без обратного адреса

      — Всё началось с того, что ты проспал, — Женя пробормотал, не поднимая глаза от кафельной плитки под ногами; грохот колёсиков его чемодана заглушал всё — и то, как настойчиво предлагал такси недолго идущий с ними в ногу мужичок.       На навязчивое предложение даже захотелось откликнуться, и рассказать бедолаге, до какого адреса их нужно будет довезти — чтобы тот отвалился сам, или начал бы перебирать, сколько нулей стоит приписать к цене на поездку, — но таксист переключился на других выходящих быстрее, чем Марк решился начать бестолковый разговор.       Уже не найдя рядом с собой бубнящего мужичка, он обернулся на Женю — а тот всё ещё пялился себе в ноги, недовольно сопя.       Наверняка он не обижался всерьёз. Разве что и вправду был раздосадован тем, как прошло утро, больше напоминающее броуновское движение, чем организованные и порядочные сборы, которые он старательно планировал, рассчитывая каждый шаг по минутам.       Естественно, не предусмотрев, что проснутся они за час до выхода.       Марк и вправду проспал, но совершенно точно не был в этом виноват. Ставить будильник, засыпая вместе, надо обоим — и то, что Женя не догадался подстраховать, безусловно должно делить ответственность на двоих. Хотя говорить об этом вслух он всё-таки не стал.       Картина Жени, прыгающего по квартире в сваливающихся штанах, до сих пор стояла перед глазами. Ещё — Марк был уверен, что что-то забыл, пока задыхался от нервного смеха, на сотый раз проверяя чемоданы.       — Всё началось с того, что ты забыл паспорт, — он без труда отразил атаку, слабо улыбаясь. — Если бы мы не заезжали за ним в общагу через половину Москвы, то не опаздывали бы.       Когда Женя, догадавшийся застегнуть ремень на джинсах, проверял сумки, и понял, что забыл взять из общежития единственное, без чего они не могли улететь — смешно быть перестало. Тогда.       Сейчас, когда они уже разминали ноги после четырёхчасового перелёта, снова стало смешно.       — Если бы ты встал вовремя, мы бы спокойно заехали и не бегали бы, как ужаленные, — Женя обернулся, останавливаясь посреди зала — и устало опёрся на ручку чемодана, оглядывая лаунж. — Сейчас Саше наберу.       Марк тяжело вздохнул. Он до последнего сомневался, решится ли тратить единственный летний отпуск на деревню, в которой уже был — но, так уж вышло, пересматривал те немногие фотографии, что остались на телефоне с прошлогодней командировки, и подумал, что это как минимум будет... интересно.       А когда сказал об этом Жене, успевшему забыть про давний уговор, и увидел, как тот засиял от радости — понял, что назад дороги нет. И теперь, когда половина пути уже оставалась позади, ещё даже не начал жалеть.       Всё, в принципе, шло неплохо — по крайней мере, Женя рядом по-прежнему радовался тому, что они едут к нему домой вместе, а Марк просто радовался ему.       О том, что с тем же успехом можно было полететь в Турцию, он принципиально решил не думать. Решил думать только про то, как здорово будет отказаться от новостей и думскроллинга на целых две недели, и о том, как придётся питаться исключительно натуральными продуктами, не переплачивая втридорога за слово «эко» на упаковке. И о том, что они с Женей проведут вместе целых две недели, конечно.       Пока что это все плюсы, которые получилось найти. Но Марк продолжал искать.       Женя отвернулся, с важным прищуром всматриваясь в панорамные окна за их спинами, и прижимал телефон к лицу, вслушиваясь в гудки. Такой деловой и собранный, окультурившийся — эту рубашку, которую он носил через день, они выбирали вместе. Тогда же Женя впервые пошутил про то, что они похожи на престарелую замужнюю пару, и шутил он, естественно, укоряя Марка за ворчливость — но произвёл совершенно обратный эффект.       Это, наверное, не то, к чему нужно стремиться по жизни, но стать престарелой замужней парой Марк был очень рад.       Теперь, выдохнув с облегчением, когда Женя начал говорить — мало ли, история с пропавшим встречающим повторилась бы, — он не вслушивался в обрывки разговора. Смотрел на то, как сновали вокруг пассажиры и встречающие, смотрел на то, как сжималась и разжималась Женина рука на ручке чемодана, и представлял, как скоро сможет где-нибудь прилечь.       — Ага, — Женя засмеялся — и тогда Марк вслушался, делая полшага вперёд, чтобы встать поближе. — Да говорю тебе, правда. Белая Нива? Не шутишь?       — Да ладно, — Марк поднял брови, вмешиваясь в разговор, который ещё не закончился — и расплылся в улыбке.       — Идём, — Женя бросил — то ли Самарину, то ли Марку, — убирая телефон от лица, и с новой силой вцепился в ручку чемодана, шагая к выходу. — Он ждёт уже. Белую Ниву ищём.       — Не знал, что автомастерские это настолько прибыльное дело, — Марк не без восхищения поджал губы, стараясь поспеть за широким Жениным шагом, и едва не врезался в женщину, идущую с тележкой им наперерез. Здесь было неожиданно людно и неожиданно жарко — настолько, что кофта, надетая, чтобы сэкономить место в сумке, уже начала казаться инструментом для пыток. — Господи, как здесь душно.       — А в Солнечном река вместо кондиционера, — Женя заулыбался, оборачиваясь, и вынырнул на улицу, минуя стеклянные двери. — Ещё не поздно остаться в Красноярске.       — Значит, буду сидеть в реке, — Марк пожал плечами — с них чуть не свалилась тяжеленная походная сумка, — и осмотрелся, вспоминая, что приехал, к счастью, не в Москву.       Это там, получив задачу найти машину на парковке у аэропорта, можно было сойти с ума, заблудиться и умереть голодной смертью, бродя вокруг навигационных столбов. Здесь, несмотря на количество людей в главном зале, виднелось всего с десяток машин — и не было ничего проще, чем разглядеть белоснежный внедорожник, около которого зависла высоченная, дымящая фигура.       Улыбка, ещё не сошедшая с лица после новостей о Ниве, стала ещё шире.       — Внатуре?! — Саша выкрикнул раньше, чем они подошли вплотную — и смотрел на Марка с таким искренним удивлением, что проигнорировал подошедшего к нему Женю, распахивая широченные объятия. — Да я уверен был, что вы гоните!       Марк, тут же попавший в хватку длиннющих Самаринских рук, сдавленно засмеялся. Он тоже думал, что гонит.       — Какими судьбами? — Саша, не сразу отпустивший Марка, только сейчас сгрёб к себе Женю, ласково трепля того по волосам. — Да ну, ну быть не может! Аж вдвоём!       — Даже уговаривать не пришлось, — Женя проговорил, довольно улыбаясь и кивая на Марка. — Сам вызвался.       — А я почему-то чувствовал, что ты ещё приедешь. Чуйка-то была, — Самарин проговорил, заботливо забирая из рук сумки. — Это хорошо, что вы вдвоём. Дел там, у-у, по горло. Запряжём вас по-полной.       — Марка не трогай, у него отпуск, — Женя, стоящий рядом, бросил короткий взгляд, улыбаясь — а Марк, пропустивший последнюю часть разговора мимо ушей, всё смотрел на Сашкину короткую стрижку, отдающую рыжиной от солнца.       Они не виделись практически год, а тогда, год назад, провели вместе каких-то несколько дней — но чувство от встречи можно было сравнить с тем, как принимают близкие друзья, с которыми когда-то на двоих делилась вся прожитая жизнь.       И встречал его Саша так, словно сроднились они за те несколько дней не меньше, чем с Женей за все годы. Словно Марк — незнакомец, если так подумать — был ему кровным братом.       — По коням, — Саша махнул рукой, с чувством захлопывая багажник, и поплёлся к водительскому, по дороге приоткрывая пассажирскую дверь. — Впереди долгий путь.       Фоном, пока они бодро выезжали из города, шуршало региональное радио — и с Татьяной Булановой, и с Иванушками, и с голосистыми местными талантами, воспевающими неразделённую любовь.       Марк смеялся, когда Самарин рассказывал о Димке, что забыл закрыть курятник, и бегал по всей деревне, отлавливая беглянок — и смеялся, когда услышал, как Женя пересказывал их утренние приключения. Тактично упустив ту деталь, что проснулись они в одной кровати.       