неправильные

море цвета школьных штор,

выгоревших за двести лет

я смотрю на волны:

упав, стану ли я свободным?

или просто утону

зонтик

СУМРАЧНЫЙ И ПЕЧАЛЬНЫЙ

Утром было всё по-прежнему. Прежний город-море, прежняя облезлая комната, прежний запах измен и дребезжащего ветра за распахнутым широким окном. Донмин не проснулся. Вернее, он не спал вовсе: что-то не давало обречь себя на судьбу покойника, вертясь в голове и запутывая нервы. Всю ночь он просто смотрел в потолок цвета крем-брюле, считал фосфорные звёзды, паутинных призраков, кошачьи лапы по всей поверхности молочного блюдца и повесившихся на длинной гирлянде цикад. Они трещали где-то там, в кустах. Мама на террасе громко смеялась и разговаривала по телефону с новым любовником. Посетителей в этот день у неё особо не было. В ублюдско-жёлтом сарафане она высаживала цветы в висящих плошках. Это была её маленькая детская привычка — огораживать себя плодящейся вокруг зеленью, чтобы скрыть старые-старые шрамы. Может быть, Донмин так тоже делал. Сажал в голове паразитов и специально их не травил — чтобы там больше не осталось мыслей об отце, о старом городе, о друзьях, о семье. Сложно было сказать, о чём он вообще думал, потому что думал он ни о чём. Как-то всё было… печально. Утренняя жара, которую обещали вчера в вечерних новостях, разрослась ещё в шесть утра до огромного знойного шара-убийцы. Донмин неохотно скинул тонкое покрывало, развалился на футоне, болезненно потёр глаза. Невыспавшиеся. Футболка прилипла к телу. Волосы взмокли. Короткие шорты ощущались, как кандалы. Всё-таки было очень жарко. Он уже забыл, что в столице когда-то лили дожди, температура не превышала аномальную (если такая существовала), дышалось легче и спалось лучше — а здесь всё было не так. Неудобно, плохо, скучно и воняло морем. Донмин хотел в нём утопиться. Телефон-раскладушка отвратительно пискнул входящим сообщением. Донмин его проигнорировал. Вывалил из шкафа полотенце, приложился лбом к статуэтке божества у двери. Спустился на первый этаж. В маленькой кухне-столовой громко жужжал бойлер. Из открытой двери несло морем, весной и маминым смехом. Она поливала цветы. Лестница костляво скрипнула, когда Донмин медленно пропустил одну из ступеней. В укромном углу под лестницей пряталась лежанка для кота, которого не было. Гулял, наверное. Там же маленький холодильник свирепо гудел, как монстр. Из маленького окошка, больше походившего на форточку, просачивался глухой солнечный свет — прямиком на столешницу с приправами. Несмотря на жару, кухня всё-таки оставалась прохладной. Наверное, потому что мама включила вентилятор. Донмин зевнул, прошагал чуть дальше и упёрся в тёмную дверь ванной. Маленькой такой, практически несуществующей. В ней едва могло поместиться два человека. Ванны не было, как и душевой кабины. Они мылись за полупрозрачной шторкой, которая вряд ли бы могла скрыть доказательства тупого самоубийства. Донмин вздохнул. Прохладная вода — слава богам, пресная — мягко коснулась раздробленной кожи и прошлась по солнечным ожогам. Ожогам-палочкам. Он пытался стереть их мочалкой ещё в двенадцать, но не получалось. Даже сейчас Донмин, заскрипев зубами, до истерики тёр старые-старые отметины жестокой мочалкой, но только разодрал спину до крови. Плохо. Окунулся в воду с головой — чтобы сбросить ночной полусон, полувсхлип и какую-то странную отчаянную мольбу. Надоело. Промыл глаза от затёкшего шампуня и остатков сна, которого не было. Открыл форточку на проветривание. Умылся, осмотрел себя в зеркало: всё ещё сломанное пугало. Оделся и вышел из ванной, где по-прежнему из голосов были только холодильник, бойлер и вентилятор. Мама предусмотрительно оставила завтрак на низком столе. Но Донмину есть не хотелось. Он только присел ненадолго на подушки, чтобы помолиться и выпить воду — такой себе ритуал перед началом нового дня. Спасало? Не особо. Но так хоть за что-то можно было зацепиться и жить дальше. Кот всё-таки вернулся домой, запрыгнул на выступ, где сидел Донмин, ткнулся макушкой в руку. Донмин слабо улыбнулся, пригладил топорщившуюся светлую шерсть, насыпал маленькому другу корма и отправился восвояси — на второй этаж. Форма снова давила. Но он к ней ненадолго, но привык. После вчерашней вылазки, правда, вся пропахла сигаретами и солёностями, поэтому пришлось стирать её вручную на низкой табуретке в ванной, под маленьким-маленьким краном, чтобы мама не увидела. Точно так же в средней школе он отмывал кровь с белых-белых рукавов. Он выполз из дома где-то в семь утра. Вышел на террасу, где мама заботливо выращивала зелёных неразговорчивых детей. Компенсировала потерю, думалось Донмину. Он пожелал ей доброго утра, проскочив мимо. Мама улыбнулась, кивнула, но больше ничего не сказала. Ни когда придёт с новой работы, ни когда поедет к новому любовнику, ни когда спросит, как у него дела. Они жили под одной крышей, но были друг другу чужими. По крайней мере, Донмин так думал. Но было как-то всё равно. Он быстро, почти вприпрыжку, спустился с серпантина-улицы, поздоровавшись с соседками-школьницами. Те улыбнулись в ответ и отвели глаза. Было жарко. Донмин такой жары не знал даже во время летних каникул. Поэтому сверил расписание автобусов и подловил на одинокой остановке по правую сторону нужный: жёлтый автобус с маршрутом '幻通り—雨軽東通り через 波丘町'. Помимо него на несчастном маршруте до пункта назначение добирались ещё трое: беременная девушка и пожилой мужчина в очках. Донмин сел возле окна и включил плеер. Дорога заняла минут двадцать. На остановке четвёртой в автобус запрыгнули ещё школьники, с которыми Донмин вывалился на станции метро '紫煙町' и перебежал дорогу. Старшая школа 《 わだれかみ 》встретила сквозным холодом и запахом моря. Донмин слабо кивнул дежурившему у ворот учителю. Медленно поплёлся вдоль двора, даже не смотря по сторонам. Снова зевнул. Едва не споткнулся о чью-то потерянную ручку. Или руку. Солнце жарило затылок, как яичницу. Не спасала даже лёгкая тень от деревьев: ветер разносил всполохи солнца повсюду. Когда чужая рука хлопнула его по спине, Донмин вздрогнул, выдернул наушники и резко обернулся. — Доброе утро, — улыбнулся Джэхён. Под его губой сверкал уродливый цветочный пластырь. Джэхён проследил за взглядом Донмина и отмахнулся: — Пытался сделать пирсинг, не получилось. Мама отругала. О, — встрепенулся, словно вспомнил что-то. — Унаги! Уна-а-аги! Хаги! Это ещё кто. Джэхён активно замахал рукой кому-то позади Донмина. Он повернул голову к подбегающему к ним мальчишке: чуть ниже Донмина, улыбающийся, яркий и какой-то приторный. Донмин нахмурился, наблюдая, как визжащий Джэхён крепко-накрепко прилепляется к незнакомому мальчишке и ерошит его волосы. Джэхён маленький и неказистый, почти незаметный, забитый и чужой. В контраст с ним мальчишка выглядел куда более живым. Взгляд Донмина упал на левую руку мальчишки: металлические медведи, баскетбольные мячи и квадратное H A K I E. Оу. Джэхён, оторвавшись от Хаги, поспешил представить его Донмину: — Это Унхак, — похлопал Унхака по плечу. Тот протянул руку для рукопожатия. — Он в параллели учится. Донмин скромно пожал чужую руку и быстро засунул ладонь в карман. — Донмин не особо разговорчивый, — хмыкнул староста, обращаясь ко второму мальчишке. Тот неловко рассмеялся. — Ладно, погнали в школу. Жарища — умереть можно. Охранник на входе посмотрел на него полусонно. Тоже уставший и сонный. Донмин кинул пропуск обратно в портфель и тихо, действительно почти как призрак, поплёлся за Джэхёном и Унхаком. Мыслей в голове было много. О сегодняшней ночи, о сегодняшнем утре, о городе-море, о школе-призраке, о мамином новом любовнике и десяти самоубийствах. Повешенная девочка в туалете. Исключённые ученики. Мальчик в коме. Этот Шинигами, правда, был монстром. Таким, каких обычно изображают на карикатурах и под фотографиями которых подписывают что-то обидное. Донмин задумался: у него никогда не водилось хороших друзей среди студенческого совета. Донмин поднял взгляд и зацепился за браслеты-бусины. Практически идентичные, приклеенные друг к другу. Как будто кто-то собрал осколки чьих-то чувств и попытался склеить их в новую форму. Унхак — он был слишком улыбчивый. Слишком живой для этого места. Как Джэхён умудрялся держаться за него, будто боялся, что тот растворится в воздухе? Браслеты. У всех, кого он видел, они разные, но одинаково кричащие. Как опознавательные знаки. Признаки сумасшествия, мольбы о помощи, предсмертные записки. Его напульсник был чёрный, без букв. Просто чтобы скрыть старые-старые шрамы. А у них — будто целая история на запястьях. Будто слом личности, расстрел невиновных, вызов самим себе. Все они были друзьями? Хорошими, плохими? Или компанией маленьких призраков, застрявших в волнах? Шинигами. Донмин его не знал. Не видел и, наверное, не хотел. Так было даже лучше: не знать врага в лицо. До поры до времени. О нём говорили много и страшно — поэтому встречаться не особо хотелось. Мама с её цветами. Она сажала их, как он — тлю в голове и мысли-паразиты. Чтобы не думать об отце. О сестре. О том, как они уходили. И он их не остановил. Ни сначала, ни потом. Ушли оба — но по-разному. Если в первом случае было легко, то после