, пока работает, цитата авторства Сириуса Блэка. – У меня день рождения. Желания именинника… – Я почти уверен, что уже перевалило за полночь, – монотонно прерывает его и отвечает Люпин, только веселье у него в глазах начинает сверкать ярче. Э-э-э, ладно. Что ответить на такой аргумент Сириус не обдумал. Он совсем перестал следить за временем: целые часы рядом с его горячим профессором превращаются в минуты – очень сладкие, но слишком спешно убегающие минуты. Хотя, наверное, Люпин прав. Уже и правда должно быть довольно поздно. Но это только аргумент в пользу того, чтобы ловить момент и пытаться выжать из этого все возможное! Кто знает, в какую секунду он решит, что пора заканчивать и расходиться – это Сириус с радостью провел бы здесь, рядом с ним, вдали от всего мира не только целую ночь, но и целую жизнь. Увы, чувство явно одностороннее. Так что… – Не будьте таким занудой, профессор! – дует он губы, вновь делая щенячьи глаза и надеясь, что хоть немного прогрессирует в умении их изображать, продолжая нагло использовать то, что, похоже, с Люпином работает, и ни о чем не жалея. На какое-то время они вновь устраивают дуэль взглядами: один умоляет, второй сопротивляется. Но либо вселенная в честь восемнадцатилетия на стороне Сириуса и пока что не заметила, что, если уже полночь, то пора бы вновь поворачиваться к нему тем нецензурным местом, каким повернута большую часть времени; либо его горячий профессор решает сжалиться над ним в честь этого дня, пока что снисходительно опуская тот факт, что он уже, скорее всего, закончился. Так или иначе, в данном случае важен лишь результат. Вздохнув, Люпин отставляет бокал с огневиски, из которого даже половину еще не выпил. А затем, к восторгу Сириуса… …все-таки поднимается. Ха! Возможно, слизеринцы что-то понимают в этой жизни, раз вечно ко всяким манипуляциям прибегают… Фу. Нет. Отвратительная мысль. Заберите ее от него. Он хоть и чуть-чуть манипулирует сегодня, но довольно открыто, а Люпин не глуп, ему явно это понятно, и все равно почему-то поддается. Возможно, только в честь исключительного дня, но Сириус не собирается жаловаться. Он возьмет все до последней капли, что его профессор готов ему дать. – Вы станете моей гибелью, мистер Блэк, – голосом на несколько тонов ниже ворчит себе под нос Люпин, скользя на шаг, второй и третий ближе с каким-то почти звериным изяществом, на которое невозможно не залипнуть, и завороженно следящий за ним Сириус думает… …вы все перепутали, мой до глупости умный профессор. …это вы станете моей. Но вслух, конечно же, ничего такого не произносит, просто смеется, пытаясь притвориться, будто этот момент уже не переворачивает ему все нутро, и это при том, что они еще даже не танцуют. Остаток расстояния между ними Сириус в несколько широких шагов сокращает сам и, не теряя времени, пока Люпин не передумал – закидывает руки ему на плечи, едва удерживаясь от того, чтобы тут же к себе еще сильнее притянуть. Но он все же неизвестно каким усилием воли заставляет себя оставить приличное ой-да-к-боггарту-эти-приличия расстояние между их телами. Не только ради своего благочестивого профессора, чтобы тот моментально не шарахнулся как можно дальше, но и во имя целостности собственного рассудка – как бы ни хотелось быть ближе, ближе и ближе, ему еще как-то надо держать себя в руках, в штанах и в мантии, так что хоть какое-то расстояние, увы, вынужденная необходимость. В ответ на это действие Люпин моргает растерянно, будто до сих пор не полностью осознавал, на что именно согласился, и на секунду Сириусу кажется, что он сейчас смутится, как тогда, в Хогвартс-экспрессе. О, ему очень этого хотелось бы! Потому что краснеющий Ремус Люпин невероятно очарователен и вообще дар свыше, который до сих пор удалось лицезреть лишь раз. Правда, лучше бы, конечно, исключить из сценария его тогдашний спешный побег… Но, увы, Люпин не смущается. Вместо этого довольно быстро приходит в себя и лишь невпечатленно фыркает. К счастью, это значит, что он не пытается отстраниться или все-таки от предложения отказаться, вместо этого устраивая руки у Сириуса на талии очень благочестивым образом, ни сантиметром ниже. О, да чтоб его. – Могли бы в честь моего дня рождения чуть-чуть побезобразничать и опустить руки пониже. Сделали бы мне еще один подарок и полапали бы меня хоть немного, раз уж мне нельзя лапать вас, а то спугну… – не удержавшись, все-таки ворчит он недовольно себе под нос, на что тут же получается строгий недовольный взгляд и тихое, но твердое одергивание: – Мистер Блэк… – Ладно-ладно, я просто пошутил! – тут же со смехом отступает Сириус, который, вообще-то, даже не собирался произносить это вслух – оно само собой вырвалось, из-за возмущения такой вопиющей несправедливостью. Хотя, должно быть очевидно, что никакая это не шутка, но рисковать тем, что Люпин уйдет из-за таких комментариев, он не собирается. Зная его бестолкового профессора, тот может и впрямь поверить, что это просто шутка, пусть и сложно понять, эта его поразительная выборочная глупость и слепота специальны или все-таки случайны – если бы речь шла о ком-то еще, Сириус бы поставил на первое, то в этом конкретном случае ставит на второе. Верит или нет, но Люпин лишь вздыхает и уйти не пытается. Вот и хорошо. Они начинают покачиваться в такт музыке, им с Джеймсом удалось сделать хотя бы так, чтобы заклинание могло непрерывно, на протяжении какого-то времени воспроизводить одну и ту же песню в относительной тишине, что их немало удручает просто из-за самого этого факта – им что-то не удается безоговорочно и безупречно. Но прямо сейчас лично для Сириуса это не имеет никакого значения – он вообще не состоянии обратить внимание на то, что играет на фоне, полностью отвлеченный и увлеченный своим профессором, на котором сконцентрировано где-то сто десять процентов внимания. Не уверен, что заметил бы, даже если бы кто-то рядом начал швыряться бомбардами. Вроде бы, ничего особенного по-прежнему не происходит. У Сириуса бывали танцы куда более необузданные, сексуальные, фонящие яркой энергетикой как