Саша смеялся тоже. А потом, когда за окнами промелькнула городская стелла, он сказал, что успел здорово соскучиться. И Марк, не слышавший серьёзный Самаринский голос целый год, ему почему-то поверил.       Первую остановку у придорожного кафе, где добрая женщина на раздаче плюхала по два половника борща в каждую тарелку, Марк помнил хорошо. Саша рассказывал, что научился варить такой же, только ещё вкуснее — наваристый, когда с города они привозили говядину.       На заправке Марк последний раз взял кофе, зная, что в ближайшие пару недель не будет пить ничего, кроме растворимого — но по этому поводу совсем не грустил. Он всё равно не довёз бы молоко для капучино до деревни — а к горькой жиже, которую заваривал Саша, в прошлый раз быстро привык.       Остальную часть пути он помнил едва ли — когда затихло радио, задремал на переднем пассажирском расслабившийся Женя, и поля начали мелькать одинаково-статичными, нескончаемыми полосами. Он проспал столько, сколько смог, от кофе ничуть не взбодрившись — и проснулся, когда от ям на дорогах начало подкидывать, а в радиусе ста пятидесяти километров уже не было заправок.       Он хотел протянуться, вцепиться Самарину в плечо, и пожаловаться, что тот не объезжает ямы — но вместо этого весь оставшийся путь разрывался между лесистым рельефом, мелькающим за окнами, и Жениным профилем, высвеченным теплеющим к закату солнцем.       Ту дорогу, по которой они ехали в этот раз, Марк не знал — потому что сначала, не доезжая до пункта назначения, они завернули в Береговое. Самый обычный посёлок, ничем не отличающийся от тысяч и сотен тысяч подобных — только совсем не похожий на Солнечный.       По улицам здесь бегали босоногие дети с пыльными, раскрасневшимися щеками, целыми стадами бродили холёные гуси, пёстрые козы, плетущиеся за сгорбленными пастухами, а дома — частые, ухоженные и зажиточные — не были похожи на те деревянные избы, которым оставались считанные годы до забвения.       — Хорошо тут, — Самарин подал голос, разглядев, как крутил головой на заднем Марк. — И есть, чем заняться. Мы тут на соседней улице участки присмотрели.       — Строиться будете? — Женя только сейчас, окончательно проморгавшись со сна, включился в разговор.       Саша кивнул, бросив на него короткий взгляд — и вернулся к дороге.       У одного из амбаров, что был ближе к окраине, они остановились. Самарин, явно уставший за время в пути, широко улыбнулся, кивая на ворота — сверху была приколочена пёстрая вывеска «СТО».       — В город ездили печатать, — он гордо объяснил, когда втроём, ещё разминая затёкшие ноги, они шли к воротам амбара. Возле них тёрлась серая кошка, тут же прошмыгнувшая внутрь, едва Самарин толкнул дверь. — Муська тут у нас гуляет. Нашла, где прикормиться.       — Помню, ты говорил, что кошку завести хотел, — Женя улыбнулся, заглядывая внутрь. — Давно ещё.       — Ну. Бойся своих желаний, называется. Не прогонишь же её теперь, — тот пожал плечами. — Вот, всё тут своими руками в порядок приводили. Знаете, врать не буду, что у нас тут отбоя от клиентов нет, но жить можно. Не бедствуем.       — Это по машине уже ясно было, — Марк закивал; он шёл последним, за Сашей и Женей, и рассматривал тёмную мастерскую, пропахшую ржавчиной и машинным маслом. Где-то под стеллажами, в самом углу, мелькнул серый кошачий хвост. — Ничего себе.       В самом центре — старые Жигули с распахнутым капотом, а из ямы, как из ниоткуда, начал вылезать тёмный, вымазанный сажей силуэт — который нетрудно было распознать по голосу:       — Приехали!       Точно, это Алиев. И Марк, кажется, уже ни с кем его не перепутает.       — Руки жать не буду, я тут как чёрт весь вывозился, — он смеялся, осторожно толкаясь плечом вместо объятий, и глядел то на Сашу, то на Марка с Женей, широко улыбаясь. — Как добрались?       — Тихо-мирно, — Самарин, по-хозяйски привалившийся к деревянной катушке, приспособленной в качестве стола, ухмыльнулся. — Эти двое спали беспробудным сном. Я там как личный водитель, ценный груз вёл. Старался им головы не поразбивать.       — Я не спал, — Женя замотал головой. — Марк спал.       — Я спал, — Марк легко кивнул, и поймал на себе довольный Женин взгляд. — Было дело.       — Вы поезжайте, повидайтесь там со всеми. Я тут возиться до утра буду, — Дима, ещё оглядывающий всех троих со знакомым теплом в глазах, махнул рукой. — Завтра к обеду к вам доберусь, как эту ласточку отдам. Меня Геннадь-Геннадьич не простит, если я ему трубки на ней не поменяю.       — Я тебя с утра подхвачу, — Саша кивнул, оглядываясь по ангару. — А чего, у нас всегда тут бардак такой был? Или я перед гостями стесняться начал?       — Швабру в руки и вперёд, — Дима хохотнул. — Всё, езжайте. А я тебя к утру ждать буду.       Самарин хлопнул его по плечу — и, не прощаясь, двинулся к выходу. Марк, идущий следом, заметил, как довольно тот улыбался — и сам подумал, что обстановка здесь, в не самой привлекательной на вид мастерской, была удивительно домашней.       Ну, машину Марк им бы доверил, если бы был водителем. С другой стороны, вряд ли есть хоть что-то, что он этим двоим бы отказался доверять.       До Солнечного, встретившего знакомым Сашкиным домом — шиферной крышей, утопленной в зелени — они добрались к самому вечеру. И здесь, кажется, ничего не изменилось. Кустистые заросли, глубокая, чешущая колея, и лёгкое ощущение нигде, нахлынувшее ещё на подъезде.       Последние силы, накопленные короткой остановкой в мастерской, ушли на встречу с Валентиной Николаевной, что ждала их у калитки, всхлипывая и сложив руки на груди.       Марк еле сдерживался, наблюдая со стороны — за тем, как Женя выскочил из машины, бегом долетая до калитки, и тут же угодил в её тесные объятия.       Они простояли вдвоём какое-то время, смеясь и раскачиваясь из стороны в сторону, пока Марк, чувствующий себя здесь то ли нежданным гостем, то ли напросившимся третьим, не решался подойти.       Только потом, робея от смущения, всё-таки зашагал к калитке — и сразу же попал в её раскрытые руки следом.       — Не думала, не думала, что вы и вправду ещё раз приедете, — она тепло приговаривала, мягко поглаживая по плечу — так, будто и вправду была рада видеть их двоих. — Так уж вам тут понравилось?       — Конечно, — Женя хмыкнул, оборачиваясь — и первым пошёл в сторону дома, поправляя сумки на плече. — Вон, я ему даже не предлагал. Он сам захотел.       — Так всё и было, — Марк закивал, только сейчас отстраняясь, принимая от Валентины ещё одну тёплую улыбку — и хотя знал, что лукавил, к правде всё равно был близок.       И почему-то был уверен, что ни о чём не пожалеет.       Женя, удалившийся за ужином, вернулся в дом с ракладушкой, утащенной у Алиевых — и объяснил Валентине, что о спальных местах на время приезда они уже договорились. Марк об этом, правда, не знал — но, подавив первое удивление, старательно подыграл.       За столом, сидя втроём, расслабиться совсем не получалось. Женя говорил с мамой обо всём, пересказывал что-то из новых, далёких отсюда будней, и нахваливал свой университет; Валентина, кивающая на каждое его слово, засыпала всё новыми и новыми вопросами — и когда разговор пошёл на второй час, Марк понял, что сказал за это время всего пару слов.       С другой стороны, наверное, так и должно быть. Он здесь и вправду был третьим лишним, и, уткнувшись взглядом в чайную чашку, думал о своём, пока не начал клевать носом.       — Заболтала я вас совсем, — Валентина улыбнулась, сказав это в сторону Марка, что именно в этот момент дёрнул головой, начавшей наклоняться к чашке. — Завтра не подниметесь же.       Женя бодро убеждал её в обратном, и бодро заявлял, что отправится помогать с самого раннего утра. Марк, мысленно находящийся в постели — на жестяной раскладушке — зачем-то на все эти заявления кивал.       