ухода сестры дышать не хотелось. Донмин неосознанно коснулся запястья левой руки. Город-море высасывал из него всё, как чайки выклёвывают глаза у рыб. Но почему-то он был всё ещё здесь — всё ещё жив и всё ещё без билета на первый попавшийся поезд. Почему-то продолжал ходить в полумёртвую школу на окраине. Почему-то продолжал спать в мёртвом доме. Почему-то продолжал дышать мёртвым морем. Может быть, он не чувствовал себя призраком. По крайней мере, в этой школе, которая с первых дней столкнула его лицом к лицу с настоящими призраками. Даже если это были всего лишь Джэхён с его навязчивой дружбой, тихий и поломанный Санхёк, Бомгю с чёрными карандашными пальцами, Донхён с медузами вместо глаз. Все они были непредсказуемыми, непонятными, промёрзлыми. Но только так, наверное, у Донмина ещё оставался шанс здесь не потеряться. Так говорил кто-то. То самое нечто со школьных ступеней. Маленькое, растрёпанное, непонятное и противное. Донмин его ненавидел. Как некстати. В семь тридцать в школе практически никого не было, и пустые коридоры звучали морем, дорогой, тихими шагами и смертью. Джэхён и Унхак убежали в туалет на втором этаже. Донмин поморщился: ей-богу, как девчонки. Он прислонился к стене чуть подальше — где коридор ещё дышал и почти-почти падал. Из-под ног. Дверь рядом скрипнула, толпа из призрачных школьниц и школьников мигом ринулась прочь — Донмин едва не свалился от неожиданности. Разлетелись какие-то листы, папки и документы. Накрыли собой пол, как саваном: мёртвым, осуждающим и грубым. Ветер из окна не спасал вовсе: задувал листы в каждую убогую щель. Девчачий смех из-за угла показался Донмину грубым, надменным и каким-то даже зловещим. Он снова поморщился и присел на корточки, с чистой совестью собирая бесполезную (почти) макулатуру. Позади кто-то громко и устало вздохнул. Снова зашелестели листы и папки, собираемые в одну кучу. Донмин предположил, что произошло что-то очень внеуставное. Что-то очень гадкое, обидное и нехорошее. Он подобрал листы со своей стороны и обернулся, чтобы вручить их владельцу. Оу. Нечто как-то лениво и устало собирал папки в одну кучу. Перепроверял наличие в них каждого файла: не потерялось ли случаем. Взгляд его был посеревшим и белым-белым. Как рубашка или листы. Донмин отметил: в этот раз вместо недоразумения на голове у него была вполне уместная укладка. И серьга, да. Длинная такая, с кристалликом. Она качнулась пару раз, когда нечто поднялся и посмотрел ему в глаза. И улыбнулся. Приветливо так, но почему-то устало. Посмотрел снизу вверх, хмыкнул и как-то нервно дёрнул плечами. Донмин опомнился не сразу. — Это твоё, — вышло резко и даже как-то грубо. Без приветствий — потому что Донмин вежливым быть не умел. Или не хотел. Протянул, однако, двумя руками. — Спасибо, — хрипло, но благодарно отозвался нечто, принимая архив одной рукой. Всё так же наклонил голову в бок. — Привыкаешь? Донмин неоднозначно повёл плечом. — Здесь жутко. Нечто точно так же неоднозначно хмыкнул. — Призраков боишься? — Донмин моргнул и уставился на него самым уязвлённым и затравленным взглядом, который только смог изобразить. Нечто рассмеялся: — Я шучу. Это байки Джэхёна, не обращай внимание. Он заместитель главы писательского кружка. Донмин посмотрел на него ещё более странным взглядом. — А ты откуда знаешь? — прорезался голос. Впервые за утро. Нечто демонстративно пошевелил левым плечом. Белая повязка чуть сползла, но всё ещё оставалась отличительным знаком. — А, — догадался Донмин. — Ты в студсовете? — Вроде того, — нечто снова улыбнулся. Они какое-то время молчали, глупо и странно уставившись друг на друга. Донмин слышал приближающийся хохот Джэхёна и неловкий голос Унхака, но уходить не спешил. Почему-то. Странно. Он ведь этого парня ненавидел. — А это… — Донмин попытался найти подходящее слово, чтобы описать пережитый бумагами хаос. Замялся, но нечто его понял. Взгляд его стал хмурым, а лёгкая улыбка смылась дождём. Он стал похожим на мертвеца. Или им был. — А это — нормально, — призрачно пояснил, не вдаваясь в подробности. — Они такое часто делают. Раньше, правда, только дверь разрисовывали — приходилось красть отмывалки у уборщицы, она потом ругалась. А когда Рюджин повесилась — они пошли дальше и начали документы портить. — А… Раздумий не хватило — он сразу упал в вырытую невидимым кто-то яму, там же и умер. Не верил, если честно. Как-то это было… и странно, и жутко. Джэхён и Унхак подбежали со спины, как смертоносное торнадо, едва не сбили с ног. Донмин удержался, а вот Джэхён — нет. Чуть не разукрасил носом красный-красный пол — теоретически, от крови или чьих-то искренних слёз, может, слюны. Или всё-таки томатного сока. Джэхёна за шиворот серой-серой толстовки поймал Шинигами, умело балансируя на грани между «испортить испорченное» и «изувечить изувеченное». Донмин только хлопал глазами и чувствовал, что у Унхака сдавило сердце. — Ой, — встрепенулся Джэхён, выбираясь из хватки. — Спаси… Прервался на полуслове, смертельно уставившись на улыбающегося Шинигами — и похоронил себя. В той же яме, что и Донмин. И Рюджин. И все-все-все, кого он убил. Могильник школьных жертв, кладбище любимчиков морского маньяка — Донмин не мог предположить, как назывался личный дневник Шинигами. И жутко было даже от того, что Донмин, вообще-то, попал в список потенциальных трупов ещё в самый первый день — забавно. Но он, да, просто стоял и просто смотрел. Шинигами тем временем хмыкнул, поправил заползшую на лоб, как змея, прядь, и: — В этот раз сделаю исключение только потому, что мне некогда, — уведомил, улыбаясь, и Джэхён нервно выдохнул: правда не боязливо, а как-то даже злобно. Словно человек напротив внушил недоверие и уничтожил динозавров. — А в следующий — будь осторожнее. — А в следующий — ты со мной подерёшься? — бросил раздражённо, цепляясь за свой браслет на левой руке. — Или нажалуешься? Шинигами молча пожал плечами. По-девчачьи надул губы, нахмурился. Такое Донмин тоже ненавидел — поэтому нахмурился тоже. — Не хотелось бы. Кстати, твоё досье испорчено. Принеси завтра, пожалуйста, новую фотографию, — помахал перед чужим лицом папкой, залитой кроваво-вишнёвым соком. Джэхён задохнулся от священного ужаса и трагично озлобился: — Ты… — Не я, — поспешил поправить его президент. — Твои подружки: Шинью, Чонин, Йеджи, Джихун, Соён, Минни, Чэвон, Юнджин, Чанбин, Минхо, — перечислил, как имена на надгробии. Донмин даже похолодел. — Передай им, что за порчу казённого имущества и архива следует выговор от администрации школы и лишение некоторых академических прав, — задумался. — С Хёнджином я поговорю, но трупы с петель снимать больше не буду. Спасибо, надоело. Джэхён задымил. Действительно задымил: разозлился настолько, что из ушей поплыл призрачный пар. Посмотрел на Шинигами уязвлённо и с особой ненавистью, которую нельзя было просто так прочитать и понять. Донмин только перевёл взгляд на чужие руки. И как он не заметил сразу. На обоих запястьях Шинигами цвели рисунки в форме браслетов, цепей, и — о боги — напульсников. Ненависть сочилась сквозь трупные пятная на его теле, но Донмин тоже молчал. На левой руке ярко-ярко горел цветок ликориса — красным, кровавым и забывчивым. Он прятался за бело-розовыми фенечками, тонкими серебряными кольцами, напульсником и почти порванным браслетом из красных нитей. Цвёл красиво и печально, высаженный заботливо на бледной-бледной коже, скошенный ржавым лезвием и вычерченный рваными венозными линиями — почти кровью. Такие рисунки обычно оставляли себе самоубийцы или глубоко несчастные люди. Нечто, правда, продолжал улыбаться, будто ни Джэхён, ни толпа мертвецов, ни школьные призраки его не обидели вовсе. Какой-то сам по себе потухший и уснувший на тысячелетия, как великие боги. Для Донмина оставалось загадкой: Шинигами действительно таким был или его превратили? Переварили. Сломали. Разрубили. Сделали что-то не очень хорошее, в общем. Расщепили сознание на несколько частей, сколотили ему гроб и похоронили заживо. Донмин не знал, что страшнее. Нечто открыл рот, чтобы сказать ещё что-то, но Джэхён его заткнул: пнул ногой в живот, схватил Донмина за руку, развернулся и побежал. Вот так жестоко и несправедливо. Донмин не успел понять, что произошло в принципе, пока они летели через лестницы, чужие трупы и лужи после протекающих потолков-крыш. Нечто тогда просто издал всхлип и скорчился на коленках — наверное, били его не впервые. Может быть, он правда был трупом, которого любили добивать. Стоило ли его жалеть? Донмин не умел и не хотел. А ещё — не собирался. Он собирал только одно: свои поломанные кости, синяки, кровь и «пожалуйста», которым восьмилетние дети кормят своих насильников. Всё это было чревато одним: мамиными крупными слезами и неверием. Недоверием, кровавыми простынями, детскими несчастными всхлипами. Не верили ему долго-долго, как в сказки про богов и безобразных леших — так что он терпел. Терпел долго-долго, как больные святой зависимостью под наркозом — пока Суён не начала кашлять кровью. Кто-то скормил двенадцатилетней девочке противозачаточные. Джэхён был настоящим ураганом Катрина: сносил с пути всех, всё и даже неосязаемое. Унхак неутешительно извинялся за