неправильные

школа стояла у моря,

как надгробие без имени

каждый день волны ждали,

когда она рухнет

и мы вместе с ней

зонтик

РАССВЕТНЫЙ И ПЕРЕПУГАННЫЙ

— Донмин, обед не забудь, — прокричала ему дверь. Старая такая, облезшая. Съеденная сыростью и мхом-паразитом. Белая-белая, как саван и дорожные разметки. Гадкая, чужая и неправильная. Донмину она не нравилась. Как не нравился город, люди в этом городе, погода, природа — всё сверху и до низу, недовольным припорошенное: «я отсюда сбегу». Сбежать пока не получалось и не предвиделось в ближайшем будущем — поэтому он просто отсчитывал в блокноте дни. Шёл двадцать пятый с момента переезда. Он пнул лениво развалившийся на тротуаре камень. Новая школьная форма сидела плохо и давила. И дело было вовсе не в размере: в цвете, чувствах и своём значении. Новая школьная форма означала, что он отказался от всего и всё бросил. Всех-всех забыл и оставил последние воспоминания в сотнях километров — по рельсам. Которые бежали через город, горы и море. Через весь мир: огромный и такой страшно-интересный. Асфальт шуршал под колёсами и плавился под небом. В этом огромном и интересном мире Донмин был заточён в городе-море и пропавших детей. На каждом углу — кошки. Улицы, водопадами спускающиеся вниз, к набережной, лентами вились вокруг двухэтажных неказистых жилых домов. Блестели дорожными разметками, тротуарами и светофорами-сердечками. Перилами и каменными склонами, перевалившись через которые целовались подростки — он видел вчера вечером. Шлагбаумы — потому что город поездов, моря, кошек и одиночества. Тень была едва различимая: в семь утра солнце уже достигало горизонта и поблескивало в мигающих где-то там волнах. Да, город-море. Море он никогда не любил. От него веяло чем-то страшным и отчаянным. Чем-то прощальным, бесконечным и трепещущим. Донмину больше всего нравились горы: одинокие и постоянные, туманные, прохладные и молчаливые. Как и он. Море гудело и давило на сознание, поэтому при себе он всегда носил mp3-плеер, подаренный ему мамой лет в двенадцать. Свистящие мелодии заглушали вой разбивающихся о камни волн, поэтому Донмин, не поворачивая головы налево, неспеша брёл вдоль набережной. Кто-то, правда, опаздывал на работу и бежал к автобусной остановке — общественный транспорт здесь ходил даже реже, чем междугородные поезда. Прямо через город. Садись на любой станции. Уезжай. Куда хочешь. В любую сторону. Тебя всё равно вряд ли найдут. Ветер трепал окрашенные волосы, залезая под воротник рубашки, и разносил по лениво просыпающемуся городу крики чаек и дребезжащее чувство вины. Далёкие моряки спускали якоря. Донмин взглянул на них лишь мельком — неинтересно и соль с моря глаза режет. Маяк где-то там тоже мигал и возле него толпились люди. Мимо проехал парнишка-младшеклассник на велосипеде. Через дорогу открылся продуктовый магазин «работаем без перерывов». Хозяйка цветочного 'しおり' на втором этаже вышла на балкон поливать цветы. Чуть выше по склону, там, где каменный спуск превращался в перилы, из старого дома выполз старик с клюкой. Позади за поворотом показалась единственная машина — пролетевшая так же бесшумно, как и автобус пару минут назад. Впереди извилистая дорогая разделялась и вела в три разные стороны: кривоватый подъём обратно на склон, правый рукав вглубь города, прямая лента вдоль набережной. Донмин свернул направо. Перебежал дорогу на красный. Поздоровался с какой-то старушкой, выглядывающей из окна на первом этаже. Помог младшекласснице собрать вывалившиеся из портфеля тетради. Поспешил вдоль улицы — ближе к тени. Там, где дорога снова делилась на бесконечные перекрёстки, свернул налево. Тихая прохладная улочка с едва открывшимися киосками, магазинами и кофейнями. Дул ветер. Через призрачные и ветряные переулки проглядывало занимающееся солнце. Донмин щурился. Было не особо жарко. Форменный тёмно-синий пиджак совсем не мешал — Донмин закинул его на то же плечо, где на одной лямке висел чёрный портфель. Мимо проехала пара автомобилей и со звонким смехом прямо по дороге пробежала группа подростков. Ветер дул в спину, подгоняя, но Донмин, завидев пузатую разноцветную кошку, развалившуюся на лавочке возле кофейни, присел её погладить. У кошки были гладкая шерсть и красивые жёлтые-жёлтые глаза. Как небо. Донмин слабо улыбнулся, пожелал хозяйке кофейни доброго утра и пошёл дальше. Там, за парочкой поворотов, пряталась его новая школа. Подростки на велосипедах, дети-первоклассники с их родителями; пропахший морем, слабостью и гордостью район — прибрежный, удалённый от центра, замысловатый и тихий. Донмин сделал глубокий вдох: открытые перед ним школьные ворота вселяли священный ужас. Школа напротив моря. Школа в городе-море. Это его убивало и делало куда более слабым, чем он был. Мимо проходящие школьники и школьницы смотрели на него странно и с недоумением. А Донмин смотрел на ворота, на школу, на небо и на себя — по ту сторону. Наверное, внутри было красиво: здание выглядело совершенно обычным, но куда более современным — совсем не таким, каким Донмин его представлял. Цветущая вишня, лужи после прошедшего дождя. Пахнущее забвением юношество. Во дворе школы столпились подростки: группы уже знакомых друг с другом детей и те, кому компании не нашлось. Все они смотрели на списки зачисленных и обсуждали, кто с кем будет в классе. Донмин поморщился: он здесь никого не знал. Ему было всё равно. Но он всё-таки подошёл — по крайней мере, чтобы узнать свой класс. Мама ничего толком не объяснила: что-то призрачно протараторила и упорхнула к новому любовнику. Его Донмин тоже ненавидел. Он подождал, пока часть школьников рассеется по территории корпуса, и подошёл к стенду. Нашёл себя в списке зачисленных первогодок старшей школы:

