без обратного адреса

      Едва открыв видео на полный экран, Марк сразу же поставил на паузу. Женя, сидящий на диване рядом, прокашлялся, с прищуром всмотревшись в застывший первый кадр — и снова заинтересованно закрутил головой.       На столе стояли пустые бокалы, рядом с ними — что-то, что называли вином на этикетке. Марк не знал, станет ли пить его Женя — на вопрос, что взять к просмотру, тот сказал решать самостоятельно, и обрёк этим на получасовые муки выбора между прилавками супермаркета. Пришлось поступать так, как он поступал обычно, впопыхах готовясь к приёму гостей — брать что-то, что не выглядело позорно, и что-то, что он когда-то — возможно, лет пять назад, — пробовал, и не совсем разочаровался.       То, как всё сложилось, уже не удивляло — чуть-чуть удивляло только чужое присутствие в собственном доме. Женя здесь по-прежнему казался большущим, неожиданным, как усердно вдавленная деталька из другого пазла; с другой стороны, вёл он себя так невозмутимо-расслабленно, и с таким хозяйским видом уселся поодаль, словно всегда здесь был. Наверное, и к этому — к Жене на своём диване — быстро получится привыкнуть.       За прошедший месяц стало обыденным то, что один из чатов всегда болтался где-то наверху, сместив даже офисную флудилку, а всё свободное время занимал приятель — или друг, или, если говорить ещё честнее, тайный объект симпатии, — который сейчас кряхтел, пытаясь разместиться поудобнее.       Всё произошло само собой. Они встретились единожды — Марк тогда катастрофически опоздал, и половину вечера извинялся, потому что Женя, растерявшийся, ждал его на улице в промозглый холод, — и встретились ещё раз, наведавшись в пару мест, куда Марк обычно посылал приезжих знакомых.       А потом пришлось вспомнить про Камчатку. Про то, что ему придётся уехать, и идея гулять чуть ли не каждый вечер, обходя центр вдоль и поперёк, ненадолго, но накрылась медным тазом.       Проведя вдвоём пару дней, он настолько вошёл во вкус, что меньше всего хотел пропадать с радаров на целую неделю; настолько, что по-детски воображал, сможет ли смыться с командировки — в которой был главным действующим лицом — и не вылететь из редакции.       Естественно, смываться он никуда не стал. И не сразу сообразил, как хорошо, оказывается, всё сложилось.       Занимая тишину в переписке, он кидал все фотографии, что делал — с недовольной мордой Кирилла, со скалистыми обрывами, с бескрайним морским горизонтом, сливающимся со свинцовым небом; Женя исправно отправлял большие пальцы вверх — это неиронично начало нравиться — и хвалил виды, каждый раз подбирая новые слова.       Ещё — иногда хвалил Марка, если хватало смелости отправить своё более-менее удачное фото. Но делал это так сдержанно — «Хорошо здесь получился» вряд ли можно было принять за личный комплимент, — что особого простора для фантазии добрые ответы не давали.       К выходным даже получилось сообразить, как совместить приятное с полезным — и, выступая дистанционным координатором, Марк набрасывал геометки, адреса и маршруты, получая в ответ чуть-чуть смазанные, с явным усилием сделанные фотоотчёты.       На одной из фотографий Женя, снимающий Тверскую, засветился в отражении витрины — с очень серьёзным, сосредоточенным лицом. Марк тогда, разглядев его в самом углу, подумал, что всё это безнадёжно.       Он никогда и ни к кому такого не испытывал.       Та неделя выезда прошла незаметно. Они уложились раньше срока, ещё несколько дней отдыхали, дожидаясь обратного рейса, и, вернувшись в Москву, попали по датам к выходу фильма о Солнечном.       Марк, сошедший с трапа с мыслью, что выходные уже заняты, не помнил о том, что следующим же утром придётся появиться в офисе. Даже не вспоминал, что порвал куртку, поскользнувшись на одном из диких спусков, и оставил в отеле зарядку. Не переживал о том, что они сняли — потому что знал, что сняли они хорошо.       Всё шло по накатанной. Так, что Женя был в поле зрения, до него можно было дотянуться, написать в любой момент — даже без повода, даже бросив в чат какую-то глупость. Он всегда отвечал, даже если ответа сообщения не предполагали. Даже писал сам — а Марк был настолько влюблён, что видел в этом крайнюю степень расположения. И не собирался смотреть на ситуацию трезво.       Всё было хорошо — если не учитывать, что кроме того раза, в такси, они больше ни разу не прикасались друг к другу. И эти пару секунд в тёмном, холодном салоне, с мрачноватым переулком общежития за окнами, приходилось прокручивать в голове раз за разом, надеясь, что однажды это повторится.       Но выбирая между тем, чтобы остаться незнакомцами, которых разведет по разные стороны неудачными объяснениями в чувствах, и тем, чтобы по-настоящему стать друзьями, пусть и засунув куда-то поглубже желание всё-таки взяться за руки — Марк выбрал второе.         Сейчас он хотя бы мог смотреть на него, не боясь, что взгляд заметят. Мог слышать голос, мог говорить сам — понемногу, по чуть-чуть раскладывать перед Женей всю свою жизнь, которой так сильно хотелось поделиться. Понемногу, шаг за шагом заходя в чужую — и заглядывая туда, куда Женя пускал его постепенно и с осторожностью.       Только в прошлую, последнюю их встречу тот с явным усилием признался, какую музыку слушает — а до этого, задав предупредительные вопросы, торжественно объявил, что фанатеет от Наруто. Маленькими, короткими шагами — но всё-таки пускал в свою жизнь.       Улыбнувшись этой мысли, Марк обернулся, находя Женю глазами в темноте гостиной — и тут же вопросительно нахмурился, различив его выражение лица.       В нём почему-то было больше удивления, чем когда они впервые подошли вплотную к башням Сити, или когда впервые прошлись по Третьяковке, или когда поднялись на смотровую Останкинской — которая того, кажется, по-настоящему впечатлила.       А это при том, что Женя, выглядящий сейчас искренне поражённым, уже был в его доме с добрых полчаса, успел поджать колени, сидя на диване чуть поодаль, и всё это время вертел головой, изучая обстановку.       — В чём дело? — Марк всё-таки спросил, отвлекаясь от пульта. Надоевший логотип Последнего канала, чем-то напоминающий то ли пику, то ли наконечник хвоста черта, уже несколько минут смотрел на них с экрана.       Женя коротко глянул на телевизор — контур его профиля в полутьме гостиной красиво подсветило белёсо-синим, — и проморгался, снова поворачиваясь на комнату.        — У тебя стены цветные, — он проговорил, кивая в сторону. — Я будто опять в галерею какую-то зашёл.       Марк, успевший настолько привыкнуть к этой квартире, что не замечал ничего — буквально ничего, даже те вещи, которые появлялись не на своих местах не по его воле, вроде разбросанных носков и упавших под стол полотенец, — огляделся, представив, как должна выглядеть эта комната чужими глазами. И, подумав, согласно поджал губы.       — Да, мне такое уже говорили, — решив, что Женю из этого удивлённого оцепенения нужно вывести, он протянулся к столу, забирая оттуда бутылку с вином за двести рублей, и неторопливо начал разливать его по бокалам. Бокалы, естественно, он покупал не сам — подарок Благова, который начал бы шипеть и пузыриться, если бы узнал, что пьют из них не что-то итальянско-премиальное. — Не нравится?       — Я бы, наверное, не хотел в таком жить.       — Могу понять, — Марк пожал плечами. — Ну, тебе, к счастью, не нужно здесь жить. Я беру это на себя.       — Нет, если выбирать между общежитием с тараканами и цветными стенами, — Женя начал, глухо засмеявшись — и явно заставил себя вернуться к спокойной улыбке, попутно забирая из рук полный бокал. — И там, и там можно крышей поехать.       Марк засмеялся тоже. Подумал, как смешно это звучит — и как смешно, что Женя, настоящий, тот самый, с которым они познакомились где-то в Сибири, теперь оценивает его обои.       — На час финальный монтаж вышел, — он заговорил, потому что рука, снова вцепившаяся в пульт, страшно чесалась. Видеть то, что они сняли, каждый раз было смертельно неловко, но в той же мере смертельно любопытно. — Я не смотрел ни секундочки. Только превью видел.       — Час, — Женя пространно повторил, с прищуром всмотревшись в телевизор. — Не представляю, что вы могли рассказывать целый час.       Не сразу придумав, что на это ответить, Марк снял видео с паузы, и тут же прилип взглядом к дороге, к степям и равнинам, что начали вырисовываться на экране. От того, какими знакомыми они показались — естественно, они же там были, — почему-то захотелось по-детски ткнуть перед собой пальцем с бессмысленным, но искренне гордым «О!».       У него каждый раз, сколько бы они ни снимали, было такое желание.       — Часа даже мало, — Марк всё-таки подал голос, украдкой глядя на Женю. Тот тоже смотрел в экран, перестав удивлённо пялиться на красные стены. — Ну, это средний хрон. Но мне всегда кажется, что мы режем слишком много материала.       — Дорога к Береговому, — Женя отозвался, глядя на грунтовку, которую Глеб, ползущий по пыли на полусогнутых, тогда брал в панораму. В тот раз он дважды спотыкался, но героически продолжал идти гуськом — и, надо отдать должное, оно того стоило. — Никогда не думал, что она со стороны так выглядит. Такая широкая, оказывается. И вся в лесах.       Марк кивнул. Он знал это ощущение — то, что ты видел своими глазами, ничуть не отличается от того, что сняла камера, но воспринимается совсем иначе. За те несколько месяцев, что прошли с момента съемок, виды Солнечного начали стираться из памяти, но он всё равно чувствовал, как подсознание соотносит что-то, что лежало на подкорке, и эти записанные, прошедшие через цветокоррекцию кадры.       — Я ещё застал, когда там на полях работали, — Женя тише продолжил. — А сейчас уже целые рощи.       Почему-то от всей этой сцены — от Жени рядом, от своего голоса, прозвучавшего в закадре — стало не по себе. Сильнее не по себе, чем обычно, когда вышедшие фильмы приходилось смотреть в одиночку за завтраком.       Ладони, лежащие на коленях, взмокли, а с тем, как приближались те секунды, на которых обычно начиналась короткая нарезка ключевых моментов — и, соответственно, как правило появлялось пафосное лицо ведущего, — сердце начинало разгоняться сильнее.       Марк раз спросил у Благова, перестанет ли когда-нибудь бояться видеть себя на экране — и Кирилл ни на секунду не обнадёжил, объяснив, что и за свой десятилетний стаж не справился со страхом камеры до конца. Теперь, ещё недавно считавший себя бесстрашным — потому что забыл, как смотрел предыдущий ролик, — Марк в этом убедился.       — Дом Самариных, — Женя заговорил, слабо улыбнувшись. — Какой он маленький. А мне всегда огромным казался. Блин, у него вся краска облезла.       — Мне он ночью показался очень страшным, — Марк ответил, пока на фоне не было озвучки. — Мы же его первым встретили. И Саша нас первым встретил.       Очередной двор, вишнёвый сад, морщинистые руки старушки — и Глеб, как бы иногда ни хотелось его ругать, всё-таки взял крупный план на белом платке, который та сжимала между пальцами. И это, кажется, работало даже так, без знания контекста — всего лишь одним из вводных.       Женя, сидящий рядом, еле слышно вдохнул.       Голос Татьяны Николаевны, наложенный закадром, показался таким знакомым, что Марк, успевший вытеснить из памяти этих людей, словно заново оказался в её доме. Снова смотрел в замутневшие от возраста глаза — и пытался запомнить каждое слово.       Только украдкой, стараясь не привлекать внимание, он глянул на Женю. Успел заметить, как тот поджал губы, ненадолго отворачиваясь от экрана, но тут же возвращаясь к нему взглядом.       Кадры сменялись, голоса тех, с кем разговаривал там, Марк узнавал безошибочно. Узнавал все места, где был сам — пусть и помнил их, как ни странно, немного другими. Вживую виды не казались такими... безнадёжными, как на камере.       — Пластырь, — Марк зачем-то проговорил, глядя на самого себя, задумчиво глядящего за горизонт. — Господи, как я плохо выгляжу. Почему мне никто об этом не сказал?       Женя тут же обернулся, с недовольством приподняв одну бровь.       — Ты выглядишь отлично, — он отрезал, отворачиваясь к экрану, и даже не улыбнулся.        Реакция эта, ровная, но неожиданная, страшно смутила. Вроде и комплимент — что, естественно, не могло не быть приятным, — а вроде и суровое замечание. Словно ткнули носом в привычку ругать самого себя по поводу и без повода.       — Вы и в доме у Татьяны Николаевны снимали? — мгновенно переключившись, тот удивлённо спросил, рассматривая букет сухоцветов, стоящих на печи. — А эти цветы я ей принёс на пятое октября. Не помню, в каком классе. То ли в четвёртом, то ли в пятом. А они у неё до сих пор стоят.       Марк, поняв, что не мог придумать ничего лучше, чем смотреть фильм вместе, расплылся в улыбке. Знакомой волной накатил мягкий, расслабляющий руки восторг — от того, что он всё это слышит. Может это узнать.       Всё-таки может к этому прикоснуться.       