каждый сброшенный портфель, разбитый телефон, треснувшие стёкла. Джэхён затормозил только на крыше, когда в сумрачно-прощальном углу за пристройкой обнаружил четыре головы повешенных. — Вот это да, — Бомгю сидел на корточках и расслабленно курил. Только улыбнулся, когда трое самоубийц прибежали в общее логово: — Чего натворили? Донхён уныло пялился куда-то вниз, на школьный двор. Опасно оперевшись на отсутствующее ограждение, он собирался прыгнуть вниз, если всё-таки решит ради интереса. Риу не было, а остальных Донмин не знал. — Шинигами, там, — Джэхён развалился трупом на едва влажном бетоне: ночью капал дождь. Его грудь тяжело вздымалась, будто он сам дышал через раз — с непривычки. — Въебал я ему, короче. Кто-то рядом громко прыснул. Донмин, отдышавшись, поднял голову: этот кто-то выглядел чуть старше и в принципе производил впечатление взрослого. И дело было не только в стриженных практически под ноль волосах, открытой татуировке на левой ладони, закатанных рукавах — он сам был каким-то взрослым. Неправильным. — От него скоро пустое место останется, если вы продолжите, — и голос у него тоже был взрослый. Высокий, но с лёгкой утренней хрипотцой — будто он плакал всю ночь. — Сколько рёбер у него уже нет? Двух? Не забывай про коленные чашечки, которые вы с Соён ему выбили. Три перелома руки: один открытый и два закрытых. Чанбин разбил ему голову цветочным горшком. Йеджи и Шинью толкнули его с лестницы в прошлом году, он едва не свернул себе шею и вывихнул челюсть. Вы его убьёте однажды. И закурил. Джэхён только недовольно посмотрел и бросил: — И пусть. Донмин сжал губы и сумрачно уставился на собственные руки. Напульсники, кочевавшие из рук в руки. Суён расшила их чужими именами, когда была ещё жива. Под напульсниками — тысячелетия самоуничтожений, ненависти и богоучений. Кто-то подавался в веру, лишь бы не сидеть дома 24/7 в поисках остывших мисо-супов, заплесневелого риса и десяти ножевых. Снятые побои, обезображенные лица, кровоточащее детство. Донмин помнил, как отстирывал кровавую простыню в тринадцать, давившись слезами и соплями, в 3:44 утра, чтобы мама не услышала. Тихо-тихо, как покойник. Скорчивался над унитазом, выблёвывая все внутренности: почки, печень, сердце. Маминой иглой рисовал себе узоры на ногах и руках, обесцвечивал их детской присыпкой и прикрывал изуродованными напульсниками. Его тоже когда-то били, так что драться он не умел и не любил. Донмину казалось это каким-то зловещим, пугающим, но самобытным. Пазлы складывались в воспоминания и он медленно тлел. Представлял разбитую шерстяную голову, сломанные рёбра, переломанные руки в цветах ликориса и напульсниках. Думал, почему его бьют. Дети, правда, пахли злобой и жестокостью. Дети-свечки, взращённые в городах, где воспевают насилие. Чем старше они становились, тем чаще прикладывали силу: к кошкам, к птенцам, к людям. К детям. К таким же, как и они, неудачникам. Неправильным, сломанным и сломленным. В своей жестокости даже Шинигами казался святой жертвой: покойся с миром, чужая честь. — Оставь их, — пробормотал ещё один кто-то, примостившийся на коробках из-под молока. Местный столовый склад: иногда они крали казённое имущество, путали бирки и отхватывали от учителей. Но им было всё равно. — Разберутся с последствиями, когда его вырубят. — Их посадят, — стрельнул Бомгю — почти бесцветно. Не посмотрел даже на идеально выглаженную рубашку, тугой галстук, тысячи безразмерных колец в ушах, строгую укладку, как с журнала. Ненавидел, так что не смотрел. Только выдохнул дым из разбитых губ. — Ну или отправят в неотложку — накладывать швы. Это как повезёт. — Второе, я думаю, — протянул стриженый взрослый, лениво встряхивая браслетом — с квадратным именем. — Сонхо уёбок и терпила, но он правда жуткий, если подольше с ним пообщаться. — Да шлюха он ёбаная, — грозно промычал всё ещё валяющийся, как морская звезда, Джэхён. — Я на его похороны даже не приду, если сдохнет. — Как же он без тебя, — насмешливо протянул тот, что сидел на коробках. Донмин прищурился, пытаясь разглядеть браслет, но пот — или кровь — неудачно капал с ресниц. — Кончай, короче, Джэхён. Если папаша его узнает — всей школой полетим. — С крыши, — добавил Бомгю, поднимаясь и втаптывая носком кроссовка страдалицу-сигарету в бетон. — Ты первым будешь. Потом Минхо отхватит, потом Хёнджин, — замолк, тупо уставившись на качающегося от порывов ветра Донмина, и хлопнул себя по лбу. — Бля, извини. Нас чуть больше, чем тебе рассказывали. Знакомься. Бомгю пнул парня, сидящего на коробках. Тот схватил чужую лодыжку, не позволяя уместить её аккурат между ног — Бомгю зашипел. Почти вцепился в волосы, замахнулся рукой и со всей дури впечатал чужую голову в стену пристройки. — Это Ёнджун, — прохрипел, наматывая на кулак копну чёрных-чёрных волос — идеальная укладка превратилась в похоронный венок. Ёнджун, кстати, не реагировал: сжимал лодыжку Бомгю, прищуренно пялился на чужой кадык, кривил пухлые-пухлые губы, как с тех рисунков, и о чём-то думал. — Ещё один местный уёбок, но послушный, — Бомгю растянул губы в оскале, а Ёнджун неоднозначно хмыкнул. — Вице-президент. Его можно пиздить, бояться не разрешено. По воскресеньям всегда гуляем за его счёт. Пользуйся. — Добро пожаловать в старшую школу Вадарэками, — прохрипел Ёнджун. Только подойдя поближе, чтобы поздороваться, Донмин разглядел удерживающий чужую ногу браслет с квадратным D A N. — Это Хёнджин, — кивнул подбородком в сторону взрослого. Тот приветливо взмахнул пачкой сигарет. — Типа, э… Глава баскетбольного кружка. Его, кстати, на второй год оставили — в выпускном классе он прогуливал все занятия. Ты ещё не решил, куда вступишь? Глупый вопрос. Донмин не умел разговаривать с людьми. Общаться тоже. Социализироваться не умел. Не умел уметь. Речи о каких-то интересах, кроме сугубо личных, быть не могло — потому что Донмину не нравилось быть в центре внимания в принципе. Он неловко помялся, не поднимая глаз, ответил: — Нет. Хёнджин махнул рукой. — Привыкай пока, это подождёт, — почесал нос, посмотрел куда-то в сторону. — Ладно, малышня, давайте как-нибудь сами дальше. И ушёл. Донмин проследил взглядом: походка неуверенная и шатающаяся, словно Хёнджин был под чем-то или чем-то был. Не от сего мира, в общем. Скрылся за углом пристройки — и был таков. Чайки гаркали и сносили случайным прохожим головы. Школа-призрак тонула в солнечных хитросплетениях и трупах. Ещё были вишнёвые сигареты, пачки из-под чипсов, ментоловая жвачка Джэхёна и каракули Бомгю. Донмин жевал губами дотлевающую сигарету и всё ещё думал, почему он не уходит и так безвольно шатается с кучкой самоубийц — на первый взгляд, конечно. Все странные, страшные и неправильные. У Донмина зудило под сердцем, которого не было. Но он зуд игнорировал, как и жжение в горле. Считал головы: лохматая Джэхёна, пушистая Бомгю, уложенная Унхака, развевающаяся Донхёна и изуродовання Ёнджуна. Одной не хватало. — А где Риу? — поинтересовался. Бомгю, облокотившийся на трубу и топчущий кроссовком тощую коленку Ёнджуна, пожал плечами и самозабвенно скурил уже четвёртую сигарету. — Не знаем, — засунул пачку в карман брюк. — Его со вчерашнего вечера не было. — Даже не пришёл на вечер фильмов, — цокнул Унхак в объятиях у Джэхёна. — Он никогда их не пропускает. — Может, умер? — нелепо предположил Бомгю. — Хуйни не неси, — пнул его Джэхён. — Надо искать. — Надо, — кивнул Ёнджун. Такой же нелепый, как и Бомгю. Такой же не вписывающийся в проклятую компашку, как и Донмин. — Могу одолжить у Субина тачку. — Он в городе? — вскинул брови Унхак. — Приехал на пару дней. Он и Кейли, — уточнил. — Ненавижу эту мразь. — Бля-я-я, — карандаш вывалился из пенала. — Ой. То есть, блин. Он правда такой тупой, раз не понимает, что его просто используют? — Да хуй с ним, — Ёнджун скинул с себя ноги Бомгю — тот недовольно тявкнул. Поднялся, отряхнул брюки и поправил сползшую ярко-красную ленту. — Я пошёл, у нас собрание. — Убейся. — Взаимно. Донмин и Джэхён переглянулись. На вопрос, почему Бомгю и Ёнджун ведут себя так, будто хотят друг друга убить, ему никто не ответил. Потому что никто, в общем-то, не знал: они всегда были такими. Бомгю кусался, а Ёнджун бил. Бомгю протыкал вены, пока Ёнджун сыпал в завтраки мышьяк. Бомгю ломал пальцы, а Ёнджун пришивал оторванное ухо. Они ненавидели друг друга. И были в этом одинаковы. Джэхён громко и зябло зевнул. Донмин, убаюканный контрастом температур, всё так же надеялся, что скоро пойдёт дождь. От усталости и сонливости ломило тело, но он послушно следовал за всеми остальными в класс, только через раз беспокойно оборачиваясь на Донхёна, который за всё утро и слова не бросил. Тихий такой, призрачный: снова или опять. Медузы вместо глаз; два галстука, чтобы повеситься. Он плавал мыслями где-то в далёком-далёком море, самозабвенно упиваясь редкими минутами молчания — рядом с Джэхёном, конечно же. Почему-то такое поведение тоже пугало и настораживало. Хотелось подойти и спросить, что случилось, но Донмин стеснялся или просто не хотел. Душил себя мыслями и нежеланиями, но в итоге решил тактично промолчать, словно ничего не замечает. Если молчат все — значит он будет молчать тоже. Не его дело.