с девушками, так и с парнями, а это что-то совсем тихое, мягкое, осторожное. Но – цепляет, задевает и сбивает сердечный ритм куда сильнее, чем что-либо из того, что было до. Они с Джеймсом приблизительно одинакового роста и оба совсем не низкие, так что им не так уж часто встречаются те, кто выше них. Зато в случае с высоченным Люпином вечно нужно задирать голову, а сейчас, когда они настолько близко, Сириус осознает, что, если постарается и немного пригнется – сможет спрятать лицо у него под подбородком, полностью вжавшись, закутавшись в него с макушки до пят, и это звучит совсем не раздражающе, а очень уютно. Так и тянет провернуть и проверить, получится ли. Жаль, что нельзя. Приходится наслаждаться и упиваться тем, что есть. Несмотря на расстояние между ними, настолько близко к своему горячему профессору ему еще никогда не везло находиться, и эти широкие плечи, их твердые мышцы восхитительно ощущаются под ладонями; и есть во всем этом, в самой атмосфере что-то такое, от чего дыхание перехватывает, а в сознании мутнеет сильнее, чем от любого огневиски; и в свете плавающих в воздухе небольших светящихся сфер, которые Люпин вызвал еще когда они только пришли, его взгляд кажется мягче, но каким-то образом и острее обычного. Он смотрит на Сириуса с теплом, даже проблеском то ли мерещащейся из-за момента, то ли и впрямь проглядывающей нежности, от которой что-то внутри вздрагивает. Но есть в его взгляде и легкое, совсем беззлобное раздражение – за это невозможно винить. Все-таки у Сириуса талант бесить людей. Этим он гордится. То, что Люпин еще ни разу не сорвался на него и не обматерил, уже говорит о его невероятной выдержке. Конечно, преподавателям частенько приходится сталкиваться со стихией дуэта Поттер-Блэк, но большинство из них хотя бы раз, да сорвалось на крик, пусть и без мата, и ни одному точно не приходилось сталкиваться с таким. Включившимся в режим я-вас-хочу-так-что-вот-вот-наброшусь Сириусом. Справедливости ради, до сих пор, если в Хогвартсе за время его учебы и случались хотя бы относительно молодые преподаватели – в основном на должности ЗОТИ, где каждый год кто-то новенький, – все они оказывались такими невероятными занудами и бездарями, что даже терпеть их присутствие было сложно. Разве что с Макгонагалл иногда Сириус может шутливо пофлиртовать, но только потому, что знает – за всем этим строгим железным фасадом скрывается гриффиндорское чувство юмора, так что она оценит, поймет и не обидится. Временами даже шутит в ответ, пусть и в своем стиле, без любого рода флирта, конечно же, сопровождая это снятыми баллами или отработками. А Люпин – первый, включая даже студентов, вообще-то, кого он глазами неприкрыто жрет и как минимум словесно вечно жадно набрасывается. Даже вот, на Астрономическую башню притащил посредством очевидных манипуляций. Если уж на то пошло, то, хоть Сириус и очень много легкомысленно флиртует, никогда не подразумевая под этим ничего серьезного, обычно это он – тот, кого добиваются и на кого пытаются набросится, как девушки, так и парни. Лишь иногда, если кто-то приглянется, так уж и быть, добиться позволяет, но только на один раз. Случай, когда Сириус сам на кого-то глаз положил, да еще и настолько интенсивно, сам по себе исключительный, но учитывая его постоянный игривый флирт вряд ли кто-то понимает, насколько. Кроме, вероятно, Джеймса. Так что – да. Раздражение вполне закономерно и даже не обидно, тем более такое беззлобное. Что понять уже сложнее – так это тихое, какое-то обреченное смирение, которое можно заметить у Люпина во взгляде. Хотя и на этом Сириус не может надолго и толково сосредоточиться, чтобы понять, в чем тут дело. Его почти сразу отвлекает кое-что еще. Потому что там, дальше мягкости, глубже нежности – виднеется и что-то более темное, опасно притягательное, голодом резонирующее с жадностью собственного нутра; что-то, из-за чего изнанка горла Сириуса превращается в пустыню, и он бессознательно облизывает губы. Мимо внимания не проходит то, как Люпин какое-то мгновение отслеживает это движение прежде, чем вернуться к глазам. Это же не померещилось? Не могло померещиться! Тем более, что даже сам взгляд его начинает казаться темнее прежнего. Разве это не то самое? Та тщательно контролируемая, посаженная на поводок тьма где-то в затаенных глубинах его профессора, к которой Сириуса тащит так, будто он сам посажен на поводок, второй конец которого находится в руках Люпина. Пропадая в искрящихся переливами янтаря, шоколада и едва проглядывающей тьмы радужках, он ощущает, как его все сильнее ведет, хотя широкие мозолистые ладони остаются благочестиво лежать на собственной талии, ни на дюйм оттуда не сдвигаясь, и так хочется, чтобы они скользнули чуть ниже, а потом еще, и еще, пока это не станет максимально далеко от благочестия. Но даже само ощущение крепких, тяжелых, осторожных рук Люпина уже заставляет сбиваться дыхание как минимум от простого осознания того, что это тот самый охренительно горячий профессор сейчас касается Сириуса. Ух ты. Вау. Так вообще бывает? Может, и правда валяется ужранный в храмину где-то посреди гостиной Гриффиндора? Но нет. Если бы ему снился такой сюжет, то все вряд ли было бы так невинно и благородно, потому что сам Сириус от невинности и благородства далек. В его воображении рейтинг уже наверняка очень и очень повысился бы в очень и очень горячем направлении, а трансфигурированный плед был бы использован совсем не для того, чтобы на нем валялась еда, ха. Наверное, лучше не позволять себе думать в этом направлении дальше, а то ведь мало ли, вдруг поддастся моменту и попытается реализовать, чем только все испортит. Но дело в том, что, как ни странно, ему не особенно хочется реализовывать. То есть, нет, это ложь – хочется, конечно. Просто Сириусу нравится все и так, как есть, невинно и благородно, в том числе и с расстоянием между ними, как бы отчаянно ни тянуло его сократить. Даже в самом этом притяжении, тоскливой невозможности его реализовать, есть что-то болезненно-приятное. Как смотреть на особенно вкусное, желанное