ХАН ДОНМИН

СРЕДНЯЯ ШКОЛА 《 ХАКАНАЙ 》

СТАРШАЯ ШКОЛА 《 ВАДАРЭКАМИ 》

УЧЕБНЫЙ КОРПУС 5, КЛАСС 1-3

Другие фамилии его не интересовали. Донмин, засунув руки в карманы брюк, задумчиво постоял возле стенда ещё какое-то время, прежде чем кто-то сбоку окликнул: — Новенький? Донмин резко обернулся. Юноша невысокого роста в такой же форме с белой повязкой на левом плече уставился на него как-то неоднозначно. Вздёрнул бровь, склонил голову в бок. Ветер ерошил его отросшие каштановые волосы и игрался с длинной серьгой в правом ухе. Нечто окинул его взглядом: как-то оценивающе и с особым интересом. Потом неожиданно растянул уголок губ в кривой ухмылке, а глаза его заблестели. Стоящий на порожках школы Донмин лениво повернулся. — Допустим, — не дал чёткого ответа. Бессмысленно. — Где класс 1-3? — Значит, новенький, — констатировал факт нечто напротив. Нечто с нежными, но в то же время отталкивающими чертами лица. Донмин нахмурил брови, когда нечто медленно поднялся по лестнице и оказался с ним на одном уровне. Метафорически — на одном. Даже так он был ниже Донмина почти на две головы. Чуть вздёрнул подбородок вверх, прищурился: — На третьем этаже. По центральной лестнице, потом налево. Вдоль коридора, потом направо. Увидишь 1-2 — следующий твой. Ветер беспощадно срывал с вишен нежные белые лепестки и путал их в чужих волосах. Толкал вперёд, словно забавляясь, и доносил до людей мысли друг друга. Кто-то отчаянно плакал, кто-то не хотел идти на учёбу, у кого-то друга бросила девушка или мать сбросилась с крыши. Донмин думал только о том, что у нечто напротив слишком блестящее масло для губ, а ещё лепесток запутался в волосах на макушке. Идеально выглаженная форма, сюрреалистичные и мечтательные черты лица, рост как у девчонки — и всё в контраст с абсолютно убогими и убитыми волосами, гадкими блестящими губами, прищуренным лукавым взглядом и предчувствием чего-то страшного и отчаянного. Донмин этого парня возненавидел тоже. Даже не поблагодарил. Только выдернул наушники, засунул плеер в один из карманов. Ягнёнок напротив с интересом за ним наблюдал. Стоило им пересечься взглядами снова — он хмыкнул, улыбнулся и махнул рукой: — Не потеряйся. Такие долго не живут. И ушёл. Донмин не сразу смог понять, что незнакомец имел в виду.