🎐

Его затащили за школьный двор, где старшеклассники обычно били малолеток. Он всего лишь уснул на уроке истории, а проснулся опухший и разбуженный Джэхёном, тормошившим его за худое плечо. Ничего не объясняя, вытащили из класса, развернули лицом к стене, прятались от дежурных — удачно. Потом выволокли на улицу, где запах моря резко долбанул по слизистой. Донмин поморщился, ведомый Донхёном куда-то, куда маньяки зазывают младшеклассниц в длинных юбках. Через кустистые прожилки тропинок он, пригнувшись, завернул в школьный сад, где широкая баскетбольная площадка сливалась с ярко-красной плиткой, ведущей вниз. К морю. Ёнджун и Хёнджин гонялись за мячом: с проигравшего бутылка соды и оплаченный караоке-зал. Какой-то мальчишка с разбитой губой целовал такие же разбитые колени, сидя в спортивных шортах на горячих трибунах. Донхён дёрнул за рукав пиджака: поворачивай. Они разместились в укромном углу под трибунами, где старый-старый шкаф, выволоченный из недр школьной библиотеки, скрипел поломанной дверцей, стул без ножки вяло осунулся, а пыльный ковёр пах сыростью и солью. Донмин поморщился, но всё-таки рухнул на болотное полотно, представляя, что это просто замшелый камень в дремучем лесу, а не очередное место преступления. Джэхён хлопнул в ладоши и хрустнул спиной. Они ютились в тени, спрятанные от чужих глаз кустами, старыми ящиками, поломанным шкафом и ржавыми прутьями-воротами, ведущими в сердце сада-могильника: Донхён впервые за весь день разговорился и рассказал, что там — кладбище богов. Домики духов, если быть точнее. Замшелые дубовые храмы-алтари, куда, бывало, заносили подношения. Их построили здесь в знак траура после смертоносного цунами десятилетней давности. Унхак торопливо дожёвывал поздний обед. Донмин наблюдал за ним с каким-то лёгким отвращением: как можно есть что-то в таком месте? Почему его не тошнит? Джэхён всё ещё зевал, Донхён молча гладил плюшевые брелоки, Бомгю опасно расположился на одном из ящиков, свесив ноги и балуясь с розовой-розовой мыльной жвачкой. — Зачем мы сюда пришли? — не выдержал Донмин. Ни идея, ни личности ему здесь не нравились. Тело болело, голова тоже. Было жарко: закат и томлёная усталость. Он хотел есть и спать. — Будем искать Риу, — коротко сообщил Джэхён. — Прикольно, — кивнул Донмин. — А я вам зачем? Унхак перестал жевать яичную лапшу, а Бомгю с Джэхёном переглянулись. Прилепив жвачку на сломанную дверцу шкафа, Бомгю улыбнулся и с размаху ударил ножом: — Так ты ведь тоже неправильный. Значит, ты наш. Донмина стукнули молотком по голове — десять раз. Слова Бомгю ему показались угрожающими и чересчур болезненными. Ему хотелось просто вскрыть себе горло и затравленно попросить так больше не делать. Не называть его неправильным. Жалким. Гадким. Плохим. Словами, от которых тошнило и саднило в области рёбер. Резало в пояснице, болело в животе. Скручивало внутренности. Он чувствовал себя паршиво. Конкретно сейчас, когда жара стискивала виски, а Бомгю твердил о неправильности его личности, ему хотелось превратиться в мыльный пузырь и улететь. Навсегда, желательно. Хотелось ещё спросить, с чего вдруг Бомгю сделал такие выводы и для чего издевался: улыбался, крутил зажигалку, подмигивал. Словно старался и даже пытался сломать. Ему не нравилось вешать ярлыки. Ни на себя, ни на кого-то другого. Но он безвольно следовал общепринятому правилу: если другие делают — делай так тоже. И никак иначе. Донмин схватился за голову, посмотрев на Бомгю уязвлённо. Уставшие мышцы снова напряглись, а сердце сделало резкое сальто назад. — Я свой, — всё, что смог из себя выдаваить. — Чисто теоретически — да, — кивнул Джэхён, своровавший у Унхака мармеладных червяков. — Но тусишь-то ты с нами. — У меня нет выбора. — Выбор есть всегда, — вздёрнул указательный палец Бомгю. — И ты мог закентиться с кем-то ещё, но не стал. Потому что другие внимания на тебя не обращают, а мы добрые. Такие дела. На это Донмин не нашёл, что ответить. Только убито уставился на собственные руки и молчал до тех пор, пока Ёнджун, Хёнджин и незнакомый мальчишка не завалились в их сомнительное убежище за школой. Взмокшие, весёлые и всё-таки приторные. Двое. Незнакомый мальчишка вёл себя слишком отстранённо и только хлопнул Джэхёна по плечу. Кинул взгляд на Донмина, неприветливо скривился и уместился возле сломанного шкафа, сложив руки на груди и выставив на всеобщее обозрение разбитые костлявые коленки. Джэхён снова хлопнул в ладоши, прочистил горло и констатировал факт: — Риу опять пропал. Что делать будем? На какое-то время повисла душная тишина. Но вентиляторов не было, поэтому разрезал голосом воздух Ёнджун, загородивший своей широкой спиной мальчиков без будущего. — Есть три варианта, — поднял руку вверх, начал загибать пальцы. — У него снова отобрали телефон. У отчима полетела крыша. Всё-таки маньяки — не выдумка. — Бред, — фыркнул Бомгю, толкнув кроссовком ящик. Ёнджун шарахнулся в сторону — прочь от осколков чьего-то достоинства. Перевязав волосы резинкой в коллаборации с Hello Kitty, Бомгю привёл контраргументы: — У него есть второй телефон. Прячет его на чердаке рядом с бабушкиными пожитками, старым фотоальбомом и детским четырёхколёсным велосипедом, — загнул первый палец. — В таком случае он бы написал Мёну, — второй. — Если так, то его труп уже растаскали рыбы. Джэхён что-то неразборчиво протянул. — Опять хуйню несёте, — поднялся, отряхнул пыльные штаны. Едва не сбил Унхака, перешагивая через два молчаливых трупа и Хёнджина. — Короче. Дэни ворует тачку… — Одалживаю. Джэхён махнул на него рукой. — Дэни ворует тачку, собирает меня, Хаги, Лихана — он живёт на другом конце города, — везёт нас к школе, сюда приезжают Сэм с Лино, Гю на своём велике, новенький… как-нибудь, — Донмин непонимающего на него уставился. — Сорри, не знаю, где ты живёшь. Короче, все собираемся у школы, а потом решаем… — Ничего вы не решите. Донмин резко вздёрнул голову наверх. Солнце слепило, но не так сильно, как блики на круглых очках, серебряная серьга-висельница, лёгкая улыбка — и от это всего почему-то бросило в дрожь. Шинигами прятался за широкой спиной Ёнджуна — Дэни — от тени, от них, от ещё кого-то, и действительно в закатной расцветке напоминал больше призрака, чем мальчишку-болванку. Джэхёна вновь перекосило, но теперь Унхак держал его за шкирку — чтобы не наломали дров. Ёнджун настороженно обернулся. — Подслушивать плохо, — угрюмо проворчал. — Это всё ещё школьная территория, — кивнул сам себе. — А я относил подношения. Сонхо огляделся. — Сомнительное у вас укрытие. — А тебя еб… — прежде чем Джэхён вспыхнул снова, Унхак пнул его в спину и захлопнул силой рот — как ночной маньяк-потрошитель. Донмин, правда, всё ещё сидел на болотистом ковре рядом с Донхёном, всё ещё поднимал голову и всё ещё смотрел: то ли на призрака, то ли на собственное отражение в его очках. Неловко прошёлся взглядом по рукам, спрятанным в белой-белой рубашке. Вспомнил, что их ломали трижды. — Так чего ты там трещал? — Бомгю накрутил на палец рваную ткань галстука. Сонхо перевёл на него взгляд и снова аккуратно улыбнулся, чтобы не потревожить микротрещины. Донмин их тоже заметил. — Вы ничего не решите, — повторил Сонхо, но уже более уверенно. — Сегодня утром звонили из полиции. Ночью Санхёк подрался с пьяным отцом и сбежал из дома. Его всё ещё не могут найти. Джэхён осел на землю, растеряв всю спесь. Хёнджин присвистнул. Бомгю выпучил глаза, а Донмин поёжился. Ну вот опять. Пропавшие дети и их бесчеловечные родители. Душегубы, маньяки и уроды. Отцы, ненавидящие своих детей. Дети, пересчитывающие окурки, шрамы и поломанные рёбра. Донмин детально запомнил каждый изгиб чужих рук, настойчивые пальцы, каким на вкус был кафель на кухне и как звучало угрожающее «будь тихим — убью». Донмин прекрасно помнил и прекрасно знал, что отцам доверять нельзя. Казалось, притихло даже море за каменно-травяным склоном. На проезжей части заткнулись машины, духи в саду спрятались в свои святилища. Даже солнце уже не так сильно пекло. Были только мысли о том, как в свои семнадцать пережить апокалипсис и кому звонить в случае чего. Донмин тяжело сглотнул, а потом понял, что пялится как-то слишком долго. Хоть и пусто. Так что просто отвёл взгляд, уставившись в стену, и анализировал. Что именно — сам не понимал. Может быть, просто старался пропустить мимо ушей новость об очередном пропавшем подростке: мёртвом или ещё нет. Молчали они все долго, пока Джэхён не кашлянул так, словно у него украли лёгкие. Может быть, просто подавился испугом и тревожностью. В любом случае, на Сонхо он даже не смотрел, так что тот, сообщив новость, скоропостижно скрылся с глаз долгой: Донмин успел поймать взглядом только качнувшуюся серьгу. Его снова пробрала страшная дрожь: он всё-таки боялся призраков. Донмин