пирожное, зная, что, хоть прямо сейчас и не можешь его съесть, однажды такая возможность появится… …за исключением того, что нет, в данном конкретном случае не появится. Ну а Люпина сравнивать с пирожным – это как сравнивать песчинку с целым материком. Несопоставимо. А Сириус даже не особый фанат сладкого, хотя с ним точно захотел бы любой дозволенной сладости. Вот теперь болезненное начинает перевешивать приятное. Ауч. Но даже так в моменте все равно хорошо. От больно и грустно Сириус отмахивается – у него день рождения, пошло больно и грустно нахрен – оставляя себе только хорошо хотя бы сейчас. Мир теряет фокус и горизонт оказывается завален, пока в поле зрения остается один лишь Люпин, который сияет для него ярче и светящихся сфер вокруг них, и звезд над их головами, и вырезанной в чернильном бархате неба луны. В голове мутнеет, дыхание вырывается все более рваными ошметками вместе с бессознательным, хриплым: – Лучше танца у меня в жизни не было. – Мы просто стоим на месте и покачивается даже не особенно в такт, – мягко, по-доброму фыркает в ответ Люпин. Так-то он прав, конечно. Ничего особенного действительно не происходит, Сириус же и сам об это только что думал; даже касания между ними – и те предельно невинные, ни на что не намекающие. А его все равно кроет так, как никогда не крыло и в эпицентре пожара, к которому приводило направленное на кого-то желание. Даже на самого Люпина, а сильнее, чем его, не приходилось хотеть никого и никого, как бы объективно хороши они ни были внешне. Да что с ним такое? Как так выходит, что этот невозможный человек напротив настолько мощно на Сириуса действует? В нем даже нет ничего особенного! Ну да, он горячий, он красивый, он умный, он смелый, у него самая очаровательная кривоватая улыбка, а дерзости, скрытой за всем добродушием и приветливостью, хватит на целый Гриффиндор, и это его уморительное чувство юмора, список этот еще долго продолжать бы… Ладно, может быть, в Люпине вообще все – особенное. Но все равно это уже слишком, чтобы настолько сильно реагировать! Или совсем не слишком? Или в самый раз? Или возможно даже еще сильнее, потому что кажется, что с каждым днем этих двух месяцев Сириус реагировал на него только ярче и мощнее? Ох. Как же сложно с боггартовым Люпином, а отказываться от этого, от него, в любом случае не хочется. – Все равно идеально, – хрипит Сириус немного беспомощно, теряясь в глазах напротив и не уверенный, что хочет находить себя обратно. Наоборот – с радостью остался бы там жить. Или, может быть, где-нибудь в складках морщинок, которые расходятся от уголков глаз, когда его профессор искренне улыбается. Или в выемках острых ключиц, которые сейчас едва проглядывают из-под ворота рубашки с расстегнутыми верхними пуговицами. Или между его ребер, куда с радостью забрался бы, чтобы больше не выбраться. А затем… Ну, Сириус – всего лишь человек, ладно? Простой смертный перед божеством Хотя он ощущает себя всесильным и способным победить толпу дементором в эти минуты – но в то же время он ощущает себя и таким слабым, как никогда раньше. Перед Люпином – слабым. К Люпину – слабым. По своему горячему профессору – таким слабым, слабым, слабым. Поэтому, хотя Сириус правда, вот честно, наслаждается моментом в том виде, какой есть сейчас; изо всех сил пытается держать свои руки при себе и оставлять их исключительно на плечах Люпина, не позволяя им ни на миллиметр сдвинуться и начать невероятно-важные-и-нужные-исследования карты тела своего профессора; пытается не переходить грань, не пересекать черту, ничего не портить. Но в какой-то момент он просто… Не выдерживает. Это выше его сил, ладно? Как тут удержаться, когда происходит такое?! Поэтому, хотя Сириус этого не планирует – пусть и отчаянно, отчаянно хочет, – одна ладонь все же соскальзывает выше, к лицу Люпина, к его заостренным, красивым и добрым чертам, к его шрамам, которые вот уже два месяца сводят с ума потребность к ним прикоснуться. Вроде бы, теоретически, это не должно быть таким уж сильным пересечением грани… или же наоборот – он сейчас одним махом прыгнул далеко на мили за ограничительную отметку. На мгновение Сириус застывает и даже дышать перестает, когда осознает, что именно сделал, боясь, не позволил ли себе лишнего. Какова вероятность, что Люпин сейчас либо отшатнется, либо оттолкнет? По ощущениям, все сильнее отдающим паникой – довольно высокая. То тот ничего такого не делает. В глазах у него появляется что-то настороженное и плечо под второй рукой Сириуса ощутимо напрягается, но все же его профессор не движется, даже не дергается, так что он выдыхает, принимая это за негласное разрешение и чуть смелея. Застывшая в едва-едва уловимом, почти эфемерном касании ладонь начинает осторожное, опасливое движение. Проходится пальцами по самому большому шраму, пересекающему бровь и чудом не повредившему глаз, затем бережно, смелея чуть сильнее, скользит на другие, поменьше, пока не подбирается к тому самому, под линией челюсти, который, насколько кажется Сириусу, появился уже после того, как Люпин оказался в первый раз на койке Больничного крыла. То есть, вероятно – на деле лишь незадолго до этого, должно быть не раньше, чем за сутки, потому прежде его на замечал. А он очень, очень внимательно смотрел, так что почти уверен, что не мог не увидеть. Внутри скручивается что-то благоговейное от того, что можно вот так касаться. От ощущения контраста шероховатых бугров шрамов с мягкой кожей и едва-едва пробивающейся колючей щетиной. Это все… Слишком. Но недостаточно. Звучит нелогично, но во всем, что происходит с Сириусом, когда речь заходит о Люпине, явно и нет никакой логики. Или, может быть, как раз есть, но какая-то очень внутренняя, такая, что ее вряд ли поймет и постигнет кто-то посторонний. Даже ему самому едва удается. Это просто… Есть – и все тут, что поделаешь. – Уродливо, да? – вдруг доносится до ушей голос хмыкнувшего Люпина, горький, невеселый, и Сириус, который был слишком сосредоточен на шрамах, сначала замечает его кривую, неестественную улыбку, а затем поднимает