🎐

Коридоры пахли сыростью и детскими слезами. По ним пробегали школьницы в длинных тёмно-синих юбках и гуляли морские призраки. Донмин выглянул в широкое окно: море. Море и слабый-слабый отблеск просыпающихся волн. Солнце выглянуло из утреннего тумана и расплылось уродливым жёлтым пятном на небе. Маяк всё так же сверкал. Или горел. А внизу серела дорога, огороженная одними лишь каменными перекладинами и кое-где — небезопасно железными перилами-прутьями. Там гасли чьи-то разбившиеся надежды и мечты. На улице кроме редких машин никого не было. Глушь. Донмин зевнул и потянулся. В класс идти не хотелось. Здесь в принципе быть не особо хотелось: ему хватало маленькой комнатушки, где помещались лишь футон, стол да пара шкафов. И окно, да, выходило на улицу-море. Протоптанные тропинки вниз по зеленеющему склону, бродячие прикормленные коты, мамина мастерская на первом этаже. Донмину не нравилось ничего из этого. Он всё-таки развернулся лицом к закрытой двери и едва не вывалился из окна: школьник с причудливыми заколками-медузами на очках стоял напротив и просто наблюдал. Изучал, казалось. Донмин выгнул тонкую бровь: сегодня все, наверное, удивлялись тому, что он… здесь. Что он был. Или в этом месте просто все друг друга знали. Может быть, он просто отличался от всех остальных. А может, наоборот, выделялся тем, что это они отличались от него: такие странные, морские и непонятные. Призрачные, как ветер. И душные, как гроб. Школьник не отводил взгляда от его рук с нацепленными браслетами в форме звёзд и напульсниками. И от покрашенных в светлый корней волос. И от плеера, который он сжимал в ладони как подушку безопасности. Донмин смотрел на него в ответ. Высокий. Красивый. И странный. Волосы чуть длиннее, чем у того нечто на школьном дворе; квадратные чёрные очки с украшенной оправой; болтающиеся на шее два галстука-удавки; клипсы-звёздочки на ушах; медузы на манжетах и выпущенная белая рубашка на пару размеров больше. Неказистый, чудаковатый и пугающий. Своим поведением и внешним видом. Донмин нахмурился. — Привет, — раздалось спустя какое-то время. Голос тихий, бархатистый и уверенный. Будничный тон, словно здесь каждый второй был призраком. Школьник с нечитаемым выражением лица поправил сползшую на нос оправу. — Ты Донмин? Вот как. — Донмин, — отозвался в ответ. Парень кивнул. — А ты? Пару секунд тот просто глупо пялился себе под ноги и молчал. Потом выдал, подняв голову: — Ты в моём классе. И сидишь рядом со мной, — кивнул сам себе. Снова затормозил, уставившись чёрными зрачками в стену. Кивнул опять, словно мысленно сверил корректность своих выражений. Продолжил, уже протянув руку с кучей браслетов из морских камней: — Я Донхён. Среди аквамариновых, серых, пурпурных, розовых, белых и аметистовых камней на цепочках ютился одинокий браслет с металлическими рыбками, звёздами и квадратными буквами-именем L E E H A N. Донмин протянул руку в ответ, сжал несильно и быстро спрятал ладонь в карман. Заставший врасплох ветер дёрнул волосы на затылке и побежал по ногам вдоль коридора. У Донхёна на портфеле висели плюшевые брелоки и целый гербарий в эпоксидной смоле. Они глухо бились друг о друга, как волны о камни, когда Донхён провожал его к классу. Ему не нравилось, что всё вокруг было тихим и мрачным. Марким. Как стены школы, парты или мамина кровать. Как руки Донмина, на которых пожизненно висели чёрные напульсники и вещи похуже. Он предпочитал о них не думать. Донхён дёрнул дверь вправо. Та не поддалась. — Блин, — Донмин обратил внимание на старательные попытки нового знакомого отворить запертый кабинет. Донхён повернул голову в его сторону, сообщил: — Всё время заедает. Погоди, — и неожиданно пнул бедолагу со всей дури ногой. Донмин даже вздрогнул. — Открывайте. Тишина. Донхён пнул дверь ещё раз. — Джэхён, я знаю, что ты там, — и всё это страшно-бесцветным тоном. Каким обычно говорят маньяки на первой встрече. — Хватит спать, помоги дверь открыть. Шинигами сегодня на дежурстве, нам влетит. Донхён пнул дверь ещё пару раз — для уверенности. Когда та через пару минут заскрипела и с трудом отползла