осоловело, как мертвец, перевёл взгляд на Донхёна, который в самом деле пытался придушить синюю плюшевую медузу. Лихорадило всех, но его — сильнее. До такой степени, что затрещало сознание и лопнуло. — Он вернётся, — монотонно проблеял Донхён, как святой мученик. Плюшевый брелок в его руках выпучил глаза. Вот-вот взорвётся. — Он всегда возвращается. — А если нет? — сглотнул Донмин. — Тогда мы его найдём. Было решено ловить ночных призраков до наступления настоящих сумерек, поэтому они все разошлись сразу же, как только дежурные рассекретили их негласную базу. Донмину и Донхёну пришлось убегать вверх по трибунам, чтобы оттуда забраться выше и перепрыгнуть абсолютно бесполезный решётчатый забор — прямиком в море. Почти задыхаясь, они бежали вперёд, опережая даже неистово вопящих чаек, солнечные лучи, троллейбус, следующий по неизвестному маршруту. В миг, когда они оба споткнулись о тротуар, повалились безвольными костяшками-домино и прокатились вниз, где цветастая посадка разделяла набережную и город, Донмин почему-то чувствовал себя самым счастливым на свете. Они тяжело дышали, разглядывая оранжевые, жёлтые, молочные облака, фиолетово-синюю гуашь на небе, всполохи искр, а потом впервые за всё время знакомства друг с другом рассмеялись: искренне, отчаянно и так по-детски. Словно раньше не смеялись вовсе. Донмину не нравился город-море, но что-то в нём вызывало ностальгию. Так что он смеялся. Громко. Безудержно. Истерично. Почти плаксиво, как девчонка. Вспарывал шрамы на животе. Копал яму, где схоронил свой детский труп. Цеплялся за галстуки Лихана, смахивал с ресниц слёзы или кровь — уже не понимал. Ему чувствовалось, будто он на дне и тонет. Куда-то глубже, чем вообще можно. Старые раны поэтому и не заживали: он постоянно распарывал их снова и снова. Методично расчерчивал ножом спину, руки, ноги. Тощие коленки разбивал об асфальт и кутался в старый мамин халат, чтобы почувствовать себя в безопасности хоть на какой-то несчастный срок. — Да ты всё-таки оторва, — уже поднявшись и оперевшись на руки, подчеркнул Донхён. Донмин продолжал смеяться, пока его живот не свело судорогой, а в глазах не потемнело от нехватки воздуха. Он раскинулся на холодных каменных плитках, чувствуя, как мелкие камешки впиваются в спину сквозь тонкую ткань пиджака и рубашки. Его смех постепенно перешёл в прерывистые всхлипы, а затем и вовсе смолк. Донхён стоял над ним, заслоняя солнце. Его силуэт казался размытым через слёзы. Донмин не понимал, почему плачет — теперь уже действительно. — Ты в порядке? — спросил Донхён, но голос его звучал далёким, как эхо из другого ватного и плюшевого измерения. Донмин провёл ладонью по лицу, смазывая слёзы, соль и пыль в однородную грязевую массу. — Нет, — ответил он честно. — Но это неважно. Донхён потянул его за руку и жалостливо, насколько мог, оглядел случайно порванную в спешке рубашку. Зацепилась за проволоку, наверное. Они молча смотрели на ухающее в волнах старое-старое солнце. Клюквенно-брусничный морс разливался по небу, как синяк. Оранжевый, фиолетовый, потом тёмно-синий. Цвета боли. Цвета прощений, мольб и старых-старых книжек, как солнце. Цвета детства, которого у него не было. — Мы найдём его, — вдруг прошептал Донхён. Его пальцы сжали плюшевую медузу так сильно, что швы на боку начали расходиться. — Риу. Мы всегда их находим. Донмин кивнул, не в силах произнести ни слова. Где-то вдали кричали чайки — те самые, что уносили души утонувших детей. Далеко-далеко сверкал маяк, который был прибежищем самоубийц и возле которого они пообещали друг другу встретиться. Наверху, где-то в городе, зажигались фонари, освещая дорогу тем, кто ещё не понял, что уже мёртв. Они поднялись одновременно, без слов. Пыль с одежды не стряхивали. Шрамы не прятали. Донмин вдруг осознал, что больше не боится призраков — ведь он теперь, в самом деле, сам стал одним из них. А призраки никогда не боялись друг друга. — Пойдём, — сказал Донхён, и они зашагали вдоль набережной, где волны лизали бетонные плиты, как раны. Впереди их ждал тёмный город, полный потерянных детей. А за спиной оставалось море, которое когда-нибудь примет их всех.

🎐

Уже вечером, когда гаснущие сумерки отливали ножевыми ранениями и банками из-под пива, Донмин боязливо озирался по сторонам: на всякий случай. Заткнул уши старым mp-3 плеером, для смелости нацепил чёрную кепку и пошагал вдоль улиц-серпантинов. Фонари блекли на фоне ярко-жёлтых звёзд. Цикады трещали в кустах. Кошки царапались и не давали пройти. Мимо пронёсся мальчик на самокате. Пахло морем и удушением. Такая влага, как здесь, никогда не производила на Донмина хорошего впечатления. Он задыхался от обилия соли, воды и бирюзово-аквамариновых блесков. И для губ — тоже. Он невольно вспомнил, как Шинигами менял образы один за другим: как личности. Неряшливый гадкий. Полусонный призрачный. Солнечный ослепительный. И всегда их встречи сопровождались какой-то трагедией. «Насмешка судьбы» — думал Донмин, пиная очередную выброшенную бутылку из-под пива. Он скатился со склона так быстро, словно за ним охотились. Правду изо рта нельзя было выкорчевать словами, поэтому Донмин упрямо и угрюмо молчал. Порванные в коленках чёрные джинсы, чёрная гранж-футболка, оверсайз-рубашка, которая когда-то была маминым сарафаном — если будет ветер. Вечером было всё так же душно, нетерпеливо и осуждающе, но дышалось почему-то полегче. Может быть, во всём было виновато море. У белого маяка-убийцы, до которого пришлось ковылять минут пятнадцать, его за локоть схватил Донхён: осторожно, словно напомнив себе, что трогать чужое нежелательно. донмин руку одёрнул и поправил сползшую на лоб кепку. — Клёвый прикид, — оценил скомканно-бумажный Бомгю, чей внешний вид, в принципе, от школьного сильно не отличался: широкие серые штаны, чёрная толстовка на размер больше, идиотские заколки с кошками в волосах и туго-натуго стянутый хвост. — Спасибо. — Ждём остальных, получается, — зашуршал пачкой в штанах Бомгю. Хёнджин смерил его самым отвратительным взглядом. Прилепленный к нему мальчишка — тоже. — Чё? — Лёгкие прокуришь, — предупредил незнакомый мальчишка поменьше, укутанный в цветастую ветровку. Фонари позволили рассмотреть квадратный кошачий браслет, как из детского отдела: L E E N O. — Чья бы корова мычала, — чиркнул зажигалкой. — Может быть, это моё единственное удовольствие в жизни. — Твоё единственное удовольствие в жизни — ебать всем мозги, — хмыкнул Лино. — Не смотри туда, — прошипел, заметив на своей левой спрятанной руке взгляд Донмина. — Он потерял буквы, поэтому выглядит так уродливо. Там ещё «K» и «W» нет. А так я Минхо. — Понятно, — вздохнул Донмин. Через вечность чья-то машина замигала фарами: со склона на набережную скатились двое, едва не разбившись о столбы-исполины, и третье тело неспеша спустилось по лестнице. Джэхён тащил Унхака за собой, едва не ломая кости. Ёнджун полуночным призраком маячил слева: роскошный до безобразия. Словно отправился не на поиски друга, а на показ мод. Бомгю сипло выдохнул. — Ну наконец-то. Я сейчас умру от стресса. — Скорее бы сдох, — выпалил Минхо. Хёнджин дал ему слабый подзатыльник. — Всем привет, — счастливо, как щенок, поздоровался Джэхён. Авантюра — или всё-таки поисково-спасательная операция? — разжигала в нём адреналин, интерес и лёгкое беспокойство. — Хорошо, что все пришли. — Да, — кивнул Донхён. — Хорошо. — Значит так, — выдохнул, щёлкнув пальцами. Донмин спрятал наушники вместе с плеером в задний карман джинсов. — Ситуация объективно — хуйня, вы и сами понимаете. Где искать Риу мы не знаем. Куда он убежал — тоже. Но мы попробуем. — Если сами не сгинем, — невесело добавил Ёнджун и все они затихли. Только море за спинами шуршало и чайки громко пели реквием. Людей не было, как и призраков. Контуры стёрлись, превратившись в замысловатую масляную картину: пятная разноцветные, резкие, уродливые, неправильные. Картина душевнобольного, признак психопатии. Что-то такое Донмин чувствовал, когда Джэхён, Ёнджун и Хёнджин спорили, где нужно искать Риу. Он просто тихо вздохнул и бесшумно скользнул вдоль маяка. Гигантского такого, зловещего. Исполина, который был надеждой моряков и чьей-то нелепой скорбью. Донхён тихо встал рядом и смотрел на собственные ноги. О чём-то думал и всё так же сжимал страдальческую плюшевую медузу. Донмин прислонился к ржавой ограде маяка, чувствуя, как металл холодит спину даже сквозь ткань. Оскалившийся ветер трепал его рубашку-сарафан, превращая её в беспокойное кровавое полотно. Или виноградный сок. Он вынул из кармана смятую пачку сигарет — ту самую, что Бомгю сунул ему днём в раздевалке «на удачу». — Ты же не куришь, — заметил Донхён, наблюдая, как Донмин неуверенно вертит фильтр между пальцами. — Сегодня — курю, — буркнул Донмин и зажал сигарету в зубах. Его