взгляд к глазам и видит в них что-то болезненное и мрачное. Ему, слишком пропавшему в ощущениях, требуется несколько секунд на осознание того, что именно его профессор сейчас сказал. Но, осознав, он тут же хмурится и качает головой: – Конечно, нет. Не вижу и никогда не видел ничего уродливого в вас. На самом деле, я уже месяцами думаю, насколько это несправедливо – то, что ваши шрамы делают вас еще горячее, когда кажется, что горячее уже просто невозможно. Рядом с вами мне и так сложно находиться, не набрасываясь, а вы еще и совсем не упрощаете ситуацию тем, что остаетесь… собой, в общем-то. Включая ваши шрамы, – искренне отвечает Сириус. Ему кажется – лучше уж открыто и прямо это признать, чем позволить Люпину даже на мгновение дольше думать, будто он может считать хоть что-то в нем уродливым. Его глаза на секунду распахиваются шире, удивленные и пораженные, но почти сразу он хмурится и произносит тихое, то ли недоверчивое, то ли предупреждающее: – Мистер Блэк… Но Сириус не слушает продолжение, потому что, раз уж начал объяснить – то остановиться не может. Не хочет. Когда еще представиться шанс хотя бы эту часть нужного выдохнуть? Он вдруг осознает, что ему срочно, катастрофически нужно сказать кое-что еще, потому что, да, эти шрамы очень идет его горячему профессору и делают его только еще более желанным. И все же… – Хотя сейчас я уже не впервые подумал, что это должно быть очень больно, получать их, – тише произносит он, ощутив, как болезненно сжимается от этой мысли сердце и вновь с нежностью обводит подушечками пальцем то место на брови, где виднеется самый большой шрам прежде, чем продолжить немного сдавленно: – То есть… Даже если бы это были обычные порезы, уже ужасно и больно. Но обычные и привычная магия залечила бы, не оставив следов. Их без проблем удалось бы убрать даже после, если бы они болезненным образом заживали сами, как у магглов. А значит, либо вы по каким-либо причинам оставили их осознанно, во что я не верю – вы кажетесь тем человеком, который предпочел бы привлекать к себе как можно меньше внимания, а они все-таки привлекают. Либо это было что-то еще более ужасное, чем обычные порезы. Темная магия, может быть. Так что, как бы вам ни шли эти шрамы и как бы они мне ни нравились, я… Я, кажется, также их немного ненавижу. Потому что я ненавижу мысль о той боли, через которую вы прошли, получая их, профессором. Только сказав все вслух, Сириус понимает, что это правда. Ему и впрямь не впервые задумываться об этом, но раньше было так, вскользь, не очень осмысленно. А сейчас – впервые настолько осознанно и серьезно. Еще и озвучив. Надо же, какой путь он прошел за два месяца: от – эти охренительные шрамы делают охренительно горячего профессора еще горячее и охренительнее; до – эти охренительные шрамы все еще охренительно горячие, но еще они принесли боль и поэтому я их ненавижу. Это… Это что-то значит, верно? Что-то масштабное и катастрофическое для Сириуса, о чем ему лучше не думать. Когда из Люпина вырывается шумный и немного надломленный сиплый выдох, он поднимает взгляд к янтарным глазам и замирает от того, что видит там: боль и уязвимость, отчаяние и нежность, тепло и жар, такой мощный коктейль иногда почти противоположных эмоций, что почти сносит с ног. Но все равно момент остается таким, что Сириус стоит на земле тверже, чем когда-либо прежде. Просто потому, что ему нельзя падать. Если только в глаза напротив, от которых невозможно оторвать взгляда. Когда один из двоих уязвим, второй должен стоять твердо, чтобы удержать их обоих. Сириус не уверен, когда именно они с Люпином оказались настолько близко, кто из них и в какой момент сократил расстояние – хотя, скорее всего, он сам. Это звучит куда вероятнее. Так ему еще сильнее приходится задирать подбородок, чтобы продолжать смотреть в глаза, но это по-прежнему совсем не раздражает, а укутаться в него, ткнуться лицом под подбородок хочется только еще сильнее. Может быть, дело еще и в том, что его профессор никогда не пытается использовать свой рост, как преимущество – нависать, подавлять. Со всякими придурками ему и без того хватает тихого, но твердого голоса и того, как холодом сковывает обычно теплый взгляд, чтобы они моментально присмирели, поэтому не нужны никакие ухищрения. Руки на собственной талии опускаются чуть ниже, скользят на поясницу, прижимают немного крепче – касание все еще в рамках приличий, но этого хватает, чтобы жар вскипел под кожей, а вдох застрял где-то на полпути. Пальцы Сириуса соскальзывают с лица Люпина, обратно на плечо, и затем вместо того, чтобы там остаться – выше, к затылку, обеими ладонями зарываясь в песочные, припорошенные сединой волосы, которые оказываются такими приятно-мягкими на ощупь. Только на то, чтобы ласково перебирать их, можно было бы потратить целую жизнь. В этот момент Сириус хочет своего горячего профессора так сильно, как никогда раньше. Но вместе с тем… Разве это единственное, чего хочет? Потому что, коснувшись наконец шрамов, он ощутил, как нутро топит совсем не оглушающим желанием, а болью из-за мысли о том, каким именно образом они были получены. Потому что ему на самом деле нравятся их отработки, наполненные одними только разговорами, шутками, смехом и улыбками, а еще, собственно, самим отработками, когда приходится строчить эссе – но ничем большим. Потому что здесь и сейчас, просто покачиваться в такт музыке на приличном расстоянии друг от друга, невинно друг друга касаясь и мягко перешучиваясь, Сириус уже ощущает себя выше неба. Потому что, вообще-то, ему достаточно просто увидеть Люпина, чтобы день стал светлее. Достаточно уловить его улыбку или услышать смех, чтобы накатило счастьем. Достаточно всего лишь находиться рядом с ним – и от этого уже так хорошо, ярко и восхитительно, что сложно дышать. Потому что, если увидеть вдруг не удалось, то накатывает беспокойством, тревогой, потребностью убедиться, что с ним все в порядке. Потому что ни с кем больше, никогда больше так не сбоило сердце, так не перехватывало дыхание; не было такой потребности просто смотреть, смотреть