Да, это, наверное, не турецкий олл-инклюзив. Но Женя всё ещё выглядит счастливым, сеть на телефоне перестала ловить часа четыре назад — а Марк по-прежнему, даже сейчас, не начал жалеть.       Уже к ночи, лёжа с разных сторон комнаты — раскладушку пришлось поставить под полками, а сам Женя развалился на своей родной кровати, — Марк долго всматривался в темноту, пытаясь понять, заснул ли тот. Думал, что вырубится сразу, едва коснётся подушки — но слушал вдохи и выдохи, и не мог закрыть глаза.       И только когда под чужим одеялом начались копошения, а за ними раздался тяжелый, вымученный вздох, стало ясно, что тот не заснул. Марк зачем-то покрутился на раскладушке в ответ, давая понять, что тоже не спит — и это сработало.       — Ты не обижаешься? — Женя шепнул, со скрипом поворачиваясь на бок, и тоже, видимо, всматривался в темноту комнаты — как раз туда, где наверняка не было видно лицо Марка. — Ну, на то, что я сказал маме, что мы лучшие друзья.       Марк хмыкнул, подминая под себя подушку.       — И в чём ты не прав? — голос смягчился сам собой. Кажется, в какой-то момент ему стало настолько не по себе за их семейным столом, что он прослушал внушительную часть разговора, в которой Женя рассказывал и про самого Марка. — Друзья же мы? Друзья. Лучшие.       С той стороны комнаты — выразительное молчание.       — Ты правда думаешь, что я мог бы на это обидеться? — Марк уточнил. — Даже в голову не бери.       — Как тебе здесь? — от Жени — ещё один тихий вопрос. И в нём, Марк готов был поклясться, была доля искреннего, знакомого волнения, с которым тот начинал говорить тогда, когда чувствовал себя виноватым. — Не жалеешь, что поехал?       — Пока что мне здесь жарковато. И от комаров в таком количестве я успел отвыкнуть, — на этих словах, как кстати, в тишине комнаты послышался приглушённый писк. Марк хмыкнул, хотя был уверен, что Женя этот комариный писк даже не заметит. — Но я ни о чём не жалею.       — Я очень соскучился, — Женя вздохнул, снова начиная шумно ворочаться. По привычке захотелось подлезть к нему ближе, подобраться под бок — чтобы тот угомонился и перестал крутиться на одном месте. — И я, конечно, рад, что приехал. Но, кажется, понял, что уже не хочу здесь жить.       — Так быстро? — Марк переспросил, наклоняя голову. Очередной жест, который Женя не различит из-за темноты в комнате.       — Не знаю. Просто какое-то внутреннее чутье, — тот заговорил, вздыхая, и с явным трудом подбирал слова. — Мне здесь хорошо. Но я понимаю, что рад, что уеду.       — Значит, мы проведём отличные две недели, — Марк слабо улыбнулся. — А потом вернёмся в Москву.       — Да, — Женя легко согласился. — Так спокойно на душе стало. Мама мне так обрадовалась. По Сане с Димой я так соскучился, оказывается. Мне их не хватало, — он помолчал, и не сразу продолжил: — Ещё и ты со мной. Я о таком даже мечтать не мог.       Марк улыбнулся шире. Пожалел о том, что улыбку в темноте не будет видно — и, поборовшись с собой, из последних сил, на ватных ногах поднялся с раскладушки. Сделал каких-то два смешных, ползучих шага, подходя ближе к Жениной кровати — чтобы ненадолго присесть на колени рядом, завалившись головой тому на руки.       Женя, ничуть не смутившись, запустил пальцы в волосы, поглаживая — и шумно выдохнул.       — Год прошёл, — он проговорил шёпотом — и этого было достаточно, чтобы чётко расслышать каждое слово. — А всё по-старому.       — Ну, что-то изменилось, — Марк сдавлено отозвался. — Теперь я у тебя сплю, а не прибегаю на полчаса.       — И со мной спишь, — Женя хмыкнул. — И я теперь тоже отсюда уеду.       Пальцы, перебирающие волосы, ненадолго замерли — и снова зашевелились. Женя тихо, еле слышно усмехнулся, и привалился головой чуть ближе, чуть не сваливаясь с подушки.       Хотелось заснуть прямо так, сидя на полу возле его кровати. Не хотелось вставать, делать эти два шага назад, оставаться на расстоянии. Марк не заметил, как начал отключаться, прижавшись к Жениному виску, скрючившись и поджав под себя ноги.       Это будут отличные две недели.

***

      С утра, едва успев проснуться — Марк, кажется, умер и родился заново, пока отсыпался с дороги, — они уже были в саду, в окружении густых вишнёвых деревьев, на которые то и дело взлетали беспокойные, растрёпанные воробьи. С первой парочкой Марк поздоровался, но быстро перестал — подозревал, что это одни и те же, те, с кем он уже здоровался, и просто устал реагировать на крики и шелестение над ухом.       Под звонкий смех Валентины, подгоняющей со спины, Женя лез по стремянке наверх, зачем-то придерживая пластиковое ведёрко, надетое на шею на шнурке. С деловым, совершенно серьёзным видом стучал ягодами по дну ведра, собирая — и периодически косил взгляд на Марка, страхующего снизу и меняющего полные ведра на пустые.       — Такой ты отпуск хотел? — когда Валентина отошла, Женя заулыбался, лениво скашивая взгляд — и продолжил оббирать вишнёвые ветви, не глядя. — Я думал, ты помогать откажешься.       — Откажешься тут, — Марк фыркнул, внимательно наблюдая за процессом. Очередная ягода, налитая, тёмно-бордовая, лопнула между Жениными пальцами — струйка ярко-красного сока полилась по запястью, оставляя красноватый след.       Женя, не растерявшись, одним размашистым движением слизал её, прикрывая глаза, и довольно замычал.       — Сладкая, — словно заметив, с каким оцепенением Марк наблюдал за развернувшимся действом, Женя шире улыбнулся, и потянулся за следующей. — Хочешь?       — Точно сладкая? — он переспросил в тот момент, когда Женя наклонился, со стремянки протягивая вишню — Марк забрал её так, с его рук, прихватывая зубами — и стараясь следить, чтобы тот, стоя в наклоне, не свалился вниз, перевесив.       И тут же сморщился, едва начав жевать — потому что от дикой кислоты свело скулы.       Женя, видя реакцию, виновато пожал плечами — с такой смешливой улыбкой, словно знал, какой эффект произведет.       — Верить тебе больше не буду, — Марк проговорил, крепче берясь за стремянку — и заодно, пользуясь случаем, прихватывая Женю за лодыжку, торчащую из-под штанины.       Тот дёрнулся, но устоял. Кажется, даже закатил глаза, но разглядеть с этого ракурса — когда он так высоко, засвеченный утренним солнцем и слепящим небом, утопленный в вишнёвой кроне — получалось еле-еле.       — Знаешь, о чём я думаю? — Женя начал, не теряя улыбку. Завидев вопросительный кивок, который Марк сразу же отвесил, он продолжил тише: — О том, как я рад, что здесь родился. И здесь вырос. О том, как люблю всё, что здесь есть. Я как представлю, что мог всю жизнь жить в квартире, без свежего воздуха — мне аж плохо становится.       — Ты бы не почувствовал разницы, — Марк хмыкнул, переминаясь с ноги на ногу. — Не знал бы, что можно по-другому.       — А так-то я знаю, — Женя шутливо возразил. — А мог и не знать.       — Скажешь, тебе не нравится иметь человеческую душевую кабину? — он склонил голову, стараясь сообразить ещё хоть парочку весомых аргументов. — Или доставки возле дома? Или, ну, биде?       Женя бросил на него короткий, очень сложный и задумчимый взгляд — и красноречиво промолчал.       Заполнив очередное ведро, он вцепился в стойку, ловко спускаясь вниз. Марк по привычке подал руку — и тот схватился за неё, сначала упираясь, а потом — просто сжимая в ответ, когда уже встал рядом. Руки у него — в ягодном соке, над губой — ещё одна маленькое красноватое пятнышко.       И это ведро ягоды, висящее на шее. Осталось найти садовый шланг, облиться и измазаться в грязи, и картина станет целостной. Хоть на подиум.       Они так и стояли друг напротив друга — эта ставшая привычной пауза, в которую они, просто будучи наедине, ничего не говорили. Просто смотрели. Женя улыбнулся шире, словно хотел что-то сказать — но в последний момент передумал.       