вправо, Донмин встретился с полуночным призраком лицом к лицу. — Привет, — сонно пробурчал призрак. Стрельнул взглядом в Донмина и сразу же переменился в лице. Брови его поползли вверх, а лицо тронула широкая улыбка: — Привет, — повторил, только теперь для Донмина. — Ты тот новенький, да? Учитель Чон рассказывал. Он ушёл в учительскую. Я Джэхён, кстати. Типа староста. А это… — Пройти дай, — Донхён, не прикладывая особой силы, отодвинул Джэхёна, что был ниже него, в сторону. Обратился к замершему Донмину: — Пойдём, место твоё покажу. Донмин протиснулся следом за одноклассником, небрежно обогнув растерявшегося Джэхёна в полусонной оболочке. В классе пахло мылом, морем и чем-то ещё — чем-то трагичным и незнакомым. Длинная меловая доска, исписанная буквами-крюками и странными фантасмагоричными рисунками: как из старых-старых книжек. Около двадцати одноместных парт. Широкие-широкие окна, водянистый тюль, парочка шкафов и квадратный аквариум в углу. Донмин отметил, как шустро Донхён скинул свой портфель на парту в конце среднего ряда и высунул из кармана брюк корм для рыб. Донмин поморщил нос. — Это общие, вообще, — пояснил возникший из неоткуда Джэхён и уместился за одной из парт возле окна. Натянул на голову серый капюшон, облокотился руками о спинку стула, посмотрел на Донмина снизу вверх. — Но Лихан их больше всех любит. У него дома целый океанариум, — непонятно махнул рукой. Браслет с металлическими звёздами, нотами и квадратными бусинами, вырисовывающими короткое M Y U N G, едва не слетел с худого запястья. — Твоя парта, кстати. Джэхён указал пальцем на место перед собой — белый-белый стол рядом с окном, откуда чайки звали утопиться в море. Символично, однако. Донмин кивнул, скинул портфель на пол и опустился на своё место, задумчиво исследуя потолок. Тоже белый. Ублюдско-белый. Белое-белое-белое. Здесь всё было белое и отвратительное, как в морге. Он скривился. Беспокойное чувство, пусть и засевшее где-то глубоко, всё ещё не давало согреться. В классе они были втроём. Донмин — бледный и потерянный. Донхён — забывшийся и забытый. Джэхён — полумёртвый и улыбчивый. И всё это пугало тоже. — Ты же не боишься призраков? — заговорщицки и мрачно произнёс Джэхён, наклоняясь так близко, что Донмин почувствовал запах мятной жвачки и чего-то металлического — крови или старых монет. Его пальцы барабанили по крышке парты, повторяя ритм дождя, который шёл вчера с шести вечера до двух часов ночи. Донмин записывал. Тук-тук-тук. Будто кто-то отчаянно старался войти в поломанную дверь. Донмин не ответил. Он отвернулся и наблюдал, как Донхён бросает корм в аквариум, и сказочные маленькие рыбки — алые, как свежие порезы, — жадно рвут его на кусочки. — Здесь все — призраки, — Джэхён склонил голову, и тень от капюшона скрыла его лицо. Он рухнул лбом на сложенные локти, пробубнил что-то в ткань серой-серой толстовки: — Просто некоторые ещё не знают, что они мертвы. За окном чайки кричали точно так же, как кричала та девчонка вчера у маяка, которая потеряла в море брата и голову — но Донмин предпочёл не вспоминать. Вместо этого он провёл пальцем по парте, оставляя на мягкой коже пыльно-пепельный след. Белая пыль. Как сахар. Или посыпка для печенья. — Мне плевать, — наконец сказал он. Джэхён тихо и весело рассмеялся — звук был похож на скрип ржавых качелей во дворе заброшенной школы, где уже никто не живёт. Даже призраки и их подобия. — Правильно, — кивнул он, не поднимая головы. — Мёртвым бояться нечего. — Не слушай его, — звонко подсказал кто-то справа. Донмин резко повернул голову, уставившись на заглядывающего в класс через окошко парня. Тот устроился, сложив на ограждении руки. — Открыть не хотите? Снова заедает. Джэхён, как подбитый щенок, преданно подорвался с места. Будто увидел хозяина. Взмахнул невидимым хвостом, с силой отпер проклятую дверь и кинулся вошедшему на шею. Донмина едва не стошнило от этой блядской близости. Парень, правда, Джэхёна от себя отлепил. Недовольно дал подзатыльник, надул пузырь из розовой-розовой жвачки, проскочил ряд и уселся на парту позади Донхёна. Лицо красивое, нежное, как