и смотреть, с таким чувством, будто мог бы смотреть целую вечность – и все равно не насмотрелся бы. Потому что… Потому что прошло два месяца – а у Сириуса никого за эти два месяца не было. Он осознает это только сейчас, раньше вообще и не задумывался, никого ему и не хотелось. Никого. Кроме его горячего профессора. Не тянуло даже попытаться кем-нибудь его заменить, прекратить таким образом все свои глупые терзания. Конечно, это было бы и невозможно, но все равно в голове не мелькнуло даже мысли о том, чтобы попытаться. Сейчас, когда все-таки задумался, ощущает лишь отвращение от такой перспективы. Все это… Это немного слишком для просто желания, верно? Так не сносит, такого не чувствуешь, настолько не сбивает ориентиры, если просто кого-то хотеть. По крайней мере, с Сириусом этого точно никогда не случалось, но у никогда ни с кем и не заходило дальше как раз таки просто желания. Весь его опыт в чем-то большем – это разве что наблюдения за Джеймсом, который как раз романтик до мозга костей, настолько слащавый во всем этом, что можно было бы испытать отвращение, если бы речь шла о ком-то еще. Конечно, он вел себя, как идиот, а иногда и как навязчивый идиот, во время своего помешательства по Эванс, но это просто от того, что – как, наверное, и все в таком возрасте – был тогда мелким и тупым, а со стороны себя совсем не видел. Стоило ему осознать, как все это выглядит и ощущается для нее, как тут же перестал. Но даже в те дни все его разговоры о ней сводились ко всяким мечтательным соплежуйствам, и хотя на словах Джеймс мог быть навязчивым, на практике никогда не стал бы давить и к чему-либо даже косвенно принуждать. Однажды один придурок из Рейвенкло ляпнул, что ему нужно просто ее завалить уже, да и все, они с облегчением выдохнут, когда перестанут все эти восторженные, воспеваемые на весь Хогвартс излияния слушать. Все-таки, хоть стереотипы о факультетах не совсем беспочвенны и берутся не из воздуха, но они остаются стереотипами, а на факультете вроде бы умных предостаточно тупиц. Тогда Джеймс безо всякой палочки, по-маггловски, кулаками расквасил ему лицо, а потом с гордостью принял отнятые баллы и отработку, отказываясь хоть слово сказать о том, за что именно тот придурок по роже получил. Даже Сириусу и то рассказал не сразу, а уж тем более пытался скрыть это от Эванс. Правда, не вышло – в отличие от него, рейвенкловский тупица ничего скрывать не стал, так что на всю школу раструбил. Решил, кажется, что его пожалеют, если попытаться выставить Джеймса каким-то бешеным неадекватом, но, конечно же, ничего из этого не вышло. Даже Эванс, хоть была и не в восторге от того, что ее честь тут защищают – справедливости ради, уж она точно более чем способна сама собственную честь защитить, – но и злилась не так сильно, как обычно. Кажется, именно с того момента ее лед начал постепенно таять, а до Джеймса начало доходить, что, возможно, это совсем не так романтично, как ему казалось – на весь Хогвартс трепаться о том, как рад был бы целовать даже землю, по которой Эванс ходила. А ведь Сириус ему твердил это годами, между прочим! Но, хоть они полностью друг другу и доверяют, Джеймс только ворчал, что он ничего не понимает в этих ваших романтиках, а значит, и права голоса у него нет. Стоит признать, был не так уж и неправ. Ему и правда все это годами, даже до настоящего момента казалось невероятно глупым, чем-то надуманным и ненужным. Если бы речь не шла о лучшем друге, которого уважает – наверняка отпускал бы тонну всяких по-настоящему презрительных комментариев, которые так старался держать при себе, ограничиваясь лишь дружескими насмешками. Сейчас же… Не дошел ли Сириус сейчас до той точки, когда его самого пора бы высмеивать? То есть… Мерлин великий, да они с Люпином просто стоят и смотрят друг на друга, а его ведет так, как никогда не вело! Это – то, что Джеймс чувствовал раньше, когда мечтательно пялился на Эванс? Это – то, что он чувствует сейчас, когда мечтательно пялится на Снейпа? Хотя пока что этого явно не осознает. Кто стал бы его винить? Это все еще Нюниус, тут явно нужно время, чтобы осознать и принять, даже при всем этом идиотском взрослении и становлении личности. Да и стоит признать, что взгляд Джеймса со временем болезни по Эванс изменился – на нее он смотрел скорее как на какое-то недосягаемое божество, чем как на человека. Так, наверное, могут смотреть фанатки на своего кумира. Но вот со Снейпом все более приземленно, хотя не в плохом смысле, совсем наоборот – просто меньше мечтательности, больше осознанности. Будто Джеймс продолжает отлично понимать, что перед ним все тот же, старый-добрый слизеринский упырь, далекий от идеала настолько же, насколько Земля от Солнца, просто каким-то образом удалось увидеть в нем что-то хорошее и принять таким, какой есть. Ну, бывает. У каждого свои причуды. Но и Сириус… Как бы он ни восторгался Люпин, какое-то невероятное божество в нем не видит. Понимает, что это все-таки обычный человек, пусть и на порядок лучше всех остальных – со своими недостатками, со своими достоинствами. Просто так уж вышло, что даже все его недостатки, моменты раздражительности, доходящая до абсурда правильность, абсолютное неумение себя ценить, прочие выводящие из себя мелочи – не стал бы их ни на что менять или игнорировать, лишь бы самому было проще видеть только идеал. Ладно, конечно, хотелось бы научить хоть немного больше себя ценить, но это не для того, чтобы изменить, а потому, что его профессор этого заслуживает. Похоже, сейчас Сириус немного лучше понимает Джеймса, и… Какова вероятность, что он сам смотрит на Люпина также, как его лучший друг когда-то смотрел на Лили? Или как сейчас смотрит на Снейпа?.. Какой кошмар! Это же самая настоящая катастрофа! Сириус даже близко не романтик, понятно? Все это всегда вызывало у него разве что безразличие и легкое отвращение! Был годами уверен, что ему это попросту не интересно! Но теперь… Теперь… С какого момента это началось? Во время отработки, которую впервые наконец отбывал у Люпина? Когда скручивало внутренности от