Марк смотрел на него — и думал, что всё это изначально было безнадёжным. Он понял ещё тогда, в первый раз — когда Женя, насмешливый и невыносимый, сиганул с заросшего пирса в воду, поднимая рой мошкары.       Воровато оглядевшись — Валентина, судя по всему, ушла в дом, а из окон эту часть сада не было видно — Марк, не устояв, потянулся вперёд. Одним осторожным, коротким движением сцеловал это пятнышко над губой, для надёжности провёл по нему самым кончиком языка — замечая, как Женя вздрогнул, это почувствовав, — и тут же отстранился.       Замерший от неожиданности, и, видимо, до конца не понявший, что Марк сделал, он не сразу, но довольно улыбнулся.       — Больше так не надо, — Женя проговорил, явно пытаясь звучать серьёзным — но растянутые в улыбке губы тому заметно мешали. — Если мама увидит, я со стыда умру.       — Прости, — Марк, ничуть не чувствуя угрызений совести — нет, он будет делать так ещё много раз, едва почувствует уверенность в том, что их никто не увидит, — понимающе кивнул. — И что, надо дальше собирать?       — Да хватит пока. Нет, если хочешь, вёдра мы тебе найдём, — Женя засмеялся, только сейчас отпуская сжатую руку — и пошагал в сторону дома, как ни в чём ни бывало; Марк, стараясь не отставать, торопливо подхватил с земли оставшиеся ведёрки, и посеменил следом. — А полоть ты, кстати, умеешь?       — Это когда граблями? — Марк уточнил, подходя к крыльцу за ним — и поймал на себе красноречивый взгляд. — Ну, я не пробовал, но быстро учусь.       Женя покачал головой, собираясь зайти в дом — и обернулся, когда за их спинами раздался стук по калитке.       — Вы чё, не заметили даже меня? — Самарин, спрятавшийся под тенью липы, вальяжно уложивший руки на забор, покачал головой. — Стою тут уже хрен знает сколько.       Марк улыбнулся — и запоздало сообразил, чему Саша мог стать свидетелем. Женя, у которого беспечная улыбка сменилась таким же резким, чуть-чуть комичным испугом, так и стоял неподвижно.       — К реке пойдёте? — Саша невозмутимо спросил, отталкиваясь от забора. — Жарища такая, что только купаться. Димасик отоспится и тоже пойдёт.       Женя глянул на Марка — так, ничего не произнося вслух, передал ему пару слов, описывающих всё, что он об этой ситуации думает. Марк, в свою очередь, виновато пожал плечами — и по-прежнему молча объяснил, что вряд ли, увидь Саша сцену в вишне, он продолжил бы говорить так беспечно.       Женя закатил глаза.       — Иди, — отмахиваясь, он подтолкнул Марка от крыльца, и заодно забрал из рук оставшиеся вёдра. — Я домой занесу, переоденусь и к вам приду.       Послушно кивнув, Марк пошагал к калитке — а Саша, встретив его, тут же по-отечески уложил руку на плечо, уводя по грунтовке в сторону спуска. С Самариным они не оставались наедине ещё с прошлого приезда — и только сейчас Марк понял, как сильно успел соскучиться по его оскалистой улыбке.       — Ну что, как отпуск проходит? — Саша начал, хлопая по спине, и набрал шаг, отпинывая с дороги щебень. — Отдыхаешь душой и телом?       — Пока только душой, — Марк улыбнулся, оглядываясь — будто ждал, что Женя выйдет из дома за ними так быстро. — Это, конечно, не Турция, но тоже ничего.       — Нихрена себе, сравнить решил, — Саша хохотнул, засовывая руки в карманы — и продолжил, не опуская ухмылку: — А я, между прочим, думаю смотаться. Ну, к морю какому-нибудь махнуть. Ясен хрен, заграницу не потяну, но хоть бы до Анапы добраться. Маму вывезти разок. Пока дела хорошо пошли, можно и понаглеть, — он мечтательно улыбнулся, помолчал — и не сразу договорил: — Дом только строить надо, не до отпусков сейчас. Ну, я это так. На пятилетку планы прикидываю.       Марк понимающе кивнул. Сам-то не мог планировать даже ближайшие недели — что уж говорить про пятилетки.       — Но Димка тоже хочет. Мы договорились, что как построимся, так сразу мир смотреть начнём, — чужой голос ободрился, а Марк, слышащий в нём явную, неприкрытую гордость, почему-то загордился не меньше. — А то столько лет на свете живём, а моря не видели.       — А вы дом вместе строите, что ли? — Марк вдруг уточнил, оборачиваясь — и увидел, как легко тот ухмыльнулся, словно в вопросе не было ничего такого.       — Да нет, конечно. Участки у нас смежные, забор к забору. Проекты похожие. Вместе строиться будем, на две семьи, — Саша пожал плечами. — Но мы ж не эти самые, чтоб в одном доме жить. Личное пространство-то какое-то должно быть.       — Конечно, — Марк отозвался, не задумываясь. — Не тяжело вместе работать?       — Мне с Димкой в принципе тяжело быть не может, — тот ответил, не глядя. — Неважно, работаем мы вместе, или просто время проводим.       Да, наверное, Марк знал, каково это.       — Вот вы же с Женьком как, — Саша продолжил. — Вон, встретились, как общий язык нашли, так и мотаться друг с другом вместе можете. Я в хорошем смысле, ты не подумай. Но вижу же, что Женька с тобой другой совсем, как слон довольный, — он помолчал, и закончил только после короткой паузы: — Бывает же такое, что на небесах встреча вершится.       Задавленная, неловкая улыбка от этих слов прорвалась сама собой. Они ведь всё ещё говорят про дружбу?       — Бывает, — Марк кивнул, попытался не пустить это смущение в голос — но, кажется, потерпел неудачу. — Просто повезло.       — Держитесь друг за друга. Мы с Димасом столько раз ругались, что не пересчитать. Бывало, неделями друг на друга смотреть не могли. Но всегда мирились, какие бы там обиды не случались. Мы друг другу дороже, чем гордость, — Саша серьёзно покачал головой. — А я никогда не боялся, что один останусь. У меня тыл прикрыт крепче, чем фронта.       Договорив, он ухмыльнулся — и шире пошагал вперёд.       — Но я видел, Марк, — он вдруг продолжил. — На участке вас видел.       Марк почувствовал, как ноги перестали идти. Он двигался дальше только на мышечной памяти.       Медленно перевёл на Самарина взгляд — но тот в его сторону даже не смотрел.       — Про Женьку я давно знал. Да не слепой же я, в конце-то концов. Много ума не надо, чтоб догадаться. И я видел, как он ваш отъезд прошлым летом переживал. Он, конечно, прямо ничего не говорил. Но там понятно было, что дело не в том, что у вас тем для разговора общих много.       Это всё просто не могло быть правдой.       — Ты знал про Женю? — он тихо переспросил.       — Были у него беды, когда малым был, — Саша покачал головой, и говорил всё это с явным, явным нежеланием. — Естественно, до нас долетало. В Береговом-то все друг друга знают. Что училище, что школа.       — Охренеть, — Марк проговорил, не найдя других слов. Продолжал шагать вперёд молча — пытаясь понять, что делать с этой информацией, которую вывалили сверху без предупреждения. — Получается, если вы знали, то... Ну, много кто знал?       — Не мне тебе об этом рассказывать, — Саша твёрдо оборвал. — К нему с такими вопросами иди.       Марк мялся, не зная, как подступиться. Не хотел задавать этот вопрос — но всё-таки решился, поняв, что другой возможности не подвернётся.       — Ему сильно тяжело было? — голос дрогнул. — Когда мы уехали?       — Тоже не по адресу вопрос, — Самарин покачал головой. — Мне тебе вообще бы всего этого не говорить.       Тишина, повисшая после отказа, едва не звенела. Не став настаивать, Марк коротко кивнул — запоздало обдумывая всё, что услышал. Река тонкой, блестящей полосой замаячила впереди.       — Естественно, тяжело. Как ещё, — но тот вдруг продолжил, когда Марк уже успел смириться с тем, что разговор окончен — и невесело ухмыльнулся. — Он с тебя глаз не сводит. В рот тебе заглядывает. Естественно, тяжело.       Что-то внутри тонко, болезненно натянулось. То ли от того, сколько большого и важного это будоражило в груди, то ли от того, как заново, в сотый и тысячный раз подступало осознание.       Осознание того, что Марк взял в свои руки.       И вместе с ним — страшное, невыносимое желание, чтобы это что-то, доверенное ему по большой удаче, никогда, никогда, никогда больше не треснуло.