у девчонки. Донмин даже засмотрелся. Отросшие каштановые волосы туго затянуты резинкой-удавкой с крошечным медвежонком без глаза. Одноклассник зачесал длинную чёлку назад, пропустив пряди сквозь пальцы. Браслет с висящими бабочками, лисичками и квадратными G Y U стёк с тонкого запястья по руке, как венозная кровь. Донмин закрыл глаза. Парень осторожно пнул носком обуви его ногу. Проверить: живой или не очень. Поймав чужой недовольный взгляд, поздоровался: — Я Бомгю. Новенький, да? Как зовут? Откуда перевёлся? Донмин пронзил его сквозным взглядом — как пулей или лезвием. Разговаривать не особо хотелось, как и кому-то что-то объяснять, не упуская важных биографических деталей. Поэтому он ответил просто: — Донмин. Ниоткуда. Я переехал. «А-а-а», — понятливо протянул Бомгю и больше ничего не спрашивал. Донмин тайком за ним наблюдал — из невинного интереса, конечно же. Бомгю достал из портфеля с забавным брелоком в виде рыжего фенека скетчбук и парочку чёрных-чёрных карандашей. Стал делать наброски. Ленивые и неаккуратные, задумчивые, нервозные, колючие. Интересно так получалось, что потом все эти наброски приобретали форму человеческого лица — одинакового везде. В профиль, в анфас, со склонённой головой, улыбающееся, мрачное, задумчивое, кровавое. Бомгю хмурил брови и словно отключался, когда приступал к новому рисунку: его рука двигалась плавно, привыкшая вырисовывать одно и то же из раза в раз. Теперь Бомгю рисовал человека: с ракурса Донмина целую картину видно было не очень хорошо, но он смог разглядеть крупный пирсинг, кольца-бабочки на правой руке, кривую улыбку — Бомгю потом перечеркнул её карандашом. И надавил так сильно, что стержень сломался. Со злостью. Обидой какой-то. Вязкой и непроницаемой, будто только-только вытащенной из ведра. Глаза его при этом не выражали сущее ничего. Он просто захлопнул скетчбук и улёгся на парту, вытянув руки. Все его ладони были испачканы грифелем, но Бомгю это вряд ли волновало. Предусмотрительно оставленная наполовину открытой дверь снова тихо скрипнула. Джэхён, до этого будто напрочь отключившийся, тут же поднял голову. Донмин проследил взглядом: невысокий, худощавый и… с розовыми волосами. Как клубничный молочный коктейль. Вишнёвый йогурт. Разводы крови на белой-белой простыне. Донмин скривился сразу же и сразу же одноклассника возненавидел. Тот тихо проскользнул в класс, уселся перед Джэхёном. Поздоровался с ним, с Бомгю, с Донмином. Мельком взглянул на молчаливо уставившегося в экран телефона Донхёна, который не поднял даже головы. Как-то ущербно на него посмотрел и снова затих: будто его убили. Донмин повёл плечом. Даже не из-за бьющегося о его спину ветра из открытого окна. В классе царила гадкая атмосфера молчания и недоверий, скопившихся в одном живом сосуде — и это тоже пугало. Все будто существовали в своём мире, но параллельно с этим сосуществовали в одном и том же — так странно. Вошедший одноклассник неоднозначно повёл плечом и почесал коротко стриженый розовый затылок. Донмин увидел: браслет-игрушка с металлическими леденцами, звёздами и причудливым квадратным R I W O O. Как-то даже усомнился в легальности этих парных, будто на всю школьную общину, браслетов. Правда у остальных одноклассников он ничего такого не видел. Казалось, внутри класса существовало что-то большее, нежели отдельный организм — но об этом ему придётся узнать чуть позже, когда тени сожрут его святое мясо. А пока он безразлично смотрел в окно, оперевшись на кулак, и продумывал очередной план побега. Когда в класс вошёл учитель, Донмин убито вылез из-за парты. Неловкость ударила по голове священным молотом: ей-богу, людей он не просто ненавидел — он их боялся. И мялся возле преподавателя добрые минуты три, прежде чем, уткнувшись взглядом в пол, ткнуть языком в щёку и промёрзло сообщить: — Меня зовут Хан Донмин, я приехал из… — имя своего города он забыл. Пришлось выкручиваться: — из столицы. Мне семнадцать лет. Я люблю музыку и горы. Позаботьтесь обо мне. Учитель Чон одобрительно похлопал его по тощему плечу и отпустил восвояси. Донмин нервно дёрнул плечом, будто