беспокойства, пока впервые смотрел на него, лежащего на больничной койне? Когда его невозможный профессор помог ему впервые вызвать патронуса после дней бесполезных самостоятельных мучений на этот поприще? Или даже раньше? Еще тогда, в Хогвартс-экспрессе, когда Сириус впервые увидел спящего горячего незнакомца в обычном и привычном для них купе? Неужели, уже тогда был бречен? А может быть, Ремус Люпин – тот, кого он ждал всегда? Кому всегда был предназначен? Мысль точно больше в духе романтика Джеймса, должно бы передернуть в отвращении от того, что такая слащавая чушь промелькнула в собственной голове. Возможно, кого-то романтика и правда не интересует, и так остается навсегда. Но кому-то нужно просто встретить нужного, правильного человека – и тогда сам немного романтиком становится. А Сириус встретил, да? Похоже, он все-таки оказался вторым случаем? Потому что то, как он проваливается в глаза Люпина прямо сейчас, не желая никогда отрывать от них взгляд, пока дыхание перехватывает, а сердце заполошно ломится в ребра – это точно не о простом хочу. Даже променять веселую гриффиндорскую вечеринку на то, чтобы просто поболтать со своим профессором и невинно с ним потанцевать – это не может быть о простом хочу. О, безумный Салазар и святой Годрик! Он так сильно вляпался, правда ведь? Как вообще раньше-то не понял? Может, как раз потому, что старательно этого понимания избегал, пытаясь цепляться только за свое куда более безопасное, знакомое хочу и опасаясь того, что осознание собственных чувств может разрушить. Но теперь уже поздно. Поздно избегать. Поздно бояться. Тем более, в этот момент, когда Люпин здесь, на расстоянии выхода от него, с глазами, где эмоции мешаются тысячами оттенком, и, если Сириусу не мерещится – а ему ведь не мерещится, да? – там виднеется и что-то желающее, жаркое. Его тянет к этому чему-то. Тянет отчаянно и неумолимо, а убедить себя в том, что только мерещится, совсем не получается. Вляпавшийся идиот в своих идиотских эмоциях. Спешите видеть! Невероятно уморительная трагикомедия – раньше Сириус не понимал, как это магглы умудряются совмещать комедию и трагедию в одном произведении, насколько бы Эванс ни пыталась это объяснить. Чтобы было и смешно, и грустно? Так возможно? Но, оглядываясь на то, как он должен выглядеть со стороны… Ну, ему вот совсем не весело, зато для остальных выглядеть должно так, что ржать можно как раз до слез. Хотя, наверное, вся его жизнь так выглядит. Сбежал от чокнутой маменьки из проклятого дома? Пытается убедить и весь мир, и себя самого, будто ненавидит своего младшего братца-паршивца? Вечно корчит из себя легкомысленного балагура, тогда как внутри – сплошная блэковская тьма? Просто уморительно! Правда, стоит посочувствовать его лучшему другу – это ж надо, такое непонятно что настолько долго терпеть! Выдержка невероятных масштабов, непонятно только, для чего. Стоило бы оно того, пф. Ну а Люпин во всем этом – ключевой момент. Апогей всего. Самая большая трагедия Сириуса – самая большая комедия для зрителей. Его невероятная, выдающаяся глупость, особенно в том, что касается таланта по части самообмана. Наверное, глупость становится только сильнее, потому что, даже наконец все осознав, он не может об этом пожалеть. Не хочет от этого отказываться. Наоборот. Глядя в глаза Люпина, ощущая себя пропадающим и безнадежным, Сириус отчаянно думает – разве не решил сегодня рисковать, а? Даже при условии, что сегодня уже успело превратиться в завтра. Все-таки гриффиндорец он или где? Может же позволить себе чуть-чуть храбрости? Еще немного риска? Может, даже каплю легкого безумия? Или все же тяжелого, учитывая, насколько все для него очевидно безнадежно. Хотя, если честно, в эти секунды Сириус не особенно-то себя контролирует, его ведет и тащит, сердце спешно отбивает ритм приговора, дыхание ускользает и земле выбивается из-под ног. Даже не нужно залпом опрокидывать в себя остатки огневиски, чтобы вытащить наружу свою гриффиндорскую храбрость, хотя дело тут совсем не в храбрости. Скорее, в отчаянии. В том, насколько он нуждающийся и безнадежный. Удерживают и от падения, и от порыва, кажется, только надежные и осторожные руки на пояснице. Все же это настолько непривычно для него – смотреть на кого-то вот так, как сейчас, снизу вверх. С кем-нибудь еще наверняка бесило бы. Но Сириус ловит себя на том, что сейчас ему это нравится. С Люпином – нравится. С Люпином ему, кажется, нравится вообще все. Нравится даже то, как нужно приподняться на цыпочках, чтобы до него достать, пока собственные пальцы сильнее сжимаются на песочных волосах, а ладони на пояснице притягивают восхитительно сильнее. Наконец Сириус все же тянется вперед и вверх, неудержимо и безвозвратно, бессознательно и неотвратимо, так, что, наверное, уже не смог бы остановиться, даже если бы попытаться – но и не пытается. Здравый смысл замолкает окончательно. Инстинкт самосохранения, и без того работающий по-гриффиндорски – то есть, почти не работающий, – похоже, отказывает полностью, а иначе он напомнил бы о том, что все это не закончится хорошо, а Сириусу потом наверняка придется окровавленными, израненными пальцами собирать осколки того, что останется от его перекачивающей кровь мышцы. Но сейчас он не думает. Действует. Отчаянно, инстинктивно, на порыве ломающего мир осознания. Более того, на какую-то секунду ему, такому глупому, глупому, глупому, даже кажется, что Люпин, с его восхитительно потемневшими глазами – даже тянется навстречу. Из собственного рта вырывается хриплое, бессознательное и беспомощное, немного умоляющее и тонущее уже почти у него на губах: – Ремус… Это, кажется, впервые, когда Сириус называет своего горячего профессора по имени вслух, даже мысленно почти никогда этого не делал. Пусть и вырывается оно бесконтрольно, но это оказывается так приятно, оседает на языке горькой сладостью грядущей катастрофы, которая не осознается мозгом, зато ощущается нутром, которое даже этот факт не останавливает… …а потом катастрофа наступает. Потому что, кажется, называть Люпина… называть, в