***

      Где-то ко второму дню — или это был третий, или четвёртый, потому что сбиться со счёта оказалось проще, чем думалось, — Женя прямо с крыльца дома взял его под руку, торопливо предлагая прогуляться.       Они только вышли от Мишиных, что до вечера рассказывали о том, как пережили очередную зиму. Тяжёлую, затяжную, вьюжную — ту, которую Марк не знал, отогреваясь в салонах машин и в прогретой квартире. Ту, которую хорошо знал Женя, кивающий на их слова с пониманием.       Алексей Николаевич показывал чертежи, которые продумывал вечерами — это, кажется, была схема распылителя для удобрений, который Марк видел в строительном — но Мишин был готов изготовить её из подручных материалов, применяя смекалку и инженерное образование.       Татьяна Николаевна в этот момент сидела рядом, поглядывая то на Алексея Николаевича, то на них — и широко улыбалась. Она за этот год ничуть не изменилась — разве что чуть дольше поднималась с кресла, и волосы, закрученные к подбородку в прошлую их встречу, стали короче.       Когда они попрощались, дело стремительно шло к закату. Небо, горящее оранжевым, делало всё вокруг чуть ли не плюшево-розовым — даже Женю, что какое-то время хмуро смотрел перед собой, выйдя от гостей.       — Я почему-то думал, что мы сразу пойдём домой, — Марк заговорил, едва двор Мишиных, привычный и знакомый, остался позади. — Ты говорил, что не выспался.       — Хочу давний должок закрыть, — Женя невозмутимо пожал плечами. — Покажу тебе кое-что. У тебя, кстати, штаны старые?       Марк, не поняв вопроса, опустил голову, глядя на джинсы, и свёл брови.       — Старые, — он проговорил, так и хмурясь. — Начало многообещающее.       Они шли знакомой дорогой, и Марк был уверен, что путь взят на фельдшерскую — но Женя вдруг поменял направление, и свернул к старому кирпичному зданию, грунтовка до которого начала зарастать тем же высоким бурьяном, что почти утопил в себе двор школы.       И только сейчас Марк догадался, глядя на зияюще-чёрные окна, к которым они подходили всё ближе.       — Только не говори, что мы залезем внутрь, — он заговорил, набирая шаг, стараясь успеть за Женей, что уже уходил вперёд — и услышал с его стороны тихий смешок. — Да ладно.       — Ты же хотел её посмотреть, да? — Женя улыбнулся, коротко оборачиваясь. Они подошли к зарослям вплотную — и по узкой, едва протоптанной тропе пошли вперёд. — Я решил, что можно попробовать.       Они обходили здание по периметру — глухо заросшее сором, до того, что даже очертания двора уже не угадывались. Только насыпь, ведущая к крыльцу, не давала окончательно утонуть в зелени — но они быстро сошли с неё, бредя вдоль кирпичных стен.       У одного окна, со странным приспособлением, закреплённым на раме, Женя остановился — и воровато огляделся.       — Сюда вообще... — Марк начал говорить, и в следующую же секунду увидел, как Женя, в доли секунд проделав немыслимые манипуляции с засовом, явно собранным чьими-то руками, раскрыл старое, просевшее в раме окно. — Что ты...       — Прошлым летом, — Женя перебил, коротко поджал губы — и продолжил с беспечной улыбкой: — Перед отъездом я стал чаще сюда ходить. И решил соорудить... Ну, культурный вход. Двери-то наглухо закрыты, а окна надо было как-то приспособить.       — Ты сделал замок на окне? — Марк переспросил, хмурясь.       — Чуть-чуть поколдовал, — тот ухмыльнулся, берясь руками за раму и легко подтягиваясь наверх.       — Если это культурный вход, то некультурный как выглядит? — Марк продолжал говорить ему в спину, наблюдая за тем, как Женя, образец пластики и грации — всё ещё, правда, чертовски длинноногий — задирал эти длинные ноги, и старательно протискивал их в оконный проём, залезая внутрь. — Когда просто кулаком стекло выбиваешь?       — Ага, — Женя, улыбнувшийся с довольным прищуром, уже уселся на подоконнике внутри — и протянул руку. — В кирпич упирайся, потом подтянись. Или я тебя затяну.       Высота от земли до окна — с полтора метра. Если не придираться к хвостикам и мелочам, то почти его собственный рост — в сравнении с тем же Женей, что стоял рядом башней, или с Самариным, на которого приходилось смотреть, задирая голову.       — Тянись, — Женя крепче сжал руку, и со всей силы дёрнул на себя. Подошва, упёртая в раскрошившийся кирпич, раз соскользнула, и только со второй попытки получилось уцепиться, хватаясь за раму и подтягиваясь на руках.       В оконный проём Марк практически завалился, и чуть не рухнул с узкого подоконника, на котором оказалось сложно поместиться. Женя, едва убедившись, что Марк скорее внутри, чем снаружи, и может удержать себя на месте своими силами, тут же слез с окна, проходя внутрь.       — Охренеть, — Марк заговорил, и только сейчас, отряхивая ладони и усаживаясь на подоконнике по-человечески, смог осмотреться. Вокруг — самый обычный школьный кабинет. Только парты со стульями беспорядочно разбросаны, и всё, абсолютно всё покрыто толстым слоем пыли, по которой на полу виднелись натоптанные следы. — Вы здесь учились?       — Ну, не совсем, — тот улыбнулся, мечтательно оглядываясь. — В этом кабинете у нас уроков обычно не было. Редко здесь бывали. Наш кабинет на втором этаже.       Махнув рукой, он пошёл вперёд, к приоткрытой двери — оттолкнул её, тут же выходя в коридор, и затопал где-то в глубине здания. Марк, так и замерший на одном месте — он смотрел по сторонам, разглядывал полки и учительский стол, на котором лежали незнакомые, явно старые учебники, — разрывался между тем, чтобы сначала осмотреться здесь, покопаться в шкафах и полистать брошенные книги, или всё-таки пойти за Женей, без которого здесь почему-то становилось жутковато.       Побоявшись гулкой тишины, что установилась в классе, он торопливо пошёл по следам, окликая. Голос, хотя Марк старался не быть громким, всё равно прокатился по стенам эхом.       Женя быстро нашёлся. Он ждал его в коридоре, тесном и пропахшим пылью и холодом. Здесь, несмотря на то, как светло было на улице, практически ночная темень — и жуткое, непривычное чувство запустения, которое Марк успел забыть с тех пор, когда подростком бегал по заброшенным многоэтажкам.       — Здесь я часто бывал, — Женя улыбнулся, обводя взглядом пёстрые, выкрашенные зеленоватой краской стены. — Тут ничего почти не изменилось.       Вокруг — старые, пожелтевшие стенгазеты с белыми голубями и голубым чистым небом. С лозунгами, которых он не видел долгие годы. Вдалеке — информационная доска, по которой он пробежался мельком, не увидев ничего интересного, и пустая доска почёта.       Женя пошёл вперёд, мимо, видимо, пункта вахты — обозначенного одним стулом, приставленным у парадного входа. Марк, ещё раз обернувшийся на стенгазеты, пошагал за ним, стараясь уцепиться за всё. Рассмотрел гардероб, отделённый железной решёткой — внутри даже висела кем-то забытая куртка.       