Elen sila lumenn omentielvo

Не в силах смертный превзойти дочь Мелиан ни в чем,

Она исчезла, как искра, укрытая плащом…

И стал бродить он, словно тень, по призрачным лесам,

Внимать с надеждою пустой далеким голосам.

И часто чудился ему в шептании ветров

Хрустальный звон ее одежд и чуткий звук шагов…

      Они бежали на испуганные голоса Мерри и Пипина, что тонули в гортанных стонаниях урук-хаев. Ветер доносил до Нимриэль звон лезвий и свист эльфийских стрел. Лес вновь пришёл в движение, тревожно зашуршав листвой в кронах, предупреждая об опасности. Боромир держался в стороне от эльфийки. Глубокая складка пролегла на его лбу, взгляд был напряжён и мрачен. Услышав врагов, он пытался уговорить Нимриэль вернуться к берегу, к Братству, но лес предупредил, что никто не ждёт её там. Мужчина замялся, но согласился, что вместе будет безопаснее, запнувшись на последнем слове, что так тяжело далось ему.       Эхом по лесу пронёсся гул гондорского рога.       Боромир бешеным вихрем метался меж врагов, не совершая ни одного лишнего движения. Меч находил хрипящее горло и сочленения доспехов, щит принимал удары, тело уклонялось, словно мужчина знал шаги противников наперёд. С холодной методичностью и яростью в глазах он убивал каждого, кто приближался к хоббитам и Нимриэль. Урук-хаи словно сторонились её. Они подходили, скалились, обливались слюной, шипели проклятья на своём мерзком наречии, но не решались напасть.       Бледные Мерри и Пипин с красными от напряжения глазами швыряли камни, с криком орудуя своими короткими мечами, когда из-под ударов Боромира к их ногам валились ещё живые, корчащиеся твари. Но урук-хаев становилось всё больше: на одного павшего приходилось двое новых, яростных и неутомлённых.       В какой-то момент стена чёрных доспехов отрезала Нимриэль от хоббитов и мужчины. Вокруг неё сомкнулись чёрные скалившиеся рты, смрад крови, ржавчины и гниения. Они теснили её всё дальше, и она отступала, выставив перед собой кинжал, обагрённый кровью Боромира. Она не могла сражаться этим оружием, да и не стала бы пытать судьбу. Нимриэль не была воином.              Она услышала свист и крик вырвался из уст эльфийки, словно пронзили её собственное тело. Нимриэль вздрогнула и, сжав рукоять крепче, резко дёрнулась в сторону, пытаясь пробиться. Она взывала к Йаванне, моля лес подняться против врага: спутать шаги, сгустить тени, корнями сбить с ног. Её глаза вспыхнули. Эльфийка взмахнула клинком, целясь в серую полоску кожи между наплечником и шлемом ближайшего урук-хая. Они не ожидали сопротивления, и на краткий миг ей удалось закружиться среди них в отчаянном танце. Клинок мелькал, оставляя раны, но не убивал.       И вот, когда Нимриэль наконец увидела фигуру Боромира и хоббитов вдалеке, холодные, скользкие руки сомкнулись на её талии, утягивая обратно во тьму. В это короткое мгновение, что она успела увидеть, Боромир заслонял собой Мерри и Пипина, ею же раненой рукой он удерживал щит, а второй рубил мечом. Ещё одна стрела нашла свою цель в широко раскрытой груди мужчины…       Её тянули назад. Нимриэль брыкалась, скользя ногами по грязной земле, уворачиваясь от мерзких лиц, что, глумясь, склонялись над ней, обливая слюной. Она слышала свист ещё одной стрелы, что разорвала кожаный ремень на груди и вошла в плоть. Слышала, как тяжёлые сапоги топчут раскалывающийся рог. Слышала, как крики Мерри и Пипина теряются за спинами урук-хаев.       Боромир яростно кричал, сражаясь. Но воздух пронзил очередной свист стрелы. Нимриэль закрыла глаза, шепча одной только ей известные молитвы. И открыла их, лишь когда вокруг внезапно стало тихо. Тяжёлое тело рухнуло на неё, придавив к земле. Из головы монстра, что мгновение назад смотрел на неё своими мутными жёлтыми глазами, торчала эльфийская стрела.