смахивая с себя чужое призрачное прикосновение, и разместился за своей партой. Урок математики — первый в расписании — прошёл нудно и уныло — как минимум потому, что учитель Чон половину занятия делал выговор прошлогодним двоечникам. Потом перешёл на угрозы: подерётесь с младшеклассниками во дворе — будете умываться хлоркой и драить полы в туалетах. Донмин хохотнул. В прошлой жизни он был тем ещё бунтарём. На самом деле он просто любил свободу самовыражения и ненавидел уставы, правила и чужих родителей. Ненавидел людей и их абсурдные замашки: выглядишь неприлично, смой хну с лица; верни прежний цвет, смотришься как покойник; что это у тебя? напульсники? зачем тебе напульсники? И другое. Старо-забытое и вредное. Как ополаскиватель для рта, щёлочь в лёгких, внутривенная доза клофелина — он пробовал, по крайней мере, слышал. Повторить не пытался, но хотелось правда отчаянно. Донмин только смаковал металлический привкус на губах, когда раздирал кожу на запястье до голого мяса. Он хотел себя загрызть, но попросту не доставал до горла. Учитель Чон, правда, продолжал отчитывать. Донмин даже с интересом взглянул на виновников: длинноволосый мальчишка с широкими плечами и кривым носом; горбатый столб ростом один метр восемьдесят девять сантиметров (навскидку); девчонка с разноцветными линзами; тощий очкастый незнайка, которых обычно называют сходи. Донмин жалости к ним не испытывал. Как и к себе, собственно. Как и к другим людям — незнакомым и знакомым. Человек, которого он жалел последний раз, к сожалению, его жалеть отказался. И был таков. — Значит так, — учитель Чон потёр переносицу, спрятал взгляд за ладонью. — Я попрошу Ми об одолжении. Сегодня останьтесь после занятий. Нужно поговорить. Впереди сидящий Джэхён звонко присвистнул. Виновники опустошённо уставились в стену. Казалось, не верили в счастье или несчастье — и кто такой этот Ми? Впрочем, горевали они не долго: учитель Чон раздал тест всем, включая Донмина. Ради приличия — требуется. Проверить мозги на наличие неизлечимых заболеваний и инфекций, вызванных каникулами и мобильными телефонами. Донмин помнил, что в этом городе-море презирали даже метро, хотя с удовольствием им пользовались. Он быстро начеркал бездушные ответы и взглянул на часы-призраки. Небо затянулось грозовыми тучами. Донмин тревожно вздохнул и подумал: только первый учебный день. Первая неделя. Первый год. Впереди было ещё много грозовых туч, неправильных и сюрреалистичных. Гадких, дождливых. Он не взял с собой зонтик. По истечении пятидесяти минут учитель Чон собрал богохульные листы и напомнил не бегать по школьным коридорам — можно расшибить голову о ребро внезапно выросшей стены-убийцы. Были уже случаи. Донмин лениво потянулся и бросил учебные принадлежности одной кучей в портфель. Повернувшийся к нему Джэхён спросил: — Ты куришь? — Иногда, — неохотно отозвался Донмин. Но Джэхён всё равно улыбнулся. — Вообще, в корпусе делать что-то такое нельзя. Но мы прячемся от Шинигами на крыше — он боится высоты, — протараторил староста, час назад пообещавший куратору хорошо позаботиться о новеньком. Возле их парт стервятниками столпились Донхён, Бомгю и одноклассник, имени которого Донмин не знал. Риу. — Ну что, ты с нами? Донмин промолчал, глупо уставившись на плюшевые брелоки Донхёна. — Там пра-а-авда классно, — умоляюще протянул Джэхён, схватил его за руку. Донмин резко свёл брови к переносице и выдернул рукав из чужой крепкой хватки. Снова поморщился. — Ой, — виновато отозвался Джэхён. — Не любишь прикосновения? Извини, больше не буду. Я просто тактильный. Ну так что, с нами или с нами? Киснуть в мгновение похолодевшем кабинете не хотелось. Выбора не оставалось. Поэтому Донмин вытащил из кармана плеер и последовал за группой новых одноклассников-полтергейстов, которые резво передвигались по коридору, оглядываясь каждый раз — словно за ними гнались охотники на приведений. За углом Бомгю резко шикнул: притихли все. Старшеклассник с красной повязкой на плече прошёл мимо, как такой же призрак. Бесцветно и бесшумно. Только раз выглянув в окно. Когда они впятером шустро