Пока Марк думал о том, почему её никто не прикарманил, Женя свернул к лестнице, и быстро побежал по ступеням, засыпанным бетонной крошкой. Краска на стенах широкими кусками отставала от стен, закручиваясь и идя паутиной трещин. Сверху, под самым потолком, пятнами зияли разводы плесени — такие, впрочем, были и в его школе в Подмосковье.       — Сейчас тут уже не страшно, — Женя заговорил, оборачиваясь на ходу, держась за железные перила. — А представь, я сидел здесь, и услышал, что кто-то что-то колотить начал. Машина на улице зашумела, крики начались. Я только «выноси, выноси» разобрал, и удрал оттуда, только пятки сверкали. Страшно было.       — Что вынесли? — Марк спросил, нагоняя — на ладони от перил остался слой серой пыли.       — Откуда я знаю? Я смотрел, что ли? — тот отвернулся, выходя на второй, последний этаж, и снова повёл за собой. Вокруг — снова старые, не подписанные детские рисунки. — Металлолом, наверное. Компьютер у нас тут был один. Выделили на всю школу. Где он сейчас — никто не знает.       — Ясно, — Марк поморщился, глядя по сторонам. — Мы ещё осмотримся? Ты бежишь так, что я ничего разглядеть не успеваю.       — Если хочешь, — Женя легко улыбнулся. — Когда потемнеет, здесь не так приятно находиться будет.       — Да здесь и так жутковато, — он отозвался, стараясь не смотреть под ноги. Там всё ещё эти следы, вытоптанные по грязи, тянущиеся полосами, и прорванные дыры в линолеуме, в которых, Марк был уверен, могла найтись любая живность.       — Это ты в моей второй школе не был. Вот там и вправду жутко. В цветах прятали всякое, по углам младшеклассников караулили, чтобы деньги забрать. Еду воровали, — Женя вздохнул, оглядываясь. — А тут всегда спокойно было. Здесь ничего страшного.       Сбавив шаг, он подобрался к одной из дверей — с табличкой «Русский язык и литература». Немного постоял перед тем, как открыть её — и вошёл внутрь.       Марк, напоследок оглядев коридор второго этажа, зашёл следом — и снова почувствовал себя так, будто вернулся в детство, но уже выросшим.       Здесь, в этом кабинете, не было такой разрухи. Даже столы — и те по-прежнему выставлены ровными рядами. Их немного, их меньше, чем было в его школе — и сам кабинет значительно меньше, чем то, каким он помнил свои собственные.       Женя улыбнулся, оборачиваясь — и развёл руками.       Парты, оказывается, такие маленькие. Выгоревшие портреты великих на стенах, книжные полки позади — и высохшие цветы в горшках, словно второпях составленные под учительским столом. Те же стопки пособий, осторожно сложенные на краю учительского стола. Теперь Марк, никуда не спеша, подошёл к ним, заглядывая на форзацы и вчитываясь в библиотечные печати.       — Я тут сидел, читать сюда приходил, — Женя со спины заговорил — судя по звуку, сел на одну из парт, и шумно вздохнул. — И уроки тут у нас шли. Я всегда на третьем ряду сидел.       — А на какой парте? — Марк спросил, отвлёкшись от книг, и весело улыбнулся: — Я на последней третьего ряда всегда сидел.       — На первой, — Женя фыркнул. — Где ещё сидеть, когда вас в классе четверо?       — Точно, — Марк поджал губы, запоздало вспоминая, где находится. — Про это я забыл.       — Зато во второй школе я всегда на третьей парте третьего ряда сидел. Назад садиться нельзя было, там главные сидели. Вперёд страшно было, потому что вызывать к доске начнут. И на меня внимание обращать будут.       Марк обернулся, так и стоя возле учительского стола — а Женя пожал плечами, улыбаясь.       — Старался посерединке оставаться. Ни рыба, ни мясо. Хотелось прозрачным стать, чтобы меня вообще никто не видел, и как можно дальше от всех.       — Получалось? — он осторожно спросил. Разговор с Сашей в один из первых дней здесь всплыл в памяти — и от него, от этой ненужной — или очень нужной — подробности, стало не по себе.       — Никогда, — Женя хмыкнул, усаживаясь удобнее. Тут же передумал, слезая с парты, и со скрежетом отодвинул стул, садясь за парту так, как это предполагалось. С явным трудом, правда, умещая свои ноги под маленьким столом. — Всем всегда до меня было дело. Не знаю, почему.       Марк, не выдержав, пошёл к нему. К первой парте второго ряда, прямо посередине этого маленького, пыльного кабинета.       — Вернее, знаю, — Женя договорил, отводя глаза. — Но это уже другая история.       Подойдя, Марк осторожно сел рядом — на крошечный, низкий стул. Они едва помещались здесь, за этой партой, упирались друг другу плечом в плечо — одни в пустом, заброшенном классном кабинете.       Над доской — остановившиеся настенные часы. Разглядеть время не позволяло две вещи — собственное зрение, которому особенно не помогали контактные линзы, и толстый слой пыли, покрывающий стекло.       Если бы кто-то сказал, что в такой обстановке Марк будет проводить свой единственный в этом году отпуск, он ни за что бы не поверил.       — Никогда ничего не будет по-прежнему, — Женя вздохнул, складывая руки перед собой на парте. — Всё по-другому.       Марк не нашёл, что ответить. Так и смотрел в доску, щурясь — рассматривал меловые разводы, оставшиеся на ней спустя столько лет.       — Прикинь, если бы мы в одном классе учились, — тот продолжил, улыбаясь. — Как бы это было, интересно?       — Я бы тебе не понравился, — Марк хмыкнул. — До двадцати одного года у меня был сложный период.       — А у меня, думаешь, простой? — Женя заулыбался шире. Толкнул под тесной партой бедром в бедро — и шумно выдохнул. — Было бы здорово, если бы мы встретились раньше.       Вряд ли. Зная, какая череда случайностей, вставших в один ряд звёзд, ошибок и правильных поступков привела их в эту точку — Марк ничего бы не стал менять в том, как писались события. Но эти мысли остались только на уме.       — Наверное, в какой-нибудь параллельной Вселенной всё так и было, — он улыбнулся, оборачиваясь — видя Женю, уставшего и расслабленного, чуть-чуть по-родному насмешливого — совсем близко, практически носом к носу.       Находиться так близко, не испытывая при этом никакого неудобства, можно только в двух случаях: в беззаботном детстве, где в близости просто не может быть ничего такого — и по большой, по очень большой любви.       — Татьяна Николаевна и завтра предложила на обед зайти, — Женя легко переменил тему, так и всматриваясь в глаза. — Пойдёшь со мной?       Предложения, от которых не отказываются.       На обеде, умещаясь на её небольшой кухоньке, Марк всё-таки спросил, откуда этот очаровательный, пузатый фарфоровый сервиз, клеймо на котором он так и не смог разобрать.       И да — его всё-таки подарили на свадьбу. А на свадьбе, что гуляли в этом же доме, и вправду разбили стеклянную люстру.