данном случае, Ремуса по имени явно было ошибкой. Оно будто приводит его в себя, он моргает лишь раз – и взгляд проясняется, темнота в нем становится куда более осознанной, а ладони вдруг исчезают с поясницы Сириуса, который неизвестно каким образом не падает тут же, учитывая, насколько ватными ощущаются его ноги. Лицо Ремуса… лицо вновь Люпина оказываются от него все дальше, и дальше, и куда, и что, и почему – до мозга еще не доходит, даже если сердце уже сжимается от боли. Забавно, что оно, такое глупое, в этот момент оказывается немного умнее головы. Но только немного. – Кажется, вы немного пьяны, мистер Блэк, – мягко, осторожно произносит его профессором севшим голосом с тихой, смиренно-обреченной грустью в глазах. Не удар наотмашь, а нежно входящее между ребер лезвия. Что еще хуже и болезненней. Куда летальнее. – Нет. Нет, не пьян. Я же почти не пил… – бессознательно, безнадежно хрипит Сириус, уже почти позабыв о том огневиски, которое залпом залил в себя еще тогда, в самом начале, то ли несколько лет, то ли считанные минуты назад; впрочем, учитывая, что оно толком и не подействовало, это все-таки не ложь. Только вот на самом деле он пьян, очень, очень пьян. Просто не алкоголем. А Ремусом Люпином. Но вопрос явно подразумевал не это, так что – опять не ложь. Момент уже в любом случае безнадежно разрушен, и туман в голове наконец начинает сменяться ужасом осознания: и того, что сейчас чуть не натворил; и того, что, оказывается, на самом деле чувствует – и от чего так долго бежал, только уже не нутром и качающей кровь мышцей, а наконец-то мозгом, который, сволочь такая, в нужный момент никак не помог, не остановил. И того, что его сейчас, тактично, бережно – но все-таки оттолкнули. Нежно вонзили лезвие между ребер и теперь остается только истекать кровью. Лечения нет. Никакие зелья не помогут. Прощайте, мистер Блэк. Было приятно – не очень – вас знать. Ауч. Больно. Риск, пусть на этот раз и неосознанный, себя не оправдал. Никто не поможет и не спасет от такого, тут нужно только самому себя спасать. Вопрос в том, а захочется ли? Так что Сириус наконец и сам отступает на шаг. На еще один, с каждым из них немного рушась, чувствуя, как в голове становится все яснее и яснее по мере того, как он оказывается на все большем расстоянии от Ремуса – от Люпина, Люпина, Люпина, от своего профессора, расстояние с которым его студенту, пусть и восемнадцатилетнему, кажется, никогда не преодолеть. До чего же глупо было в каком-то мечтательном порыве даже на секунду решить, будто это хоть немного удалось. Но то, что они отдаляются друг от друга теперь и физически, а туман в голове развеивается, значит и то, что ужас на Сириуса накатывает все мощнее, боль становится все ощутимее, тошнота начинает подкатывать к глотке. Вот-вот, еще чуть – окровавленными ладонями осколки все же придется собирать. Только не сейчас. Не сейчас. Вот тогда остается наедине с собой и своей болью, тогда и… Может быть, лучше бы Сириус так и не осознал. Может быть, лучше бы так и продолжал верить, что у него к своему горячему профессору простое хочу. Может быть. Какая же трусливая, недостойная гриффиндорца мысль. Шляпа и впрямь ошиблась, когда распределяла его, верно? Горько насладившись напоследок первым и наверняка последним касанием к мягким прядям, Сириус позволяет своим рукам выскользнуть из песочных волос и безвольно упасть по бокам, пока Ремус… нет, Люпин… нет, все-таки, чтоб его, Ремус, осторожно произносит: – Вам стоит вернуться в гостиную. Мне вас проводить?.. – Нет, – тут уже отвечает Сириус чуть более сорванным, чем нужно, и куда менее уверенным, чем хотелось бы, голосом. – Дойду сам. Я действительно не пьян. Чем дальше он отходит от своего источника опьянения – тем трезвее себя ощущает. К сожалению. Не помогает и то, что в окружении парящих в воздухе огоньков-светлячков Сириус отчетливо видит, как в глазах Ремуса оседает что-то, похожее на чувство вины. О нет. Что это вообще значит? Может, момент не померещился и ощутили его они оба, но это неважно, потому что хотел, очевидно, только один из них? Или все еще хуже и этой глупости хватило, чтобы не только Сириус, но и он осознал – у его такого глупого студента к нему не простое хочу, а что-то куда большее и катастрофичное? Этого еще не хватало! Если Сириус сейчас увидит в глаза Ремуса еще и что-то, похожее на жалость – это может сломать полностью. Тогда уже никакой выдержки не хватит на то, чтобы не развалиться на осколки здесь и сейчас. Так что он резко отворачивается, не в состоянии и дальше на своего идиотского профессора смотреть; понимая, что ему нужно уйти, вот прямо сейчас, в эту самую секунду, потому что и так, наверное, был слишком очевиден, но не хватало еще своим разбитым видом прокричать правду в том случае, если пока что осознание свалилось только она него одного. Позволить себе сломаться на глазах Ремуса он не может. Не может. Не может. Лишь позже, наедине. Или, возможно, в компании Джеймса, которому доверяет больше, чем себе. Который наверняка будет бережно собирать его осколки даже тогда, когда Сириус сам окажется на это неспособен. Речь же о Сохатом, который верный настолько, что даже абсурдно, лучший из лучших друзей, братьев, платонических родственных душ, какие только возможны. Совсем не хотелось бы сваливать это на него. Но… Один он просто не справится. В любом случае, точно нельзя позволять себе это здесь и сейчас. Так что Сириус, не оборачиваясь, не глядя, не глядя, не глядя, притворясь, будто виноватый взгляд не жжет кости, будто осколками собственного нутра не забивает глотку, мешая дышать, заставляет свой голос звучать с фальшивым весельем, когда бросает напоследок: – Спасибо вам за чудесный день рождения, профессор. А теперь я действительно пойду. Простите, что отнял время. Кажется, Ремус его окликает – или, может быть, это Сириусу просто слишком хорошо хочется, чтобы окликнул, вот и слышит то, чего нет, – но он в любом случае на всей скорости несется к двери, а затем вниз по лестнице, лишь каким-то чудом не свалившись где-то по пути кубарем и не