взбежали вверх по лестнице, Джэхён облегчённо выдохнул. Донхён завёл их за чердачную пристройку — подальше от школьного двора. В ту сторону, где были только гниющая дорога, бесконечное море и чьё-то потерявшееся отчаяние. С другой стороны в тумане прятались горы. Донмин из-за туч и пристройки их плохо видел. Там, выпотрошив портфель, Бомгю достал практически полностью сожжённые бумажки, старую зажигалку с наклейкой медведя и едва начатую пачку сигарет. Довольный находкой в виде мятной жвачки, достал внутренности подозрительно красной коробки: стикеры с Сейлор Мун, начатая упаковка вишнёвых конфет, потерянная серьга. Донмин отметил, что у Бомгю уши проколоты не были. — Вот, держи. Бомгю протянул Донмину тонкую сигарету, но тот лишь медленно поднял взгляд, будто раздумывая, стоит ли брать что-то из рук человека, у которого пальцы пахнут бензином и вчерашним страхом. Чужими побоями, кровью, акварелью и невидимой печалью. Таких людей Донмин тоже ненавидел. — Я сказал — иногда, — хмуро пробормотал он. Сигарета была чуть помятой, как будто её уже пытались закурить, но передумали в последний момент — как перед поцелуем. Джэхён тем временем уже прикурил, и дым растекался вокруг его головы точно так же, как и туман над морем и чёрные тучи над горами. Он щурился, глядя вдаль, где волны разбивались о скалы с таким звуком, будто кто-то ронял стеклянные бутылки с третьего этажа. Вдали громко застучало по трубам: это был гром. Точнее, его горное эхо. Всё здесь ощущалось призрачным. — Ну что, друг, как тебе школа? — без особого интереса спросил Бомгю, чиркая сигаретой, как спичками. Донмин не ответил. Вместо этого он прислонился к ржавой трубе, чувствуя, как холод металла проникает даже сквозь пиджак. Как иглы. Как капельницы. В белом-белом. Траурном. — Он ещё не привык, — вдруг ответил вместо него Донхён, собирая по бетону трупы муравьёв. — Дайте ему время. Бомгю фыркнул: — Время? Здесь его ни у кого нет. Все рассмеялись, потому что Бомгю был прав. Времени здесь не существовало — его съело море и утопило в себе их детские трупы. Бомгю швырнул зажигалку Риу, и та упала в гадкую лужу у его ног с тихим плюхом, будто что-то маленькое и живое утонуло в омуте. Он не наклонился, чтобы поднять. — Мне плевать, — повторил Донмин, глядя, как огонь медленно съедает бумагу в руках Бомгю. Почерк на ней был чей-то чужой, детский — нереалистичный, в общем. — Вау, а ты и правда призрак, — засмеялся Джэхён, наклоняясь так близко, что их лбы почти соприкоснулись. Шумно выдохнул в лицо. — Ни страха, ни желаний. Пустота. Как у трупа. Тебя уже ломали, да? Донмин отстранился, поморщившись. — А тебе нравится играть в психолога? Джэхён замер, а потом рассмеялся — звук был похож на бульканье захлёбывающегося в бензине подростка и на скрип несмазанных дверей. — Мне нравится играть, — поправил он. — Во что угодно. — И проигрывать чужие жизни, — вмешался молчавший до сих пор парень со сладкой ватой вместо головы. Улыбнулся одной родинкой под глазом: — Я Санхёк, но можешь звать Риу. Так все меня кличут. — Риу, — кивнул Донхён. Четыре пары глаз уставились на него, но он, казалось, не обращал внимания ни на что, кроме дохлых муравьёв в яркой банке из-под содовой. Могильник, который когда-то был муравейником. — Мне нравится. Бомгю неоднозначно хмыкнул и заткнул рот тлеющей сигаретой. Джэхён повёл плечом, ёжась то ли от прохлады, то ли от чьего-то присутствия. Дрогнул, когда ветер скользнул по щеке. Поднял с бетона зажигалку, отобрал у Бомгю изуродованную пачку сигарет. Протянул Донмину: — Они с ментолом, — зачем-то пояснил. Оправдался. — Нам кое-кто подгоняет всё время. Ветер рвал дым изо рта, уносил в сторону моря, где чайки сипло кричали, как дети, которых забыли забрать из школы. Он всё-таки вытянул из пачки тонкую спицу никотина и прикурил от Джэхёна. Тот странно отвёл взгляд, но ничего не сказал. Донмин наконец затянулся. Поморщился, глотая пепел. Как будто он уже давно горел. — А если заметит кто-то из студсовета? — внезапно поинтересовался Донмин после второй сигареты по счёту. Санхёк сидел на самодельной скамейке-коробке и болтал