***

      Река, сине-белая от неба, казалась огромной — хотя Марк был уверен, что видел её в прошлый приезд гораздо меньше. Он заставил себя обернуться, глянуть на Самарина — тот трепал мокрые волосы, хлопал себя свёрнутой футболкой по спине, и смотреть на это, если честно, было очень завидно.       От жары, стоящей с самого утра, было некуда деться. И вправду, как Женя и говорил — только в реку.       Саша широкими шагами пошёл вперёд — а Марк, заметно отстав, осмотрелся, и вспомнил про ещё одну вещь, которую не сделал в прошлую поездку.       Как хорошо, что он тогда уронил ту монету, и может разобраться с долгами сейчас.       Подошёл вплотную к густой траве, окружавшей тропинку, по которой они подходили к реке, и шагнул вперёд — протягиваясь и срывая какие-то белые цветы, цветущие широкими, пышными зонтиками. Рядом — что-то фиолетовое, с такими же мелкими цветочками, россыпью укрывающими стебли. Ещё, ещё — надламывая твёрдые, сухие стебли, не с первого раза поддающиеся на рывок.       — Хорошее дело, — Саша подал голос, обернувшись — он успел уйти вперёд, и, видимо, не сразу заметил, что Марк отстал. — Мамуле тоже часто цветочки приношу. Стоят они всю зиму. Эти, которые фиолетовые, даже цвет не теряют, когда сохнут.       Марк оторвался от бурьяна, широко улыбаясь. У него в руках — уже густой, приличный букетик, цветы в котором пахли, казалось, чистой сладостью. Пахли теплом и сухостью, пахли терпко и травянисто. Кажется, даже пахли солнцем.       Нет, Кириллу он бы такой не дарил. Кириллу бы красные розы за сто двадцать рублей, у которых чуть-чуть подсохли кончики лепестков. Эти цветы, скромные, но почему-то очень приятные, хочется дарить кому-то другому.       — Я пойду, Марик, — снова голос Самарина. — Ты Женьку дожидаться будешь?       — Дождусь, — он кивнул, выбираясь к тропинке, и отряхнулся от налипших на штанины травинок. — Он вот-вот подойти должен.       — К вечеру на чай приходите, — тот махнул рукой, разворачиваясь. — Я вас ждать буду.       Марк улыбнулся на прощание — и глазел на то, как Саша продолжал обмахиваться футболкой, размашисто уходя через поле. Откуда столько тепла в этих местах?       Откуда ощущение, будто Марк здесь, лишняя деталька цельной картины — оказался дома?       Он вернулся к берегу, отложил букет цветов и телефон, лежащий в кармане, чуть поодаль — и стянул кроссовки, наступая на грязный, мокрый песок босыми ногами. Страшно хотелось помочить ноги — хотя бы чуть-чуть, не залезая в воду полностью. Та казалась страшно тёплой, разогретой солнцем.       Посомневавшись, Марк всё-таки поднялся, неуверенно подходя к кромке воды — и зашёл в реку по щиколотки. Холодная.       Потоптался на одном месте, так и не поняв, чего от этого хотел. Менее жарко не стало — палящее солнце-то никуда не делось. Только на берегу, твёрдом, песчаном, было очень приятно стоять. И от тихого, едва различимого шума воды, слабым течением вбиваемой в заросли камыша у берега, что-то внутри ощутимо расслаблялось.       Когда он обернулся, передумав идти глубже, то сразу увидел маячащую вдалеке фигуру — сначала маленькую, похожую на точку, и с каждой секундой становящуюся всё больше и больше. Всё отчетливее — потому что Женя только что бежал, и только сейчас перешёл на шаг, идя к берегу.       Шаг за шагом, всё ближе и ближе. Высоченный, длиннорукий и длинноногий — на ходу поправляющий волосы, растрёпанные тёплым ветром.       Марк, так по-глупому стоящий в воде по щиколотки, думал, что хотел бы высечь эту картину — это жёлто-зелёное поле, это слепящее солнце, этого Женю — на сетчатке. Хотел бы снять его, бегущего через поле, шагающего по мокрому песку — и пересматривать бесконечно, сколько захочется.       Догадываясь, что видя это, каждый раз, как в первый, сердце будет заходиться в бешеном ритме.       — Уже купаешься? — Женя, тяжело дышащий с бега, заговорил, ещё не дойдя до воды, и на ходу сбросил тапки. — Я к тебе.       — Холодная, — Марк предупредил — но Женя всё равно двинул вперёд, даже не задумываясь, и широко загребая шагами. — Рубашку не замочи, Женя. Не отстираешь потом.       — Точно, — тот широко улыбнулся, и всё-таки замедлился, чтобы не так баламутить воду. — Ну вот, а я купаться хотел. Напомнил бы мне, я бы переоделся хоть.       — Завтра купаться пойдем. Такая же жара будет, — Марк покачал головой, делая шаг навстречу — и останавливаясь друг напротив друга на мели. — И я с тобой пойду. И Сашу с Димой позовём.       — Можно и без них, — тот сощурился, упирая руки в бока, и лениво провёл ногой по воде. — Знаешь, как брызгаться хочется? Но я держусь.       И улыбался он так преступно-игриво, что дно под Марком, кажется, стало мягче. Или собственные ноги просто переставали держать.       За целый год ничего не изменилось.       — Жень, — он начал, улыбаясь, но не успел договорить — потому что Женя, протянувшись, схватил его за обе руки. Раскачивал их теперь, уцепившись, из стороны в сторону — и дёрнул на себя так, что Марк чуть не завалился, быстро переступая.       Невыносимый.       — Моё самое любимое место в мире, — он не дал продолжить, не переставая щуриться от жаркого, слепящего солнца, не переставая щуриться от довольной улыбки — ради которой, наверное, можно было и спалить весь мир дотла. — Ещё и ты.       Как же Женя мастерски умел подбирать слова.       — Если хочешь, я подержу вещи, — Марк заговорил, кивая на воду. — Покупаешься.       — В одиночку неинтересно, — тот покачал головой, ненадолго отводя глаза. — Завтра.       Только сейчас расцепив руки, он сделал ещё несколько неуверенных, шатких шагов от берега — вода теперь была ему до середины икр.       — Женя, — Марк повторил настойчивее. — Не уходи далеко.       — На таком странном ощущении себя поймал, — тот заговорил, пропустив мимо ушей предостережение — и обернулся, широко улыбаясь. — Знаешь, я в Москве никогда себя не чувствовал дома. Общагу я быстро домом стал называть, но я всё равно не дома там.       Марк кивнул, неуверенно шагая за ним — песок под ногами быстро сменился на скользкую глину.       — Я был уверен, что я дома здесь. А теперь, когда тут побывал... Понимаешь, я и здесь себя дома не чувствую. Я здесь теперь в гостях. У мамы, у Сашки с Димкой. Но я не у себя дома.       Не дождавшись от подошедшего Марка ответа, он снова схватил за руку, подтягивая к себе. Видимо, чтобы просто встать вот так, совсем рядом — дальше от берега и под жаркиим солнцем, которое слепило даже сейчас, когда Марк опускал взгляд. Оно отражалось от воды, отражалось в Жениных глазах — внимательных и сощуренных.       Солнца было так много, что от него совершенно некуда деться.       — Странно. Как будто теперь у меня дома вообще нет, — Женя продолжил, слабо улыбаясь. — Только места, где я могу притвориться, что это мой дом.       — Есть целая жизнь, чтобы этот дом найти, — Марк заговорил, сжимая ладонь в ответ. Делая ещё полшага — хотя подходить ближе, казалось, уже некуда. — Может, не здесь и не в Москве. Может, он у тебя в каком-нибудь самом неожиданном месте в мире. Приедем куда-нибудь в Северную Африку, и ты поймёшь, что это и есть твой дом.       — Я не поеду в Северную Африку, — Женя покачал головой. Смотрел в глаза, не отрываясь. Внимательный, цепкий — и очень, очень открытый. И когда-то об этом взгляде, не затянутом пеленой тоски, Марк мог только мечтать. — Ты мне обещал, что мы на Камчатку вместе съездим. Давай с неё начнём.       — А ещё Европа. Может, у тебя в Италии дом?       — Никогда не хотел в Италию, — тот снова мотнул головой. — Не знаю, куда хочу. Хочу быть здесь.       — Ты здесь, — Марк улыбнулся. Весь этот разговор ему что-то напоминал. — И я здесь. Надо наслаждаться моментом, да?       Весь этот разговор страшно хотелось помнить.       — Я наслаждаюсь, — Женя буркнул, коротко толкаясь в плечо. — По мне не видно?       — Мне сейчас из-за солнца ничего не видно, — Марк хмыкнул в ответ. — Что ты...       Женя снова дёрнул на себя, отклоняясь — и широко улыбнулся, подтягивая Марка навстречу.       — Мы не будем, — он начал, но не успел даже закончить мысль — по инерции закрутившись, переступая ногами по скользкой глине, заторможено переступая по холодной воде — Женя, расцепив руки, толкнул его в плечи, заваливаясь.       Заваливаясь в воду, холодную, разлетающуюся вокруг бурей брызг, вместе.       Падая сверху, придавливая собой — Марк успел только вдохнуть, когда рухнул туда, в реку, окунаясь полностью, и с трудом переворачиваясь, чтобы оттолкнуться от глинистого дна. Женя пихался куда-то в грудь, пытаясь подняться, ударил коленом в бок — и не сразу встал на колени рядом.       Только сейчас отплевавшись, с трудом сообразив, где небо, а где река, Марк покрутился, ища глазами Женю — и находя.       