руки дрожали, когда он бессмысленно пытался прикурить от ветра. Потому что зажигалки не было, а просить у других не хотелось. Море всё так же шуршало в унисон с ветром. Внезапно перед ним возникла зажигалка. Длинные пальцы в железных кольцах, знакомый запах персикового бальзама для губ, напульсники и фенечки цвета расставаний. Донмин поднял взгляд и встретился глазами с Сонхо. Тот стоял так близко, что в круглых очках отражались искажённое лицо Донмина, шрам над правой бровью и нечитаемая подростковая тревожность. Влюблённость. И Донмин, и Донхён убито замолчали. Переглянулись, переварили информацию: неожиданно. Донмин нахмурил брови, уже собираясь вытащить сигарету изо рта, но не успел — Сонхо разрезал воздух перед его носом синеватым огоньком. — Не дуйся, — тихо сказал Сонхо, когда пламя осветило его бледное лицо. — Я знаю, где Санхёк. Донмин затянулся и тут же закашлялся. Дым обжёг лёгкие, но эта боль была приятной — настоящей. Он выпрямился, вытирая табачные слёзы рукавом. Сонхо выглядел слишком спокойным, болезненным и уставшим. Как старый маятник, вышедший из строя. Донхён неожиданно встрепенулся, выпустил медузу из рук, схватился за чужое широкое плечо в тонкой-тонкой водолазке. — Где? — хрипло спросил он. — Где, ты же знаешь, да? — Какого хуя, — издал невнятный звук Джэхён, и все трое обернулись. Сонхо всё так же стоял с этой проклятой зажигалкой в руках. Смотрел сквозь толстые-толстые линзы. — Ты что тут, блять, забыл? Злобно, словно у Джэхёна была настоящая причина его ненавидеть. Донмин признался самому себе, что иногда Джэхёну хотелось размозжить голову о стену за излишнюю экспрессию чувств. Сонхо снова только улыбнулся. Аккуратно, практически болезненно, стараясь не пораниться и не поранить. Сделал шаг назад, неуклюже запутался в собственных ногах. Ёнджун вызвался первым: — Это я ему рассказал, — прежде, чем Джэхён обрушится на него с кулаками, пояснил: — Сонхо знает, где прячется Риу. — И ты ему веришь? — выгнул бровь Бомгю, давясь своими вишнёвыми сигаретами. — По-моему, он просто тебя наебал. — По-моему, ты слишком много пиздишь, — снова рыкнул Минхо. Отобрал начатую сигарету, кинул на землю, затушил массивным ботинком. — Заебал уже, сил нет. Началась словесная перепалка: Бомгю ненавидел Минхо, Минхо ненавидел Бомгю, Ёнджун ненавидел их обоих. Джэхён ненавидел Сонхо, Донмин ненавидел море, и все они сплелись в осточертелый клубок пресной и беспочвенной ненависти. Они хотели вспороть животы друг друга, выколоть глаза, утопить друг друга в море и сделать ещё много-много преступностей. В какой-то момент в ход пошли кулаки. Минхо отлетел в сторону и врезался в фонарный столб, а потом Бомгю припечатал его разбитым носом в замшелую лестницу. На Бомгю сверху налегло крупноватое тело Хёнджина, едва не раздавив, но было откинуто прочь ногой Ёнджуна: потом они оба сцепились в драке, разбивая друг другу губы и брови. У Минхо из носа шла кровь. Бомгю держался за разбитую голову. Сегодня ночью в местной больнице, наверное, поседеют. Джэхён и Сонхо ломали тела, пытались задушить друг друга и почти пинались. Унхак хоть и был выше, но силой с богами мериться не стал: заведомо проиграет. Пытался оттащить Джэхёна от полутрупа, когда из брови Сонхо потекла кровь, но Джэхён жаждал его добить. Лицом об асфальт. О стену. О чужие тела. Донмин закашлялся, когда Джэхён промахнулся и случайно долбанул его кулаком. Прямо в солнечное сплетение. Туда, куда шесть или восемь лет назад он получил три ножевых и выжил только с помощью чьих-то молитв. Рухнул на холодную плитку тощими коленками, зажмурился и почти зарыдал. Джэхён тут же забыл о том, что мечтал убить Сонхо, и кинулся на помощь. — Прости, боги, пожалуйста, прости, — причитал он, как над священной жертвой. — Прости, больно очень, да? Очень больно? Может, ляжешь? Донмин отмахнулся. Не впервой. Дышать, правда, всё ещё было тяжело. Он словно снова задыхался. — Заканчивайте, — проскрипел Донхён, и Донмин услышал в нём… неживую ярость. Призрачную и не очень откровенную, но ощутимую. Донхён злился. — Мы не отношения выяснять пришли. Джэхён только что-то проскулил и ненавистью перекрыл Сонхо глотку. Тот в стороне вытирал заливающую глаза и очки кровь. — Так тебе и надо, — тявкнул, нахмурившись. — Бля, хватит уже мутузить друг друга. Сюда идите. Больные, сломанные и разбитые — до крови. Они счесали брови, переломали носы и разбили головы. Малолетние преступники, дети без будущего и ненавидящие друг друга самые близкие люди. Месиво из конфликтов, недопониманий, проклятий и чарующих метаморфоз. Цветастая ветровка Минхо была залита кровью. Белый лонгслив Ёнджуна — грязный от пыли и чужих зубов. Длинные волосы Бомгю слиплись от крови. Хёнджин порвал свою любимую футболку. Джэхён сплюнул кровь. Но они всё ещё улыбались. Были живыми, по крайней мере. В своей неправильности они чувствовали превосходство над другими: такими же отбросами, только похуже. Они улыбались, как сумасшедшие, и смывали солёной водой ссадины. Грязной, вязкой, заразной. Но их это не очень волновало. Это был их стиль жизни: ненавидеть друг друга, чтобы казаться ещё тёплыми. Они даже не сразу поняли, как угомонились: просто расселись в чёртовом кругу, заматывая раны и лелея ушибы, и только тогда вспомнили, зачем собрались здесь. Бездушные и проклятые. — И всё же, — прохрипел Хёнджин, помогая Минхо оттереть кровь от бледной-бледной кожи. — Где Риу? Ёнджун покосился на Джэхёна. Тот цокнул, бросил резкое: — Говори уже. Если наебёшь — я тебя прямо здесь и зарежу. Сонхо, сидящий подальше, оглядел собравшихся: Бомгю, Донхёна, Хёнджина с его тенью Минхо, Джэхёна, Донмина. Его взгляд скользнул по их браслетам, напульсникам, татуировкам — всем этим меткам, которые они носили как клеймо или как напоминание о чём-то уже случившимся или ещё не произошедшем. Может быть, к счастью. — В заброшенных доках за портом, — наконец ответил он, хрипловато и осоловело. Донмин подметил, что говорил он с трудом. — Там, где раньше торговали контрабандой. Бомгю резко выдохнул дым. Очередная сигарета из нескончаемой пачки: кровавая, смятая, почти последняя. Бомгю сидел, расставив ноги и держась одной рукой за разбитый лоб. Ёнджун не мигал. — Ты же не предлагаешь нам туда идти? Сонхо улыбнулся — и у Донмина всё похолодело. Поправил на израненной переносице очки. Выдавил сердце: — Я не предлагаю. Я иду. А вы — как хотите. И встал, отряхиваясь. Донмин поднялся тоже, бросил недокуренную сигарету на землю и раздавил её кроссовком. Джэхён вылупил на него глаза, словно увидел страшное Кентервильское привидение. — Я с тобой, — сказал Донмин неожиданно даже для самого себя. Сонхо на миг застыл, примороженный, но отмер и кивнул — неуверенно и с улыбкой, под осуждающее шипение в кровь разбитых Минхо и Бомгю. В этот момент Донмин увидел то, что раньше не замечал: трещину в стекле его ублюдско-круглых очков, идущую прямо через правый глаз. Как будто кто-то ударил его так сильно, что даже защита не выдержала — сдалась. — Тогда идём, — бросил Сонхо и повернулся лицом к тёмной дороге, ведущей к порту сквозь разноцветную и обвешанную фонарями набережную. Его белая водолазка мерцала в темноте, как призрачный флаг, за который Донмин хотел зацепиться. Но почему-то не смог. Сонхо их не ждал: уверенно направился вдоль маяка туда, где гасло солнце и, наверное, жили русалки. Донмин сделал шаг вперёд, чувствуя, как остальные нерешительно двинулись за ним. Ветер с моря нёс запах водорослей и чего-то металлического — возможно, крови. Или просто страха. Или тревожности, святой распущенности, неуслышанных молитв и старых благовоний с запахом петрикора. Они шли молча. Следовали за Сонхо, как призраки. Донмин смотрел на белую-белую спину — цвет, который он ненавидел больше всего. Даже больше моря. Больше этого города. Больше фраз «пожалуйста» и «не надо». Неосязаемо прикасался к водолазке, на которой, кажется, остались пятна крови или соли, пальцами, проводил вдоль натянутого позвоночника — как на расстреле. Поравнялся с Сонхо. Стал идти с ним почти шаг в шаг. Маленькое, уязвимое и заболоченное нечто сквозило детской паникой и сюрреализмом. Море дышало ржавчиной и солью: тяжёлое, густое дыхание, пропитанное вековой усталостью. Вода лизала бетонные оболочки и сваи порта, оставляя на них тёмные подтёки, будто слёзы мальчика трёх с половиной лет. Где-то вдали, за цепями ржавых судов, маячили очертания заброшенных доков: чёрные, прогнившие скелеты древних кораблей, брошенных на растерзание времени. Их изуродованные корпуса торчали из воды, как рёбра дохлого кита, а поскрипывающие борты скреблись о низкое небо, будто прося о пощаде. Донмин зачем-то сравнил их с собой. Фонари на набережной мигали неровно, словно пьяные огни, готовые в любой момент захлебнуться в собственной