ногами. Донхён примостился сбоку, неоднозначно разместив одну из ног между чужих, и жевал дотлевший фильтр, даже не морщась. Бомгю перевалился через беспокойные железные ограждения — на удивление, единственные. Рассекал руками воздух, как мечом, пока Джэхён держал его за шкирку. Донмин тупо пялился на смятый воротник белой-белой рубашки. — Ничего не будет, — отмахнулся староста, но на Донмина он больше не смотрел. — Ёнджун прикроет. Главное Шинигами на глаза не попадаться — тогда даже самоубийство не поможет. И опять этот таинственный Шинигами. Донхён упоминал его утром, долбясь в дверь кабинета. Плеер, сжатый в ладони, не помогал. Дождь начинал накрапывать, предупреждая: скоро будет гроза. Донмин всё же переборол смущение и неловко спросил: — Ши-ни-га-ми, — произнёс медленно, по слогам. Что-то ему это напоминало. — Это кто вообще? Имя такое странное. — Это прозвище, — внезапно заговорил Донхён, но Джэхён окинул его нечитаемым взглядом. Позволил продолжить, правда. — Шинигами — как смерть. Бог. — Нет такого бога, — нахмурившись, отрезал Донмин. — Есть, — не сдавался Донхён. Голос его стал звучать жёстче. — Ну, вообще-то, у вас конкретно — такого нет. Там, в столице. Это у нас на востоке он Ши-но-Ками. — А, — озарение стукнуло по голове. Снова. Донмин поёжился от ветра. — Санэгами. — Ну, типа того, — кивнул и выбросил окурок в ту же банку, где и похоронил муравьёв. — Опасный тип. Знаешь, почему его зовут Шинигами? Донмин склонил голову. — Почему? — Однажды из-за него в школьном туалете повесилась девчонка, — продолжил вместо Донхёна скукожившийся до размера младенца Санхёк. — Она призналась ему в чувствах, и он назвал её бестолковой, потому что девчонка его обманула — завела за школу, сказав, что там драка, а сама поцеловала, — Донмин промычал что-то непонятное и уставился на собственные кроссовки. Белые. — Потом двоих довёл до исключения, потому что они обижали младшеклассников и били Лихана у набережной за школой, — он стрельнул в сидящего рядом парня-вешалку взглядом. — А потом вступился за какого-то мальчишку, разбил себе нос в драке, но приложил зверя о бетон и тот вырубился — аж до комы. — Его прозвали несчастливым богом, — внезапно подал голос Бомгю. — Ну или приносящим смерть. Бог — потому что преподы его обожают. Он красивый, умный, ответственный, но двуличный ублюдок, — Джэхён затащил его обратно на крышу. Отдышавшись и поправив сползший набок хвост, Бомгю продолжил: — Приносящий смерть — потому что, ну, сам слышал. Где он — там всегда беда. Бомгю развёл руками, мол, «такие дела». — А ещё имя у него тоже, как у бога. Мерзость, да? — дополнил Джэхён, присаживаясь на корточки. — Шинага Ми. Предки у него явно с приветом. — Ну так это и ненастоящее, — почему-то возмутился Донхён. — Шинага Ми — это по матери, она не местная. По удостоверению личности он Пак Сонхо. Я читал. Донмин неловко поёжился. — И что, правда — опасно? — переспросил. На всякий случай. Мало ли? Проблем всё-таки тоже не особо хотелось. — Конечно, — кивнул Бомгю, закидывая разбросанные вещи обратно в портфель. — Он президент студсовета и круглый отличник. Директор ему жопу лижет, потому что его папаша школу финансирует со своих счетов. Ты смотри тут, особо не нарушай. Или рядом держись — у нас иммунитет, лазейки и шпион на вражеской территории, мы не пропадём. Такие дела. — А ещё он сердцеед. Не попадись только, окей? — предупредил Джэхён на всякий случай. — А то и тебя в туалете повесит. Блин, идём быстрее, скоро звонок. — Вот как, — они выглянули из-за пристройки, удостоверяясь, что у выхода их никто не поджидает. Спешно вынырнули из укромного уголка и побежали к лестнице. Скатившись по перилам вниз, они едва успели миновать дежурных, прежде чем им влетело по завтрашнее число. Только уже за своей партой Джэхён решился обернуться и тихо, призрачно прошептать почти на ухо: — Обходи его десятой дорогой лучше, — предупреждающе и как-то устрашающе. — Помнишь? Тут все — призраки, просто кто-то ещё об этом не знает. Добро пожаловать в старшую школу Вадарэками. и потом, наверное, меня вознесут о чём ты плачешь, море?