***

Стоило Леголасу высвободить Нимриэль из-под тяжёлого, смердящего тела, как она побежала вперёд — не разбирая пути, не видя ничего, кроме фигур у подножья одного из древ впереди. Она не видела Гимли, яростно кружащего со своей секирой, что добивал урук-хаев с хриплыми проклятьями. Не слышала его крика о том, что даже тень их не достойна касаться эльфийки. Не заметила и того, как замер Леголас.       Вздох облегчения, рвавшийся из его груди, так и застрял в ней болью, когда эльф оттащил от Нимриэль мёртвое тело. Когда они прибежали, услышав зов рога, и не увидели эльфийки рядом с Боромиром, мир разом лишился для него всех своих цветов. Он метался взглядом, чудом избегая ударов, пару из которых отбил пыхтящий гном, пока не почувствовал её присутствие. Но одного взгляда на Нимриэль хватило ему, чтобы чёрный яд расплылся по бессмертным венам: багровые следы человеческих пальцев на её запястьях, разорванный наряд, опухшие губы со следами крови в уголке. Это сделали не урук-хаи, они бы не остановились на таком.       — Клянусь, если ваше королевское величество не соизволит мне помочь, — прогремел рядом голос Гимли, вытаскивающего секиру из расколотого черепа урук-хая, — я сам никогда больше не подпущу её к тебе!       Нимриэль упала на колени рядом с Боромиром. Стрелы торчали из его груди, верный меч зажат в ладони, воздух со свистом и хрипом вырывался из лёгких, и каждый выдох был короче предыдущего. Боромир смотрел на склонившегося над ним Арагорна:       — Я бы пошёл за тобой, мой друг… — слеза медленно стекала по его щеке, перемешиваясь с грязью и кровью, — мой вождь, мой Король!       Боромир перевёл взгляд, голова его бессильно упала влево. Серые глаза, уже подёрнутые туманом, обратились к Нимриэль.       — Прости меня, — борясь с агонией, сдавившей грудь железным обручем, прошептал он — прости…за всё…       Руки Нимриэль тряслись. Она впервые видела смерть. Не безымянную гибель чудовищ, рождённых на границе миров и не знавших настоящей жизни, но уход живого и близкого, того, кто ещё час назад был сильнейшим воином. Она смотрела на раны, из которых толчками выходила кровь, на дрожащие губы, мутнеющий взгляд. Тело её захлестнуло чувство, которому Нимриэль не знала имени. Она не могла просто смотреть, физически ощущая потребность сделать хоть что-то. Сотни незнакомых, разрозненных голосов звучали в её голове, и лишь глубокий голос Владычицы в тот вечер у Зеркала пробирался сквозь них.       Последний вдох сорвался с губ Боромира. Арагорн опустил голову.       — Нет, нет, нет… — срывающимся голосом судорожно зашептала Нимриэль. Её трясло под натиском незнакомых эмоций, невыплаканные слёзы застилали взор, но она не отворачивалась от груди Боромира.       Арагорн поднял свой разбитый, полный боли взгляд на эльфийку и увидел такие же отчаянные и живые глаза перед собой.       — Не убирай рук! — вскрикнула она.             Нимриэль схватила руки мужчины, что тот собирался поднять, и вновь прижала к ранам и чёрным опереньям. Она надавила сильнее, не давая ему отступить, и кровь мгновенно залила их обоих, скользя по пальцам, впитываясь в кожу и землю. Арагорн с сожалением смотрел на растерянную, отчаянную девушку, что металась глазами по уже неподвижному мёртвому телу.       Она закрыла глаза. Глубоко вдохнула воздух, пропитанный смертью, железом и гарью, и обратилась внутрь, воззвала к свету, к той непонятной силе, что была в ней. Она шептала, взывая к Эру, к Песне Творения, пытаясь уловить в ней ту самую мелодию, пытаясь понять, настал ли час её тишины. Она молила о спасении, отбрасывая тьму и стены мира, желая разделить то, что никогда не принадлежало ей.              