Ошалелого, мокрого насквозь, с сосульками слипшихся от воды волос на лбу — и счастливого до чёртиков в глазах.       Ему только что очень хотелось ругаться, но теперь, дрожа от холода и глядя на него — расхотелось. Поэтому, найдя компромисс, Марк, замахнувшись, с чувством ударил по воде, поднимая столп брызг — эффектно, до сдавленного писка, прилетающих Жене в лицо.       И практически сразу получил ответную атаку. Не сдаваясь, ударил ещё раз, ещё раз, ещё раз, уже не разбирая, где Женя находится — глаза застилала вода, — и слыша, как тот смеялся в голос, откашливаясь.       — Всё, всё, — Женя сдался первым, хватая холодной рукой за руку — и потянул на себя, ещё отсмеиваясь. — Всё. Я сейчас задохнусь.       — Я так и знал, что ты что-то подобное устроишь, — столько слов подряд Марк еле выговорил — зубы начали стучать от холода. — Так и знал. Так и...       Женя его слушать не стал.       Подобравшись ближе, тут же обеими руками схватил за щёки, потянул на себя, не давая договорить — и грубо, настойчиво прижался губами к губам. Мокрыми от воды, холодными от ветра — только с обжигающе горячим дыханием, от которого по спине прокатилась волна мурашек.       Он тут же оторвался, выжидающе заглядывая в глаза. Ещё раз, уже мягко и коротко поцеловал, только теперь убирая со щёк ладони — и, торопливо ворочаясь, начал подниматься.       Марк, так и вцепившийся в его руки, подтянулся, чтобы подняться следом.       Господи, сказал бы кто-то, что так будет проходить его отпуск.       — Как же холодно, — он проговорил Жене, уже отвернувшемуся, в спину — и не дождался никакой реакции. — Так и знал, что ты что-то такое устроишь.       — Ноги замёрзли, да, — Женя запоздало отозвался, оборачиваясь — с той же дьявольски довольной улыбкой. — Мне в какой-то момент стало так плевать на рубашку, ты бы знал.       — Я заметил, — Марк попытался закатить глаза, но со стороны это наверняка больше напоминало короткий лицевой спазм. Он брёл к берегу, надеясь на то, что палящее солнце не подведёт, и они и вправду высохнут быстро — руки, переставшие слушаться, по-прежнему мелко дрожали.       Уже вышедший на сушу, Женя лениво плюхнулся на песок — господи, как же ему плевать на то, что будет с этой бедной рубашкой — и огляделся по берегу, заодно встряхивая мокрые насквозь волосы.       Пока Марк, пытаясь хоть как-то спасти ситуацию, бестолково выжимал футболку, Женя на него обернулся — и вопросительно, сложно нахмурился. Оторвавшись от скручивания шорт в жгутик и заметив его взгляд, Марк нахмурился в ответ — не догадываясь, что того смутило.       — Букет? — Женя спросил, кивая себе за спину.       Да, конечно. Про него-то Марк и забыл. Кажется, в третий к ряду раз.       — А, — Марк, виновато жмурясь, почесал затылок. — Ну, это тебе. Что-то у меня даже подарить нормально не получилось.       — Мне? — ничуть не смутившись, тот заулыбался, протягиваясь — и забирая с земли бережно собранные полевые цветы. — Ты мне это собирал?       — А кому ещё? — Марк пожал плечами, виновато улыбаясь. — Я ещё тогда хотел собрать и подарить, когда в первый раз приехал. Но так и не успел.       — Хорошо, что не подарил. В прошлом году я бы его выкинул и растоптал ещё, — Женя широко улыбнулся, рассматривая его — и ударом пальца стряхивая какую-то букашку, сидевшую на одном из цветков. — Какой красивый.       — Не сто одна красная роза, конечно, — Марк поджал губы, глядя на него со стороны. В Жениных руках связка мелких, бело-сиреневых цветочков уже казалась такой нелепой и невразумительной, что за себя стало стыдно. — Обещаю исправиться, когда рядом будут цветочные.       — Не говори ерунды, — тот махнул рукой, прижимая букет к груди. — Мне такого никогда не дарили. Я поставлю в комнате на стол.       — Саша сказал, что они стоят долго, — Марк неуверенно улыбнулся. — Даже цвет не теряют.       — Значит, когда я приеду в следующий раз, то они достоят. Как те цветы, которые я Татьяне Николаевне дарил. Те же десять лет простояли, — Женя хмыкнул, резво поднимаясь с песка — и замер, когда Марк выставил вперёд руку, останавливая.       — Стой, — он в последний момент отдёрнул его — и подумав, что лучшего момента и не придумать, пошёл туда же, где лежал букет — за брошенным на песке телефоном. — Я вспомнил, что ещё хотел сделать.       — В смысле? — Женя приподнял брови, но не сдвинулся с места. — Со мной?       — У меня была одна идея, — он замялся, пытаясь рассмотреть хоть что-то в экране телефона, засвеченного солнцем; как назло, влажными пальцами ничего не получалось сделать — тот жил своей жизнью, мокрый и перегревшийся. Мокрым и перегревшимся, в принципе, был и сам Марк. — В общем, мы же с тобой про это говорили.       Он перевернул телефон горизонтально, и глянул на Женю.       — Хочешь, снимем ещё один фильм? — как и ожидалось, вслух предложение звучало ещё глупее, чем на уме. — Ну, вторую часть. Спин-офф для прошлогоднего.       — Ты шутишь? — Женя, так и не опустивший приподнятые брови, тихо засмеялся. — И кому он нужен?       — Мне, — Марк, ожидавший такого вопроса, невозмутимо пожал плечами. — И тебе. Ну, знаешь. Для личного архива.       — И как ты будешь это снимать? — Женя всё ещё посмеивался — а первые секунды записи, как учил Глеб, уже шли, и кадр, где тот стоял на берегу, смеясь и прижимая к груди букет цветов, уже писался. Пусть и кривой, пусть и совершенно заваленный — но писался. — Что мне говорить?       — Ничего не говори, — Марк отозвался, держа телефон, глядя в экран через силу.       Оказывается, это так же сложно и так неловко, как и в прошлый раз — и от того, что на берегу они были вдвоём, ничуть не становилось легче.       Плюнув, Марк опустился на колени — собственный же брошенный кроссовок вовремя оказался рядом. Фронтальная камера, пятка вместо штатива — и, заново включив запись, Марк глянул туда, в темноту крошечной линзы, криво улыбаясь.       — Это Женя, — так и сидя на корточках, он обернулся, и нелепо показал пальцем на того, зависшего у кромки воды. — Он тут первый парень на деревне.       — Первый, потому что единственный? — Женя со смешком отозвался из-за спины. — Ты уже снимаешь, что ли?       — Конечно, — Марк поднялся, подходя ближе, на ходу кивая на камеру.       И хотя только что он шутил, вдруг начал относиться к этой идее так серьёзно, что окончательно растерялся.       Пока шли эти последние шаги до Жени, он изо всех сил соображал, с чего начать разговор. Как подступиться, если и вправду снимать нелепый, свой собственный — но всё-таки спин-офф.       Женя смотрел на него в ответ чуть растерянно, чуть смущённо — но улыбнулся шире, когда они встали друг напротив друга, мокрые насквозь, ступнями на влажном песке — и с залитыми жарким солнцем макушками.       По всем законам композиции это был отвратительно выставленный кадр. Ещё — слепило солнце, а ещё — снова не было ни намёка на сценарий. С другой стороны, к чёрту всё это — и композицию, и сценарий, и хоть какие-то рамки. Даже девять на шестнадцать.       И в такие моменты Марк всё-таки обожал свою работу. Это уже не сотрудник месяца, а сотрудник года — ведь пашет даже в отпуске.       — Хорошо, что я сниматься отказался, — Женя хмыкнул, переминаясь с ноги на ногу. — Мне не нравится перед камерой стоять.       Марк смотрел ему в глаза, представляя, как сменяются цифры в продолжительности видео. 0:34, 0:42, 0:56. Всё ещё думал, с чего начать — и думал, что даже эту первую минуту, где они ломаются, стоя друг перед другом, он будет пересматривать с удовольствием.       Он смотрел Жене в глаза, и не мог представить, сколько звёзд должно было встать в один ряд, чтобы всё сложилось так, как оно сложилось.       — Мне нужно что-то сказать? — Женя улыбнулся, переминаясь с ноги на ногу.       Гудение мошкары, этот тёплый ветер, запах тины и холод по коже. Марк подумал, что страшно, невыносимо любит это место. Подумал, что страшно любит кого-то, кого встретил здесь — по сущей, сущей случайности.       И решил, что об этом огромном, очень сильном и очень важном — сильнее медведя, выше подъемного крана — об этом он хотел бы рассказать.       Про страшное, про болезненное, про то, что сочилось из прогнивших срубов, они уже рассказывали.       Он подумал, что всё-таки знает, как шагнуть вперёд.       Ещё раз улыбнулся, глядя тому в глаза. Внимательные, чуть-чуть насмешливые. Понадеялся, что голос не дрогнет — хотя это всё равно не нужно будет вырезать на монтаже.       Женя, такой же растерянный, слушал каждое слово — и прижимал к груди этот смешной, крошечный букет.       — Жень, давай начнём издалека, — Марк начал, всё-таки запинаясь на первом же слове. И знал, что не вырежет это на монтаже. — Я правильно понимаю, что в Солнечном ты родился?