переломав себе кости. Хотя чудо крайне сомнительное. Может, это отвлекало бы от того, как болит там, в клетке костей грудины. Как именно добирается до гостиной, Сириус толком и не помнит. Его зрение, сознание вновь застилает туманом, но теперь не таким приятным и сладким, как там, на Астрономической башне, в руках Ремуса Люпина, пока за ребрами ярко стучала надежда. Пока осознавал, что горячий профессор ЗОТИ, кажется, в какой-то момент стал для него целым миром. Трагикомедия вляпавшегося идиота с идиотскими приидурковатыми чувствами подходит к своей кульминации. Зрители хохочут до слез. Сириус на сцене – и сам до слез, только вот совсем не от смеха. Тем не менее, до гриффиндорской башни он все-таки кое-как добирается, даже ничего себе по пути себе не ломает – порадоваться бы такому выдающемуся успеху, да как-то не получается; вваливается в гостиную, пытаясь проморгаться и сосредоточиться. Видит, что к этому моменту остались уже лишь самые стойкие семикурсники: здесь Эванс, Петтигрю, Маккинон, Макдональд, еще, кажется, кто-то из хаффлпаффцев и рейвенкловцев, но не то чтобы Сириусу не плевать. Ну и, конечно же, Джеймс. Джеймс – здесь, уже одним своим существованием не дающий утонуть якорь и развалиться опора. За него взгляд и цепляется тут же, остальных выхватывая лишь по периферии, и его лучший друг, конечно же, моментально чувствует присутствие Сириуса, поворачивается с широкой, радостной улыбкой… которая тут же сползает с губ и сменяется беспокойством, стоит им пересечься взглядами. О. Видимо, он сейчас выглядит совсем не лучшим образом, да? Как-то немного не до того, чтобы привычные маски на лице выдерживать, так что, вероятно, на вид Сириус должен быть довольно-таки отчаянным и разбитым – так себя чувствует. Ну, или же это Джеймс знает его слишком хорошо, потому может все это уловить. Такое в его стиле. Ему вообще любые маски ни по чем, попробуй от него что-нибудь скрой. В горле вдруг почему-то начинает першить, а в уголках глаз жечь. А джеймс уже вскакивает с места. Уже подбегает к нему. Уже осматривает с ног до головы тревожным взглядом и спрашивает: – Что случилось? Как ты? В чем… – такой искренне заботящийся, переживающий, самый лучше-лучший друг из всех возможных, а Сириус его уж точно не заслуживает. Он шумно, с силой втягивает носом воздух и заставляет свои губы вновь расплыться в улыбке. Ощущается это так, будто он лично вырезает у себя на лице еще одну кровоточащую открытую рану, но это ничего. Терпимо. В сравнении во всеми, которые там, внутри, почти и не чувствуется. Заставив себя звучать весело, Сириус произносит: – Ничего не случилось, Сохатый. Ведь, объективно не случилось, верно? Просто Сириус осознает, какой он вляпавшийся идиот, идиот, идиот, но это совсем не тянет на существенное событие. А Ремус, он… он ведь даже ни в чем и не виноват. Никогда об этом не просил, никакой надежды не давал, ничего не обещал. Пытался держать дистанцию, как мог, и даже сегодня пробовал вовремя уйти. Разве ж за ним вина, что его так просто не отпустили? Сириус сам на все это напоролся. Исключительно сам, вот такой самостоятельный. – Это же мой день рождения, и мы должны веселиться, верно? Так что пошли веселиться, – собственная притворная жизнерадостность отдает привкусом картона. Или желчи. Или пепла. Или всего разом. Но он терпит это. Хватает за руку Джеймса – дезориентированного, обеспокоенного, явно не ведущегося на это представление, но вот так сходу и не знающего, как реагировать и что делать, потому что, по очевидным причинам, явно не понимает причин происходящего. А Сириус уже утаскивает его к остальным семикурсникам. А дальше он, ну, веселится. Пьет. Устраивает армрестлинг с Маккинон. Снова пьет. Пинает сонно, вяло бурчащего Петтигрю, и хохочет. Опять пьет. Хихикает вместе с Макдональд. Еще пьет. Устраивает беззлобную перепалку с Эванс. А потом вновь пьет. Вновь, вновь и вновь. Так до тех пор, пока все наконец не отрубаются – кто-то уползает в спальню, а кто-то отключается прямо на диванах и креслах гостиной. Что за слабаки. Остаются лишь они с Джеймсом. Джеймсом, который все это время следил за Сириусом непонимающе-обеспокоенными глазами, с поджатыми губами – но не вмешивался. Потому что, очевидно, знает, когда его вмешательство не даст никакого толку и лучше не лезть, только сделает все хуже. Они уйму раз через это проходили. Сириусу невозможно помочь, пока сам не позволит помочь. Но теперь, когда есть только они двое и больше не за что притворно цепляться. Никакого фальшивого веселья, ни секунды притворства, что все в порядке, ни одного человека, который еще способен на маску повестись. Он смотрит на своего встревоженного лучшего друга, своего брата, свою платоническую родственную душу; того, кто оставался рядом и поддерживал с самого дня их знакомства, во всех самых ужасных моментах. И наконец-то ломается. Неожиданно для самого себя рушится прямо там, где стоял, когда ноги вдруг подкашиваются, но ломанувшийся вперед Джеймс успевает его подхватить. Как и всегда – успевает, не позволяя упасть, перекидывая на себя и вес Сириуса, и вес всей тяжести, которую тот тащит на себе. Он начинает крошиться в руках своего лучшего друга, который просто это позволяет, не произнося ни слова, просто позволяя это, как и всегда откуда-то зная, что именно нужно делать. Это катастрофа. Крушение у него за ребрами. Сириус падает, выровнять полет невозможно, выживших не предвидится. Может, Джеймс и поймал его физически, но даже он не всесилен и ему не под силу остановить ту разруху, которая стелется внутри. Хотя, конечно же, это наверняка не помешает ему попытаться. Никогда не мешало. Но это выходит за рамки всех тех катастроф, которые они проживали и выдерживали вместе раньше. Наверное, совсем не так должно проходить празднование восемнадцатилетия, но вот они здесь и ничего уже не изменишь. Наверное, вселенная все же вспомнила, что полночь уже прошла, так что пора расплачиваться за идеальный день. Только вот расплата оказалась слишком уж тяжелой. Потому что Сириус Блэк влюбился в Ремуса Люпина. Это – кошмар.