Эльфийка склонила голову, касаясь лба Боромира собственным, чувствуя, как тепло стремительно покидает его тело, и сильнее надавила своими ладонями на ладони Арагорна, что лежали на ранах. Она зашептала древние, слишком древние, чтобы принадлежать кому-либо, строки, такие знакомые, но в тоже время далёкие. Арагорн различал в них отголоски песен и сказаний, услышанных в детстве, но он не понимал и трети её слов.       Под ладонями Нимриэль вспыхнул свет. Мягкое, ровное сияние объяло всю её фигуру.       Она и прежде казалась миражом, отголоском сияния Валиэ в погибающем мире, но сейчас никто во всём Средиземье не осмелился бы усомниться в этом. Волосы её поднялись, словно от невидимого ветра, рассыпая мерцающие искры над окровавленным полем. Лицо её было печально и прекрасно, как у Перворождённых, изображённых на древних гравюрах.       Мгновение, на которое все замерли в благоговейном молчании, прервал голос Леголаса:       — Aragorn… ú! Bado dîn! — Леголас ринулся вперёд, остановленный руками Гимли, что обхватили лучника поперёк тела. Леголас побледнел, в глазах его застыл неподдельный страх. Он смотрел на Арагорна с мольбой, в которой сгорали все его не озвученные мечты и надежды, что он не мог не хранить в глубине своего сердца, всё его будущее, что сейчас таяло в шёпоте Нимриэль, — Она не должна произносить таких слов ради него! Он не достоин!       Странник перевёл задумчивый взгляд с сияющей фигуры, с её рук, даривших тепло и покой, на верного друга. Он не понимал, что именно делала Нимриэль, возможно, не ведала и она сама. В её шёпоте ему чудились фрагменты Песни Лютиэн, но остальное звучало лишь мелодией, что ещё не обрела форму.       — Посмотри на неё! Ты же понимаешь, что он сделал! Тьма уже коснулась его, ты же видишь! — Леголас кричал, захлёбываясь собственными словами, заключённый в каменные оковы гномом, что словно прирос к земле, — Он не стоит её жизни! Gweston gin, Estel…       Нимриэль распахнула глаза, поднимая голову, смотря на Арагорна. Лишь одно он увидел в её глазах — уверенность. Спокойное принятие человека, знающего цену и готового её заплатить. Он не имел права останавливать её, не имел права приказывать. Он опустил глаза на свои грязные, окровавленные руки, на серое лицо Боромира и подумал, что сила была дарована ей не напрасно, не могли Валар случайно переплести её пути с Братством. Он сжал челюсти и отвернулся от кричащего эльфа.       — Что бы она не делала, — глухо произнёс он, извиняясь, — на это её воля.       Нимриэль обернулась к Леголасу, что опустился на колени, уже не пытаясь вырваться из рук Гимли. Он выглядел так, словно на его глазах медленно проворачивали клинок в груди того, кто был ему дороже жизни, а он не мог ни отвести взгляд, ни вмешаться. Статный, опасный, благородный принц смотрел на неё со слезами на глазах, беспомощно опустив руки.       — Gweston gin, Nimriel… — прочитала она по губам, когда мир взорвался белой вспышкой.              Не было ничего — ни неба, ни леса, ни далёкого мерцающего Адуина. Исчезло поле битвы, исчезли десятки трупов, что лежали вокруг павшего война, исчезли и их собственные тела. Мир погрузился в первозданную гармонию. Вокруг не было ни имён, ни форм, не было пути и цели, только прохлада, спокойствие и лёгкое, словно дыхание Эру, пение.       Позже, Арагорн часто возвращался к этому мгновению, снова и снова пытаясь понять, сколько длилась эта тишина. Миг или вечность? Прежде чем мир вновь сомкнулся вокруг них, возвращаясь многообразием своих прекрасных, жестоких, светлых и невыносимо тяжёлых красок.