немощи и желчи. Их блевотный белый свет дрожал на мокрой плитке, превращая морские лужи в зеркала, разбитые сотнями шагов восьми детей-самоубийц. Воздух оставался влажным, мёртвым и густым: в нём висел запах мазута, рыбы и чего-то кислого, будто прокисшее вино, вылитое в сточную канаву много-много лет назад и так и не смытое дождями. Потому что они были святой роскошью для города-моря. Донмин не сводил глаз с чужой ровной-ровной осанки — с этой блядской белой водолазки, которая резала глаза своей неестественной чистотой. Провоцировала. Заставляла её раскраивать. Драть в клочья. Он ненавидел этот цвет. Ненавидел то, как она светилась в темноте погасших сумерек, будто вызов, брошенный чёрному городу. Или самому себе: тоже грязному. Ненавидел, как тонкая ткань прилипала к вспотевшей из-за духоты и влаги спине, обрисовывая каждый позвонок, каждую впадину между лопатками, будто нарочно выставляя напоказ то, что должно было быть скрыто. Это было неприлично. Неправильно. Это было… — Ты странно дышишь, — голос Сонхо прозвучал неожиданно, но он так и не повернулся. Слова повисли в воздухе, липкие, как смола — и чьё-то ухнувшее в море сознание. Донмин стиснул зубы так сильно, что в висках застучало. — Помолчи. Сонхо негромко рассмеялся — звук был хриплый, сломанный, будто пропущенный через ту самую трещину в его очках. Смех, который скорее походил на хрип. Гадкий такой, болезненный, колющийся. Донмин его ненавидел. — Боишься? — Тебя? — Донмин фыркнул, но внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Нервный и дикий, как мамина походка. — Даже смешно. Они свернули в узкий переулок, где тени плясали по стенам, длинные и уродливые, будто вырванные из чьего-то кошмара. Фонари здесь мигали реже, будто на последнем издыхании, а их свет был таким слабым, что у Донмина зарябило в глазах: на какой-то момент он потерял и белую водолазку, и Сонхо, и свои мысли. Воздух здесь был ещё гуще: пахло мочой, плесенью и чем-то сладковато-гнилым, будто под ногами разлагалось что-то большое, что никто не решался убрать. Дети-свечки протиснулись сквозь огромные металлические коробы, высотой с девятиэтажку: так им казалось. В них хранили коробки, трупы, чьих-то детей и штуки для вскрытий железных корабликов. Или контрабанду. Почти попались лениво расхаживающему смотрителю, что вертел неугомонный фонарик в руках и баловался спичками. Хёнджин даже рассмеялся: пузатый и линяющий балбес с лысиной, осматривающий морские контейнеры, выстроившиеся в ряды; полуслепой, престарелый и ленивый — вряд ли бы он их рассмотрел. Сонхо аккуратно скользнул вперёд, в полутьме едва не раздробив коленные чашечки. Донмин крался следом, стараясь не потерять из виду белую порошковую водолазку. Донмин поймал себя на том, что смотрит на шею Сонхо — на то, как под тонкой тканью пульсирует разорванный нерв. На бледную, почти прозрачную кожу, на которой проступали уродливые прожилки запутанных вен. На синяки под глазами, на трещину в очках, которая рассекала его лицо пополам, будто кто-то пытался разрубить его на части, но не смог. На уродливость. Неправильность. Грязно. Мерзко. Он резко отвёл взгляд, проскакивая через дырку в железном листе, но образ уже въелся в мозг, как ржавчина въедается в металл — навеки. Сонхо казался вещью, которую кто-то бросил, но не сломал до конца — потрёпанной, но не сдавшейся, с трещинами, но не разбитой вдребезги. Ненужной, грязной, изуродованной, больной. И в этом было что-то невыносимое. Как проклятый вид разбитой витрины люксового магазина, где среди осколков всё ещё сверкают нетронутые драгоценности. Слишком красивое, чтобы выбросить. Слишком повреждённое, чтобы оставить как есть. Донмин мысленно сплюнул, ощущая на языке привкус меди — то ли от сжатых зубов, то ли от той самой трещины в душе, которая с каждым шагом расходилась всё шире. — Если Риу там не окажется… — Джэхён оскалился, ловко сиганув с полусгнившего контейнера. Унхак, Минхо, Бомгю, Хёнджин и Ёнджун прыгнули следом. Только Донхён перелез через другой, более целый и надёжный, но чересчур дальний. Пришлось его ждать. — То ты меня зарежешь. Я помню. Они двинулись дальше. Промёрзлые, обугленные и обречённые. Искали что-то, чего, возможно, не было — как и всегда. Доки встретили их могильной тишиной, плеском воды между прогнившими сваями, смертью и опасностью. Воздух стал гуще, тяжелее, пропитанный запахом разложения и старого железа, которое оставили здесь догнивать. Каждый шаг отдавался глухим эхом по пустым ангарам, будто за ними шептались сами стены. Гадкие и вонючие. Тронутые морем. Сонхо шёл впереди, его белая водолазка теперь казалась призрачным пятном в полуночном мраке. Донмин неотрывно следил за каждым его движением — за тем, как его плечи напрягались при каждом скрипе ржавых дверей, как пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, когда ветер завывал в разбитых окнах, как он неловко цеплялся тонкой тканью за что-то невидимое, а потом маячил из стороны в сторону. Ненароком он случайно — честно — коснулся ладонью напряжённых трапециевидных мышц, когда накренился вперёд: спотыкаясь или собираясь задушить. Сонхо вздрогнул, шагнул в сторону, но тут же притих. — Здесь, — произнёс он, тревожно и так по-кошачьи. Играясь. Ткнул костяшкой указательного пальца пару раз в покрытие старой-старой заржавевшей двери. Любовно смахнул мох или плесень. Обернулся, посмотрел на Джэхёна с доброй-доброй улыбкой: — Идите. Донмину казалось, что Сонхо собирался их убивать. Медленно, со вкусом и осторожно, чтобы никто не услышал. Боязно, марко, искусно и впитывая в белую-белую водолазку восемь литров крови. Всё белое любило кровь? Гадкую, грязную, маркую. Нечистую, проклятую, чёрную. Волшебную, морскую, забывчивую. Кровь всегда оставалась на белом-белом — как клеймо или как проклятие. Так что Донмин был уверен, что Сонхо их убьёт. Но Сонхо просто ушёл. Развернулся, прогремел по стучащим ангарам и скрылся в прибое. Запахло железом, кровью и алкоголем — тем самым дешёвым, вонючим, от которого першит в горле и кружится голова. Джэхён боялся заходить внутрь, предполагая, что на них упадёт огромный шлакоблок. Или небо. Чёрное-чёрное, как кровь. И страшное, как почерк Ёнджуна. Обветшалое, как мысли Бомгю и ещё не распятое на кресте. Но Донхён вызвался идти первым. Донмин пропустил его вперёд, старательно изображая смелость. Вдруг подумает, что испугался. Ангары и сваи скрипели, как полтергейсты в доме. Сваи стонали под тяжестью времени, ржавые болты дрожали в своих гнёздах, будто вот-вот выскочат. Свет электрически мигал, словно кто-то нарочно игрался с проводкой. Раз — и вспыхнет. И все они здесь погорят. Потом их восемь обезображенных лиц появятся в новом выпуске новостей: «ДЕТИ СГОРЕЛИ ЗАЖИВО В ЗАБРОШЕННОМ ПОРТУ». Дети-свечки. Спички. Догоревшие и переломанные в основании. Фонарика у них с собой не было, поэтому отпарывали дверь наощупь. Пальцы скользили по холодному металлу, натыкаясь на зазубрины и ржавые пятна. Та недовольно забурчала под напором — и распахнулась. По носам ударили страшный вечерний ветер, соль, запах копчёностей и разлитого алкоголя. Там, снаружи, куда попасть было невозможно (не считая дряхлой железной дверцы и свернувшихся на крыше шей), дырявые и почти целые лодки раскачивали чужие трупы, мешки с чем-то дурно пахнущим, контейнеры с контрабандой и — о боги — укрытую вонючим пледом в заплатках розово-красную голову. — Он правда здесь, — выдохнул Джэхён, спотыкаясь о валяющийся на покачивающейся платформе мусор. — Он дышит? — Да вроде. — Боги, да у него лицо разбито, — ахнул Хёнджин. — Он живучий, — осведомил Донхён, спускаясь в ненадёжную лодку. — Нужно его отогреть, — задумчиво предположил Минхо. Санхёк просто спал. Побитый, замёрзший, одинокий, но тихо сопящий, словно мёртвый. Крошечный-крошечный. Размером с выкатившийся глаз или потерянную пуговицу. У Донмина на школьной рубашке одной не хватало. Во время побега потерял, наверное. Он почувствовал, как его тошнит (от укачивающих балок, от запаха крови, от себя), поэтому пнул Ёнджуна, скрылся в ангаре, поплутал внутри, залезая в каждую щель, и наконец нашёл нужную — кровавую и острую-острую, перерезавшую сотни вен. Чайки безумно заголосили, когда Донмин выполз наружу, скатившись с мокрого подъёмника. Испачкал джинсы и случайно порвал мамин сарафан. Теперь он был грязный, мокрый, порванный. Как и всё остальное. Его всё ещё шатало. Он начал искать глазами дорогу, через которую они шли, но всё-таки потерялся. Было мрачно, мокро и холодно. Почему-то хотелось плакать. Поэтому он просто пошёл вперёд. Куда — не понимал. Споткнулся о торчавшую сваю — едва не разбил нос. Не разобрался, где лужа, а где дыра — так что чуть не сгинул в водорослях. Расцарапал руки, пока пролезал через узкую-узкую щель, которой не было. Потерялся, всё-таки. Донмин оглянулся: назад уже не дойдёт — далековато. Возможно, его тоже потеряли. Наверное, подумали, что он умер. Зато завтра он покажется призраком — абсолютной сенсацией, когда после газетных заголовков «МАЛЬЧИК ПРОПАЛ В ЗАБРОШЕННОМ ПОРТУ» и «ПРИЗРАК МАЛЬЧИКА В ЗАБРОШЕННОМ ПОРТУ» вдруг придёт в школу, сядет за свою парту, надует пузырь из мятной жвачки. Джэхён, наверное, умрёт от испуга. Или от зависти. Накрутил он себя знатно. Кое-как выполз ближе к свету, который вообще сюда заявлялся, и повертел головой: справа — море, слева — беспокойный ряд ангаров и старых контейнеров, позади — несуществующие обломки грузовых подъёмников, баллонов и чьих-то останков. Впереди был только длинный железный коридор из коробов. Или гробов. Там, правда, замелькало что-то белое и знакомое. Донмин рванул вперёд. Испуганно, словно за ним и правда охотились весь вечер. Его ноги скользили по ржавым плитам, разбрызгивая лужи, в которых отражалось небо — такое же разбитое, как и стёкла заброшенных ангаров старого-старого порта. Воздух был густ от запаха моря и мазута, а где-то между ними — тонкая нотка чего-то сладковато-гнилого, будто порт выдыхал последние следы своей когда-то кипучей жизни. Это были трупные миазмы. Сонхо стоял, как забытый памятник самому себе. Прислонившись к контейнеру, покрытому шрамами ржавчины, он курил. Без галстука, в своей ублюдско-белой водолазке, треснувших очках, с перерезанной бровью он казался разобранным — как будто кто-то снял с него верхний слой и оставил только то, что пряталось внутри: что-то острое, колючее, с рваными краями. Светотень (луна, фонари, звёзды и пришвартовавшиеся полудохлые рыбы) окрашивали его в цвета увядающей плоти — где-то между синяком и гниющим персиком. Донмин мысленно запричитал: хоть бы не призрак. Он их больше не боялся, но всё же. — Ты знал, что он здесь? — голос Донмина прозвучал, как скрип ржавых петель, когда он добежал, надеясь, что не качнётся в море. Сонхо медленно поднял глаза. В них отражались все маяки, которые они когда-то не досчитались. Донмин не был неожиданностью, испугом или тревожностью: Сонхо будто его ждал. Выдохнул пар, скинул едва начатую сигарету в море. Снова улыбнулся. Ей-богу, Донмина он пугал. Аж до скрежета зубов. — Я знаю, где все прячутся. Донмин убито побледнел. Промолчал, шмыгнул отмороженным носом, виновато оглядел расцарапанные руки и порванный мамин сарафан. Сонхо опять улыбнулся. По-доброму так, но, наверное, опасно. Донмин плохо соображал, потому что всё ещё хотел спать. — Я знаю, где все прячутся, — повторил он, будто читал заклинание. — В том числе и ты. Его глаза поймали Донмина в ловушку. В них можно было увидеть всё — и ничего. Донмин шагнул назад, наступив в лужу. Холодная вода просочилась сквозь ткань. — Ты… Он хотел сказать «чудовище». Хотел сказать «предатель». Но язык прилип к нёбу, словно он испугался собственных мыслей. Переварил сказанное. Не понял. Попытался ещё раз, но не получилось. Сонхо рассмеялся: по-человечески. Может быть, ему нравилось наблюдать за чужим опустошением. Сонхо рассмеялся, а чайки визгливо подхватили. Только смех Сонхо был тёплым и миндальным, без привкуса солёностей, почти медикаментозный и старательно избегающий уныния. Донмину почему-то понравилось. Всё складывалось как-то не по выдуманному сценарию: Сонхо не хотелось бить. — Почему ты не сказал сразу? Сонхо усмехнулся, оттолкнувшись от контейнера. Заглянул за спину Донмина: нет ли кого на горизонте. Прищурился, моргнул пару раз. Даже надул губы. — Никто бы не поверил. Как и всегда. Как всегда. Как никогда. Донмин замолчал. Потому что это было правдой, наверное. Потом он услышал скрипучие призрачные шаги и обернулся. Донхён, скрючившись, шагал впереди: его спина согнулась под весом Санхёка, будто он нёс на себе не просто тело, а всю тяжесть их общей вины. Что не спасли, не уберегли, не помогли и не упокоили. Риу спал беспокойным сном, его дыхание было ровным, но губы подрагивали, словно даже в забытьи он чувствовал отголоски пережитого кошмара: как его лупит отец, как он падает вниз с крыши, как ломает кости и тонет в старой-старой лодке. Остальные растянулись за ним в полуночную процессию, их силуэты сливались друг с другом. Призраки, ведущие друг друга на казнь. Бомгю курил, зажмуривая воспалённые глаза от едкого дыма. Его пальцы нервно постукивали по пачке сигарет, будто отсчитывая последние минуты чего-то важного. Хёнджин и Минхо шли рядом — два потерянных старшеклассника, держащихся друг за друга, как за последнюю нить к реальности. Ёнджун нервно теребил рукав лонгслива, оставляя на ткани кровавые отпечатки. Свои или чьи-то ещё. Колкие, злобные. Джэхён брёл последним. — Ты думаешь, это делает тебя хорошим? — его слова повисли в воздухе, острые и ядовитые, как осколки разбитого стекла, когда он споткнулся о равнодушие. Сонхо не посмотрел на него даже. Чёткий девчачий профиль в просроченных лампочках казался вырезанным из камня — неподвижным и безжизненным. — Я не думаю вообще, — бесцветно ответил он. — Вот именно! — Джэхён засмеялся, но смех его был пустым, глухим и бессмысленным. — Ты просто призрак, который лезет не в своё дело. Сонхо вздрогнул, его плечи напряглись под тонкой тканью водолазки. Ветер играл его растрёпанными волосами. Донмин уже было подумал, что он словил сердечный приступ или сонный паралич: так его лихорадило. Сонхо, правда, жалости не знал. Так что отчеканил: — А ты просто трус, который боится признать, что ему кто-то помог. Джэхён вздрогнул следом. Потом он плюнул — смачно, с ненавистью, — и пошёл дальше, намеренно задев Сонхо плечом. Но тот даже не пошатнулся, лишь слегка наклонил голову, будто принимая этот удар как должное. Его белая водолазка ночью казалась саваном, а сам он — тем самым призраком, в которого его только что превратили. Донмин наблюдал за этим, чувствуя, как что-то холодное и тяжёлое опускается ему в грудь. Ветер принёс запах моря — солёный, горький, как слёзы, которые никто из них не мог пролить. Никто и не хотел зазря тратить святую воду: понадобится ещё. Так что они оба молчали, пропуская остальных призраков вперёд, к спасительной станции. Бомгю одноглазо моргнул, надувая щёки. Ничего не сказал — прошмыгнул мимо. Только Унхак устало вздохнул. Вода лизала ржавые сваи, как раненый зверь — методично, с упорством обречённого. Каждый всплеск оставлял кровавый след на бетоне и железных платформах. Донмин стоял, впиваясь ногтями в ладони. Полумесяцы ран пульсировали в такт прибою. Он не чувствовал боли — только солёный вкус на губах и тяжесть в груди, будто проглотил якорь. Сонхо бросал гайки, окурки и поломанные балки в воду. Каждый бросок — выстрел в упор. Окурок-пуля. Вода-рана. Все они исчезали беззвучно, проглатываемые чёрной пастью моря. — Зачем ты помог? — голос Донмина порвался, как плохо зашитый шов. — Они же тебя презирают. Тишина между ними наполнилась звуками умирающего порта. Хлюпаньем воды в трюмах ржавых судов — последние хрипы утопленников. Визгом чаек (голодных, вечно голодных) — похожим на скрип ножа по стеклу. Скрипом их сердец — старых, неправильно сросшихся, будто переломанных костей. Четвёртый окурок исчез в воде, оставляя после себя круги, похожие на мишень или головную боль. Сонхо по-детски пожал плечами. — Кто-то должен, — его губы не шевелились. Слова вытекали сами, как кровь из вскрытой вены, медленно, неотвратимо. — Я знаю, где все прячутся. Волны бились о бетон, сваи, трупы и лодки. Разбивались. Собирались обратно. Бились снова. Бесполезно. Настойчиво. Как и они все. — Когда мать умерла, — Сонхо провернул пятый окурок и двадцать шестую гайку в пальцах. На срезе ладони — прожилки, похожие на карту побегов, — учителя отводили глаза. Как от грязного пятна на полу. Словно это я её убил, представляешь? Донмин громко вздохнул и вдруг понял: они оба — живые боги в школьной форме; трупные пятна на теле этого города; бесполезные дети. — Ты ведь тоже бежал, — Сонхо поднял голову и впервые посмотрел сквозь него. В треснувших линзах было видно отражение маяка. Давно потухшего. Никогда не горевшего. — От себя. Море смеялось. Горлом, полным водорослей и битого стекла. Донмин хотел закричать, но рот наполнил солёный ветер. Его язык казался тяжёлым, чужим. Словно уже давно принадлежал этому мёртвому морю. А они стояли. Два скелета в шкафу этого проклятого порта. Две обезображенные лампочки с истёкшим сроком годности. Два спасательных круга, которые никто не спас. Окончательная тьма накрыла их тремя волнами: Сначала синяком на лице — фиолетовым, нежным. Потом кровоподтёком на воде — чёрным, бездонным. Наконец — полной, совершенной, как нож между рёбер. Остро. Точно. Без вариантов «если». Хан Донмин умер весной в полночь. а может, приливом меня назовут почему кровь так похожа на водоросли?