Улицы, остовы домов, бесконечный бурьян, в котором утопали падшие под весом времени дома — всё оживало, словно заново окружало запахом пыльцы и сухой травы, ощущением солнца, греющего кожу.        Марк говорил безбожно плохо. Запинался даже там, где физически, казалось, невозможно было запнуться. И выглядело всё это действо — там, где впервые появляется фигура яркого, говорливого Димки Алиева, — и вправду очень неловко.       Он поморщился на собственных словах — «Мне не терпится познакомиться...», — звучащих так пресно и постановочно, словно из опыта — не высшее образование и пара-тройка лет стажировок, а школьный кружок юного репортёра.        — Вот как он, оказывается, выглядит, — Женя проговорил, не сводя глаз с того Марка, что увлечённо кивал на голос Самарина. — Ну, Солнечный.        — Не такой, каким ты привык его видеть? — Марк спросил, обернувшись. Когда Женя замотал головой, пытаясь и посмотреть в ответ, и проследить за происходящим на экране, Марк сообразил — и поставил видео на паузу.       — Да, — Женя одобрительно кивнул, и пропустил тихий выдох. — Знаешь, когда жил там, смотрел на всё будто с одного и того же угла. Сейчас, когда уехал, он представляется каким-то... таким, каким казался в детстве. Ну, зелёным, ухоженным. А теперь, — он запнулся, помолчав. — Выглядит хуже, чем я себе представлял.        Марк кивнул. Подумал, что эту мысль не стоит развивать.       — Может, лучше бы я его таким и не видел, — Женя усмехнулся, снова глядя на замерший кадр — ряды брошенных, теряющих очертания домов, которые виднелись из-за забора Алиевых. — Хотя, наверное, когда я приеду, то посмотрю свежим взглядом. И увижу то же самое. Ну, то, как всё есть на самом деле.       — Вживую ощущается по-другому, — Марк заговорил, не сводя с него глаз. — Лучше, чем на камере.       — Включай, — тот мотнул головой. Наверное, не поверил. — Я просто не ожидал, что это будет так.       Самарин, кажущийся огромным на тесной кухне, говорил так ровно и низко, что против воли проскользнула мысль — он без труда бы смог озвучивать книги. Того же Ластбейдера в его озвучке Марк бы с радостью послушал — у самого ведь так и не дошли руки прочитать.       Когда на экране появилась фоторамка, принесённая Сашей, Женя тихо, еле слышно засмеялся.       — Сколько раз они меня пытались на лыжню затащить, — он заговорил, ещё не отсмеявшись, и обернулся с искренним, очаровательным весельем во взгляде. — Такие фанаты, что думали, что всем лыжи нравятся. А я вообще не понимал, в чём смысл. Ну, в чём удовольствие с палками по лесу бегать.       Марк заулыбался тоже — и от этих мальчишек с шапками на глазах, и от Жени, что тоже когда-то был таким же мальчишкой. Только, получается, без лыж.       — Но Саша с Димой в школе мне помогали, — Женя продолжил, протягиваясь, выхватывая из рук пульт — и, переспросив, где нужная кнопка, сам поставил на паузу. — Когда я однажды приехал домой побитый, то на глаза им попался. Они давай расспрашивать, кто меня так. Я сначала врал, что сам виноват, что мы там... ну, по-дружески мутузились. А потом признался.        Марк, ожидавший истории попроще, и не знавший настоящих драк даже в школе, поджал губы. В чужом лице не было ни грамма грусти, сожаления, чего бы то ни было, что могло бы мелькнуть, когда речь идёт о подобном. Женю это, кажется, искренне веселило.       — Ну, и они поехали со мной как-то раз. И когда меня подкараулили придурки со школы, они этих придурков подкараулили в ответ. Как в шпионских фильмах, — Женя улыбнулся, поглаживая край пульта большим пальцем. — Круто было. Там все обалдели. И меня тогда целую неделю не трогали. Даже бояться начали.        — А потом? — Марк неуверенно уточнил.       — Потом было потом, — Женя, не теряя улыбки, снял видео с паузы. — Но я ту драку, как в кино, никогда не забуду.       — Тебя… — Марк продолжил, но закадр снова перебил — и, решив вернуться к этому разговору позже, он кивнул сам себе, отворачиваясь.       Женя молчал, слушая голос Димки, глядя на ровную, портретную съёмку — и всё-таки, что бы Марк ни говорил, работать Глеб умел, потому что ощущение живости, зацепившее с первой встречи, чувствовалось даже так, на огромном расстоянии времени и дорог.       — Река наша, — Женя восхищённо вздохнул. За всё время, что они провели за видео, он не сдвигался ни на миллиметр, и ни разу не отпил из полного бокала, так и зависшего в руке. — Как красиво. А пирс вы не снимали?       — Нет, — Марк покачал головой. — Твоё же место.       — Оно же мне не принадлежит, — тот хмыкнул. — Там тоже красиво.       — Очень. Но я бы не повёл туда никого без твоего разрешения, — он пожал плечами, видя, как Женя коротко, довольно улыбнулся в ответ.       Тесная кухня, зелёное платье, затянутое в поясе — дом Алиевых. Нет, то ощущение очага, горящего посреди нигде, камера не передавала — не передавала запах дров и жёлтый свет, тепло, плещущееся в воздухе. Не было слышно тихих ударов мотылей об оконные стёкла, не пахло блинами. Всё это приходилось додумывать, дорисовывать в своей голове по кусочкам.       Жалея, что остальные люди — те, что наткнутся на это видео в ленте — не прочувствуют, какой была та сцена на самом деле.       — Дима правда пил? — Марк тихо спросил, обернувшись на Женю. — Он говорил об этом вскользь.        — Сложная там история была, — тот почесал голову, словно задумался, стоит ли говорить. Потом, поймав на себе взгляд, будто в чём-то убедился — и, не с первой попытки остановив видео, продолжил на выдохе: — Когда Лиза уезжала, он это тяжело переживал. Они вместе были какое-то время. Ну, с Лизой. О свадьбе уже разговоры ходили, там всё серьёзно было. Сам знаешь, когда в деревне о свадьбе разговоры идут, то уже не отвертишься. Но она уехать хотела, а он решил в училище в Береговом пойти. И не хотел родителей в Солнечном без присмотра оставлять. Мне, конечно, подробностей не рассказывали, но Диме тяжко тогда было. Тогда он, наверное, сильно попивал.       Марк потупил взгляд, не придумав, что сказать в ответ. Женя, заметив заминку, согласно кивнул.       — Им повезло, что они вдвоём. Дима с Сашей, — тот продолжил, опустив голос. — Я, если честно, страшно их не любил, когда мелким был. Потому что ужасно завидовал. Я с одноклассниками дружил, когда школа в Солнечном была, гулял с ними постоянно. Но у меня никогда не было лучшего друга. Такого, с которым... Ну, как в кино. Знаешь, с кем всегда общаешься, всем делишься. Как-то всегда было много друзей и никого, с кем поговорить, когда становится грустно.        — Понимаю, — Марк отозвался, хотя не был уверен, что понимал.       — А они всегда вдвоём, всегда всё делали вместе. Я мечтал такого же друга найти, — Женя покачал головой. — А потом раз — и вообще никого вокруг не осталось. Папа с мамой, Татьян-Николаевна, Лиза иногда меня гулять с собой брала. И Саша с Димкой.        Он снова замолчал, глядя в экран.       — Я только потом понимать начал, сколько они для меня делали. Звали с собой везде, в город таскали, в гости ходили. Я к ним ходил музыку слушать, кино смотреть. Они мне не давали дома сидеть, — он слабо улыбнулся, искоса глянув на Марка. — Всегда защищали, всегда помогали. Как старшие братья.       — Они и сами как братья, — Марк согласился, с охотой поймав его взгляд. Тёплый, открытый — пусть и смазанный полутьмой гостиной. — Редко такую дружбу встретишь.       — Мне кажется, я такую дружбу уже и не встречу, — Женя пожал плечами. — Так, чтобы с детства, и всю жизнь вместе.        — Ну, необязательно быть друзьями с детства. Мы вот, например, знакомы-то всего-ничего, — Марк начал говорить — и на том моменте, когда нужно было дать мысли логическое завершение, почему-то замялся.        Женя на эту заминку только шире улыбнулся. Он, видимо, тоже не смог придумать это самое завершение — и снял паузу, только сейчас обернувшись к телевизору.       Закрытие школы, один-единственный кадр, цепляющий опустевшее, дикое кирпичное здание, которое они видели на окраине. Вишня, вишня, крики беспокойных птиц — и тихий, надрывистый голос женщины, говорящей о детях.       На том моменте, когда Дима вмешался в их разговор, и камера торопливо скользнула на него, Женя снова тихо засмеялся.       А Марк почему-то снова почувствовал себя счастливым.       — Татьяна Николаевна так вас приняла, — тот пробормотал, едва разговор с ней сменился на тихую фоновую музыку. — Я с ней всего пару раз по душам разговаривал. Знаешь, то ли повода не было, то ли мы просто... не хотели. Не принято как-то было.       — С ней было очень приятно общаться, — Марк коротко кивнул. — И тяжело было прощаться.       — Не то слово, — Женя сразу же отозвался. — Я знал, что к родителям приеду. Знал, что с Саней и Димой не потеряемся. А когда от Татьяны Николаевны ушёл, и у меня уже чемоданы в машине лежали, то на слёзы пробило. Понятно, что я скоро приеду ещё раз, но... Ну, сам понимаешь, какие мысли в голову лезут.       Марк прикрыл глаза. Он понимал, о чём идёт речь.       — Наверное, на таких людях деревня и держится, — Женя продолжил. — Она всю жизнь трудилась. Алексей Николаевич тоже. Всегда были добрыми, порядочными людьми. Помогали всем, кому могли, хотя ничего за это никогда не получали. Я всегда хотел быть таким же.         — У тебя получается, — Марк слабо улыбнулся, переводя на него взгляд. — Сколько времени ты в фельдшерской отсидел?       Женя только хмыкнул, вяло покачав головой.       — Что эта фельдшерская? — он в очередной раз прожал паузу, откладывая пульт. — Какой от этого прок, если от неё всё равно ничего не останется? А что теперь, когда я уехал? Ключи у Татьяны Николаевны. А она из дома-то выходит не каждый день.       — Ты сделал всё правильно, — Марк проговорил, глядя то на застывшую сцену в доме Мишиных — эта печь, старое кресло, книжные полки, — то на Женю, точно так же застывшего рядом. — Ты же не герой, который ценой своей шкуры должен спасать всех. Тем более, это правда, что без образования…       Женя, не дождавшись продолжения, резко кивнул.       — Я знаю, — он ответил, перебивая. Обернулся, глянул на Марка, какое-то время помолчал — и всё-таки задал тихий, прямой вопрос: — Как думаешь, я смогу вернуться, когда выпущусь из университета?       Так, будто Марк мог знать, как всё сложится. Будто имел хоть малейшее представление о том, каково это.       — Если будет, куда возвращаться, — Женя вдруг договорил, не меняясь в лице. — Через шесть лет.       И это — странное уточнение, которое можно было понять.       — Если захочешь, то да, — Марк пожал плечами. Приложил усилия, чтобы собраться с мыслями, и заговорить уже вдумчиво: — Вопрос в том, нужно ли это тебе. Не проще забрать близких?       Женя молчал, не моргая. Марк продолжил:       — Там не будет работы. Не будет денег. И, ну, если совсем откровенно, здесь есть возможность помочь большему количеству людей, разве нет? — тонкий, тонкий лёд, по которому он шёл, боясь, что тот треснет. — Если уж возвращаться, то в Красноярск. Или в то село, которое рядом с вами. Не в Солнечный.       С той стороны — долгая пауза.       — И там жить не могу, и нигде больше жить не хочется, — Женя проговорил, отворачиваясь. Снова этот бледно-синий свет экрана, вычерчивающий его профиль по контуру. — Я никогда по-настоящему не хотел уезжать. Я просто хотел спокойно жить.       В комнате всё-таки было очень тихо. Даже так, с приоткрытым окном — слишком тихо.       — Не хочу бросать всё в деревне окончательно, но не знаю, как жить там, — Женя договорил. — И до сих пор не знаю, рад ли, что целых шесть лет буду здесь. Я не знаю, что делать дальше.       — У тебя есть целых шесть лет, — Марк, задавив желание протянуться, взять того за руку в жесте поддержки, пожал плечами. — За шесть лет ты успеешь понять и определиться.       — И буду ездить на каникулы, — тот продолжил, кивая. — Скорее бы лето.       — На Новый год не поедешь?       — Не знаю. Если встретят, то поеду. Это же надо будет снегоходы из Берегового гнать туда и обратно, просить, чтобы забрали. И деньги на самолёт нужны. Долго будет поездом.       Вчера из доставки привезли порезанный кубиками арбуз и туалетную бумагу, за которой было ужасно лень спускаться в продуктовый под домом. А Кирилл, опоздавший в офис на полчаса, до обеда жаловался на то, что реагентами прожёг замшевые туфли.       Жизнь такая странная.       — Мне теперь даже грустно, что я отказался сниматься, — Женя пробормотал, не глядя на Марка. — У вас красиво получилось. Наверное, я бы мог что-нибудь рассказать, как тебе рассказывал.       — А я предлагал, — Марк шутливо упрекнул. — Видишь, никакого зла не делали.       Самому ему тоже было чуть-чуть обидно — даже так вышло неплохо, но с Женей, идеально подходящим на роль главного героя, получилось бы ещё лучше.       Прямой, тяжёлый взгляд, острый профиль, твёрдые руки. И тоска во взгляде, которую в последние пару недель было сложно разглядеть — но иногда, совсем редко, она всё-таки прорезалась.       — Знаешь, что ещё вспомнил? — Женя подал голос, улыбаясь. — Вы вишню вы у Татьяны Николаевны на крыльце оставили. Она мне пожаловалась, как вы уехали. И Саша Самарин очень сильно грустил, что не дал тебе гравюру на память. Он собирался, но в последний момент забыл. Если я летом поеду, то тебе передам.       Нет, слишком много тонких, хрупких нитей тянули его туда. Он слишком, слишком много всего оставил там — и по чистой случайности, и по счастливому совпадению.       — Мы же вместе хотели ехать, — Марк отшутился, про себя страшно, страшно тоскуя — от того, что люди, с которыми получилось пробыть рядом каких-то несколько дней, думали о нём. — Заберу из рук.       Женя глянул на него удивлённо, чуть-чуть насмешливо — но промолчал, протягиваясь за пультом и отжимая паузу.       Оставшиеся полчаса — долгий, тихий разговор с Татьяной, речь Елены, стоящей на кухне с полотенцем в руках, Димкина откровенность — они досматривали молча. Только изредка Женя говорил о чём-то, словно дорисовывая — и сам затихал, не отвлекаясь.       На последних кадрах, там, где в рассветной тишине Марк говорил о людях, прошлом и будущем, рассыпающихся фундаментах и ставших лесом полях, Женя, смотрящий на него, не отрываясь, тяжело, шумно вздохнул.       Все упоминания о нём — даже фотографию, что стояла у Татьяны Николаевны, с лентой «Выпускник», даже короткие фрагменты разговоров с Димой и Сашей про Женю, — всё-таки вырезали на монтаже.       Объективная оценка, которую обычно получалось поставить, заканчивая смотреть, в этот раз повисла в воздухе. То ли половину фильма Марк безбожно отвлекался, и попросту забывал слушать собственную речь, то ли разучился оценивать проделанную работу.       На уме — тишина, запах пыли, и ещё немного — чувство обречённости, о котором он не говорил в закрывающем фрагменте, зато хорошо помнил наяву.       Интересно, у них получилось сказать? Получилось объяснить, не говоря прямо?       Читать комментарии — краем глаза он видел, что их набралось уже под сотню, — страшно не хотелось.       — Теперь я окончательно не понимаю, — Женя покачал головой, ставя титры на паузу. — Хочу ли обратно.        Марк, ещё думающий о том, сколько оговорок любезно подчистили монтажёры, запоздало кивнул.       — Понравилось? — он спросил, садясь удобнее. — Ну, сам фильм.       — Ты скажи, ты правда хотел бы съездить туда ещё раз? — Женя ответил вопросом на вопрос, коротко обернувшись. Потом — вернул глаза к экрану, где горели титры, и вчитался, хмыкая. — Кондратюк, значит.        — Ты прочитал мою фамилию? — Марк улыбнулся, откидываясь на спинку дивана. Бесцеремонно смотрел на Женю — домашнего, немного взволнованного, высвеченного этим сине-белым экраном. Кажущегося сейчас ещё красивее, чем тогда, когда выцветшие, беспорядочно отросшие волосы трепало тёплым ветром.       Думал, что счастлив даже так — будучи друзьями, имея возможность только украдкой любоваться, только изредка чувствовать на себе часть того тепла, что доставалось в прошлом.       Думал, что ему всё-таки очень повезло с работой. Потому что отовсюду, из всех мест, где они были, он забирал что-то важное — а из Солнечного, помимо тоски, налипшей на подошвы, забрал ещё и его.       Человека, выросшего в месте, в котором жизни практически не осталось. Человека, из-за которого очень, очень сильно хотелось жить.       — Ответь, — Женя настойчиво перебил мысли, оборачиваясь.        — Правда ли я хочу смотаться в Солнечный? — Марк повторил, сцепляя руки в замок. — Давай так. В одного я бы туда не сунулся. Как минимум, ну, было бы странно. Незачем. Без компании мне там делать нечего.       — Я в любом случае поеду, — тот зачем-то напомнил.       — Если с тобой, — Марк проговорил, закусывая губу. — Наверное, было бы прикольно.         — Если мы не перестанем дружить до лета, да? — Женя спросил, ухмыльнувшись — и как же до смешного очаровательно звучало это «дружить». — Ты говорил про июль.       Дорога нарисовалась перед глазами. Четырехчасовой перелёт, ещё четыре часа в машине по выбоинам и щебню. Гнус и комары, удушливая духота и пыльный жар от земли.       И ещё — бескрайнее, высоченное небо, иссиня-голубое по утрам, лазурное к вечеру, розовеющее, заливающееся всеми оттенками золота к закату. Молочная синева на рассвете, тонкий, стелющийся вуалью туман, окутывающий холмы и перелески в сумерках.        Простые, честные люди, принявшие их тогда с открытым сердцем. Их улыбки, их высокие голоса, их обжитые, пусть и поеденные временем дома. Их глаза, широко распахнутые, блестящие на солнце — пусть и закутанные поволокой тоски.       — Мы не перестанем дружить, — Марк ответил вместо того, чтобы высказать хоть часть тех беспокойных обрывков воспоминаний, охвативших его с раздумьями. — Или ты бы хотел?       — Перестать дружить? Брось, — тот отмахнулся, слабо, неуверенно улыбаясь. — У меня ближе тебя здесь никого нет. Я, конечно, надеюсь, что ещё найду друзей в универе, но ты-то мой лучший друг.       Вот как.       Никогда раньше Марк не испытывал до того полярные чувства за раз — потому что получить звание лучшего друга, конечно, очень ценно, но смеяться над шутками про френдзону было веселее, чем оказаться их действующим лицом.       — Я хотел сказать, что тебе благодарен, — Женя вдруг продолжил, откладывая в сторону пульт, только сейчас отставляя на стол полный, нетронутый бокал — и усаживаясь на какие-то миллиметры ближе. — За всё. За то, что позвал, и за то, что помогал.        — Тебе не за что меня благодарить, — Марк, уже слышавший что-то подобное, покачал головой. — Ничем я тебе не помог.        — Да я ведь у тебя в гостях сижу, — Женя беззлобно, но возмущённо развёл руками — будто разжёвывал очевидные вещи. — И мне было спокойно всё это время. Когда я только приехал, только заселился в общежитие, и мама уехала... Ну, там было ужасно. Но мне было спокойнее, потому что я знал, что могу позвонить тебе. Я был совсем один, но чувствовал, что я не один.        До чего очаровательно он старался сформулировать мысль. С таким старанием и волнением, с теплом и открытостью, что просматривались во взгляде. Сейчас они стали привычными. Когда-то он мог об этом только мечтать.       Как же, чёрт возьми, повезло.       — Я рад, — Марк отозвался, пожимая плечами. — Рад, что смог тебе помочь, пусть и не прикладывал для этого особых усилий.        — И спасибо, что не перестал со мной общаться, хотя я вёл себя с тобой ужасно. Я говорил об этом, — Женя затараторил, запинаясь — и, дождавшись понятливого кивка, продолжил: — Я об этом уже говорил, но скажу ещё раз.       — Господи, — шире откидываясь на спинку дивана, Марк равнодушно прикрыл глаза. — Во-первых, мы оба были хороши. Во-вторых, нашёл, что вспомнить. Это было так давно, что я уже тысячу раз про всё забыл. Не бери в голову.        — Правда? — тот тише переспросил.       — Правда, — Марк твёрже кивнул. — Не переживай об этом. Всё уже в прошлом.       Женя, внимательно ловящий каждое слово, медленно кивнул.         Ничего не отвечая, он шумно, тяжело вздохнул — так же, как тогда, в фельдшерской — и резковато отвернулся, пересаживаясь.       Отвернулся так, как отворачивался, когда не хотел смотреть в глаза — и это однозначно плохо.         Марк, которому до сих пор не удалось разгадать природу чужих реакций, научиться предугадывать, о чем Женя думает, перевёл на него вопросительный взгляд, ожидая объяснений.       Но Женя продолжал молчать, закусив губу, глядя в экран, на котором на паузе стояли титры. Потом — коротко, украдкой глянул на Марка, то ли с полной растерянностью, то ли с невнятной сердитостью — и снова отвернулся.       Марк, развалившийся рядом, следящий за ним безотрывно, окончательно перестал понимать, в какой момент мог сказать что-то не то, и почему Женя, предпочитающий сводить всё к простому, понятному и «нормальному», снова насупился, с силой, до побелевших костяшек сжав руки на коленях.        — Что-то не так? — он подал голос, внимательно следя за тем, как приподнялись в напряжении чужие плечи.        Он был готов ждать, пока тот отмолчится, глядя перед собой, был готов объясняться во всём, в чём только можно было объясниться, и хотя Женя так никогда не поступал — зато поступали практически все бывшие, — был готов ловить его за руку, если тот решит сбежать от неудобного разговора, не отвечая ни на какие вопросы и попутно на пару недель исчезая со всех радаров.        Меньше всего хотелось, чтобы непредсказуемый, незнакомый Женя, по-настоящему ставший другом, выпорхнул из рук, стоило лишь обронить одно неаккуратное слово.        Женя только коротко поморщился, но даже не обернулся на вопрос.        — Всё нормально, — он покачал головой, не отрываясь от экрана.        И это звучало как самая неубедительная ложь из всех, что Марку доводилось слышать.         — Уверен? — он, конечно, мог сказать прямо — о том, что видит, как всё ненормально, — но теперь, имея в запасе силы, готовность быть мягким и терпеливым, и тайную, слегка наивную надежду на то, что барьер дружбы однажды получится переступить, решил не давить, давая тому время.        Поэтому держал на месте руки, так и норовящие скользнуть к чужому бедру и робко погладить в жесте поддержки. Держал в руках мысли, кричащие о том, что Женя, однажды целовавший его так, как не целовал до этого никто, мог по-прежнему что-то испытывать.       — Всё в прошлом? — Женя тихо спросил.        Марк, не понявший вопроса, свёл брови.        — Нет, — тот снова заговорил — громче, явно бодрясь: — Неважно. Глупо всё это.       — Знаешь, — Марк отозвался, устало запрокидывая голову на спинку. — Я иногда тебя вообще не понимаю.        Женя, сидевший всё это время неподвижно, только неуёмно крутя головой, сдавленно хмыкнул. Потёр ладони, растёр их об колени, и шумно вздохнул.       — Я тоже не всегда себя понимаю. Это моя проблема.        — По-моему, это не проблема, а особенность, — Марк лениво улыбнулся. — Ты кажешься мне самым странным, самым непохожим на других человеком в мире.        Женя поджал губы.        — Я понимаю, — он ответил таким тоном, будто сознавался в тяжком преступлении. — Прости.        — Ну за что, Женя? — не выдерживая, Марк поднялся, упираясь ладонями в диван перед собой, и осторожно, сохраняя дистанцию, подсел ближе. — За что ты извиняешься?        Тот молчал, ни на секунду не отрываясь от потемневшего в режиме ожидания экрана.       — Всё, что ты говорил, в прошлом? — и снова задал тот же вопрос. — Я имею в виду…       Так и не найдя слов, он замялся — и снова тяжело покачал головой.        — Не всё, — Марк, едва начав догадываться, заполнил тишину. Не знал, зря ли это сделал — и не знал, что должен был сказать, чтобы тот хоть немного расслабил плечи. — Вернее, в прошлом-то осталось всё. Но мало что с того момента изменилось.        Он сам не понял, что сказал. Не понял, звучало откровение прямо и в лоб, или наоборот, как подобает нежелательному признанию, могло бы показаться Жене бессмысленным набором слов.       Но тот обернулся, внимательно глядя в глаза. Опять завис, замолкая.       — Марк, — но всё-таки начал, словно что-то придумав. — Можно просьбу? О помощи. Как договаривались. У меня же нет лимитов?        — Лимитов? — он приподнял брови, пропустив неуверенную улыбку. — Ну, если ты попросишь переписать на тебя квартиру, я, наверное, откажусь.        — Мне не нужна квартира с цветными стенами, — Женя, в котором наконец-то прорезалась привычная язвительность, помотал головой. Сразу видно, что человек здесь недавно — ещё не знает, что наличия стен уже достаточно для того, чтобы квартира была ценнейшим приобретением. — В общем, я хотел попросить. Ты ведь никому не рассказывал про то, что мы...       Он прервался на середине фразы — и перевёл выжидающий, чуть-чуть обречённый взгляд.       — Я ничего никому не рассказывал, — Марк покачал головой. — Вообще.       — Хорошо, — Женя легко кивнул. — Это хорошо.       Почему-то снова захотелось улыбаться.       — А в чём заключается просьба? — Марк продолжил, склоняя голову.       Женя, кажется, дёрнулся, расслышав вопрос.       — Тебе никогда не хотелось повторить? — он проговорил, едва не сойдя на шёпот. — Ну, не саму поездку... Только, ну, что-то из того, что там было.       Вот, значит, как.       Тонкий, звенящий нерв, до этого момента не дающий расслабить спину, наконец отпустил. И сменился подступающим, трепетным волнением, проживать которое — несмотря на то, что усидеть на месте стало сложнее, — было очень, очень приятно. Гораздо приятнее, чем в тот момент, когда неопределённость ещё витала в воздухе.       Никакой неопределённости больше не было.       — Я бы с радостью ещё раз сходил к реке, — Марк улыбнулся. Он знал, что начал издеваться — и почему-то посчитал, что имеет на это полное право.       Потому что теперь, разглядев в жестах, в сжатых Жениных руках, услышав между строк то, что искал, наконец-то смог выдохнуть про себя. Ему не казалось.       — Помнишь, что мы на реке делали? — Женя проговорил, коротко бросив ответный взгляд — от чужих издёвок он совсем не потерялся.       — Такое не забудешь.       — Это бы ты тоже повторил?       Теперь страшно, невыносимо захотелось смеяться.       — А ты? — Марк отозвался — зная, что тревога в чужих глазах перестала быть такой болезненной. Видя, как та сменилась на обычное, знакомое смущение — которое они легко могли бы поделить на двоих.       — Я не знаю. От тебя зависит, — Женя ответил, не дрогнув.       — От меня? — снова полезла непрошенная улыбка. — Почему?       Тот очаровательно поджал губы — ему наконец-то оказалось нечем крыть чужие увиливания.       — Если ты захочешь, то я тоже захочу, — он тихо сказал. — А если нет, то и я не захочу.       — Какая отвратительная ситуация, — Марк засмеялся, поднимая глаза в потолок — и не стал оставлять паузу, догадываясь, что сейчас Женя мог и вправду напрячься: — А я не захочу, если ты не захочешь. Это, получается, надо, чтобы кто-то рискнул и захотел первым.       Он не сразу обернулся на Женю — а тот сидел, так и упираясь взглядом в потемневший телевизор, с таким непроницаемым, серьёзным лицом, словно решал математическую задачу.       — Я хочу, — как решившись, Женя проговорил. Снова — будто признаваясь в преступлении. — Если честно.       — Я тоже, — Марк пожал плечами, слабо улыбнувшись. — Ну вот. Никому даже не придётся рисковать.       И тишина, повисшая после этих слов, показалась отлично вписанной по сюжету немой сценой.       Марк подумал — по нему было видно, с какой бешеной скоростью колотилось сердце?       — Ты не представляешь, как сильно я на тебя злился, — Женя заговорил, обернувшись — и пересел, разворачиваясь лицом к лицу.       Все стройные мысли, шутливые фразы, улыбки, всё норовящие вырываться в разговор, разлетелись, как по щелчку. Разом, резко — вместе с тем, как тот всмотрелся в глаза.       — Когда ты уехал, и в тот день, когда мы поругались. Мне никогда не было плохо от злобы, — Женя продолжил, не меняясь в лице. — А тогда было.       В этом не было бури эмоций, не было колкой, раз увиденной обиды. Только во взгляде — как то мутное, битое стекло. Как расколоченные окна в разграбленных, пустующих домах.       — Сначала я просто очень сильно злился. На то, что ты бросил меня, наговорил... Что всё это вообще было, — он смотрел прямо, ни на секунду не отвлекаясь. Казалось, что та злоба, о которой он говорил, снова мелькнула где-то там, в радужках — и сразу же потухла. — Но я злился и скучал. Невыносимо скучал.       Он затих — и как-то невразумительно пожал плечами.       Не находя слов, Марк закрыл лицо руками, с силой потирая глаза. Тут же убрал их, ненадолго отводя взгляд в темноту комнаты — и возвращаясь им к Жене, что по-прежнему смотрел в ответ.       — Я вообще не понимал, что делать дальше, — Женя дал эту паузу — и продолжил говорить, не дрогнув. — Мне казалось, что я сделал всё правильно, а потом казалось, что я сам себе разрушил жизнь. Потому что впервые ко мне кто-то так относился. А я своими руками всё разрушил.       — Или я чуть не разрушил тебе жизнь, — Марк поправил, опуская голову. — Называй вещи своими именами.       Тихо. В комнате было слишком, слишком тихо.       — Это глупо, но я тебе письма писал, — Женя не стал отвечать, и продолжил о своём, таким же спокойным голосом. — Чуть ли не каждый день. Всё думал, что отправлю, но адреса-то у меня не было. Надо было бы в СМС-ку переписывать, а там символов не хватало даже на предложение.       Марк, только что сжимающий руки от гнетущего чувства вины, округлил глаза — медленно, заторможенно обдумывая, что услышал.       Ему не хватало символов в СМС-ке.       Господи, как он может быть таким?       — Они у меня все дома лежат, в столе. Но я не хочу перечитывать. Мне кажется, там такой бред. Я писал их, как в горячке, — Женин голос стал тише; он так ровно, так легко говорил о вещах, которые было тяжело слушать. — Целые листы исписывал. Вдоль и поперёк. Сидел и писал всё подряд. Всё, что о тебе думал.       Марк молчал. Не мог найти ни единого слова.       — Я тоже безумно хотел тебе написать, — он всё-таки подал голос. Не понимая, может ли извиняться, может ли говорить о том, что знает это чувство.       Слишком тихо.       — Да я был уверен, что всё пройдёт, и мне будет наплевать, — Женя отмахнулся. — Я решил, что это просто эксперимент. Ну, возможность попробовать что-то новое. Думал, что к тому моменту, когда буду переезжать, мне уже будет всё равно. Потом думал, что мне будет всё равно, когда я перееду. Новую жизнь начну. Уверен был.       Марк смотрел на него, судорожно собирая себя по кускам. Судорожно пытаясь сообразить, как эту мешанину из сожалений, радости и грусти, выстроить в буквы.       — Не знал, писать тебе или не писать, когда приехал сюда, — тот продолжал. — Думал, что, может, мы сможем подружиться ещё раз. Но я боялся.       Словно устав говорить, он вздохнул, так же, как Марк, заваливаясь на спинку дивана. Развернулся на бок, так и глядя в глаза — и продолжил тише:       — Только когда понял, что здесь всё нормально, решил, что надо всё-таки встретиться. Но я не представлял, как ты отреагируешь. Не знал, может, зря это делаю. Думал, что правда с тобой дружить смогу, — он усмехнулся. — А всё так же, как было. И ты такой же, как тогда.       — Ненормальный? — Марк сказал это до того, как подумал, не успел схватить себя за язык — и был готов виновато поджимать губы, сглаживая неудачную шутку.       Но Женя улыбнулся раньше.       — Ага. И я такой же, — он кое-как пожал плечами. — Ничего не изменилось.              Господи, как сильно сейчас хотелось просто протянуть руку. Между ними какой-то несчастный метр, между ними — непроходимый страх совершить ошибку, спугнуть друг друга, поторопиться в момент, когда торопиться нельзя.       А здесь тихо и темно — и Женины ладони, сухие и тёплые, совсем близко. Лежат у него на коленях, сжатые от волнения. Это волнение хотелось унять, забрать на себя, дать понять, насколько всё хорошо — насколько многое Марк готов был сделать ради него, насколько сильно дорожил им, ломким, каким бы сильным тот ни был на самом деле.       Как же сильно он привязался к нему. Как много всего испытывал, просто сидя рядом. Просто видя эту пелену в глазах — и привычную, родную насмешку.       — Теперь всё будет по-другому? — Женя спросил, не улыбаясь. Всё сжимая и разжимая руки, наверняка не представляя, как сильно этим дразнит. — Ну, мы не будем друзьями?       — С чего вдруг? — Марк, едва сдерживающийся, поджал губы. — Будем. Куда мы денемся?       — То есть, — Женя нахмурился, приподнимаясь — и глянул на Марка с таким непониманием, словно тот и вправду сказал что-то, строго противоречащее всем законам логики. — Ты не хочешь?       Господи, как же сильно ломило руки от желания дотронуться. Смахнуть с его лица эту поволоку сомнений, не дать ни секунды на то, чтобы о чём-то переживать. Окружить его всей заботой, всем теплом, всей любовью, что в Марке была.       — Одно ведь не мешает другому, Жень, — он начал, слабо улыбаясь. — Мы ведь можем быть друзьями и кем-то ещё.       Выслушав, тот крепко, сложно задумался — и медленно кивнул.       — Я очень боюсь всё испортить, — он проговорил, прикрывая глаза. — Боюсь, что мы перестанем быть друзьями. У меня такого не было. Я не знаю, как это. Я просто знаю, что не хочу, чтобы что-то менялось. Я хочу, чтобы мы общались, как раньше. Просто ещё больше.       Это невыносимо.       Не выдерживая, Марк рывком протянулся вперёд — и в последний момент замер, останавливая себя. Понимая, что не имеет право на резкость — такое, какое имел раньше.       Замер, так и сидя перед Женей, растерянно обернувшимся, вплотную.       Он хотел что-то спросить, но растерял все буквы в словах. Смотрел тому в глаза — напряжённые, в поволоке.       И раскрыл руки, ничего не говоря. Просто предлагая — или умоляя, или выпрашивая это разрешение — без которого уже не мог протянуть.       Он понимал, что вот-вот сломается от того, как близко. От того, как долго тянулись доли секунд, пока Женя молчал, тяжело, беззвучно дыша. Женя думал, видя раскрытые руки.       Доли секунд думал. И, не отвечая, потянулся в ответ.       А у Марка, бросившегося навстречу сразу же, едва чужие жесты заменили слова, закоротило в груди до того, что он снова, снова, снова забыл дышать.       Он прижался к нему так крепко, как мог, изо всех сил, сдавливая руки за чужой спиной — и со всей дури вжимаясь лбом в подвернувшееся плечо, тёплое, твёрдое. Держась за него, боясь хоть на секунду ослабить хватку.       Господи, как много всего он к нему испытывал.       Женя обнимал в ответ, Женя не отпускал — продолжал держать, окружая длинными, тёплыми руками, бережно поглаживая по спине. Чувствуя его тяжёлое, неровное дыхание, чувствуя, как билось чужое сердце в груди — это невыносимое желание быть рядом хоть немного, хоть на какую-то долю унималось.       Господи, он никогда бы его не отпускал. Он ведь больше никогда его не отпустит.       Это, кажется, длилось целую вечность. Эти тесные, неудобные объятия, эти вдохи, греющие чужое плечо, напряжение до боли в мышцах — от того, с каким усилием он жался в ответ. Только устав, только дав самому себе понять, что их не растащат друг от друга, если дать слабину, Марк позволил себе расслабить руки.       Позволил себе, обессиленному от того, насколько многое вложил в неконтролируемый, несдержанный порыв, стечь в бок, приваливаясь к его плечу. Только сейчас, не убирая руки, так и обхватывающие Женю поперёк, позволил себе выдохнуть.       Это было так долго. И им наконец-то больше некуда торопиться.       Женя не сдвигался — только перелёг удобнее, и тоже не переставал слабо обнимать в ответ. И этого было достаточно для того, чтобы чувство счастья, которое Марк успел заново забыть, разошлось теплом по рукам.       — Я, наверное, до конца не понимаю, как это должно выглядеть, — Женя тихо, еле слышно заговорил. Он наконец-то был так близко. — Как люди живут вместе.       — Ты уже жить вместе хочешь? — Марк, едва не начавший отключаться от того, как разморила чужая нежность, слабо улыбнулся. Наискось выглянул на Женю — тот смотрел перед собой, не моргая. По-прежнему держа руки, наверняка неудобно выгнутые, на его талии.       — Нет. Вернее, ну, может, когда-нибудь... — тот начал, запнувшись, и встряхнул головой: — Я имел в виду другое. Просто жить, когда вы не только друзья.       — Давай так. Мы можем жить так, как живётся, и решать проблемы по мере их поступления, — собственный сдавленный голос тоже просел. На то, чтобы собирать мысли в речь, перестало хватать сил. — Как тебе такой вариант?       — Думаешь, будут проблемы? — Женя проговорил, сильнее сжимая руки.       — Без проблем никогда и ничего не бывает, — Марк кое-как пожал плечами. — Это нормально.       — Но мы оставим это в секрете, да? — тот вдруг наклонился, с явным усилием заглядывая в глаза — чуть-чуть перевёрнутый, со спавшей на лоб чёлкой, и таким робким вопросом, что коротить никак не переставало. — От всех. Ну, по крайней мере, пока.       — Я не представляю, кому я мог бы об этом рассказать, — Марк усмехнулся, даже не задумавшись. — О моих отношениях в лучшем случае узнавали самые близкие друзья. И те частенько узнавали постфактум.       — Отношениях, — тот зачем-то повторил — и всё-таки улыбался. — Это, получается, прямо серьёзно?       — Если хочешь, то будет несерьёзно, — он притёрся виском к чужому плечу, и подвинулся, ложась удобнее. Неудобно и немного жарко, но вставать в ближайшие пару часов, пока Женя не скинет его с себя, в планы не входило. — Если хочешь, то будет серьёзно. Я согласен на всё.       — Главное, чтобы было? — тихий, тихий вопрос.       — Чтобы было.       Женя кивнул, теснее приваливаясь в ответ. Тяжелый, огромный на этом маленьком, стоящим здесь испокон веков диване. Пахнущий теплом и самим собой — и Марк по-прежнему был уверен, что так пахнет солнце.       Не выдержав, он приподнялся, находя своей рукой его руку, лежащую на коленях — и подтянул к лицу, коротко припадая губами к его покрасневшим, острым костяшкам. То ли выпуская остатки этого трепещущего, накопившегося внутри чувства, то ли вот так, одним коротким жестом, запечатывая уговор.       Хотелось быть нежным. Хотелось делать всё, чтобы это огромное, большое, то, что сильнее любого медведя, и выше подъёмного крана, вышло наружу.       — Я был таким глупым, — Женя проговорил, слышимо, мягко улыбаясь. — Тогда, когда мы впервые встретились.       — С чего вдруг? — он отозвался, не поднимаясь. — Каким местом ты был глупым?       — Поверить не могу, что ходил перед тобой в сарафане.       Марк, успевший об этом забыть, сорвался на смех — и тут же, пытаясь затихнуть, упёрся лбом тому в плечо.       — Я же говорю, — Женя возмущенно отозвался — но тоже смеялся, судя по мелкой дрожи, от которой они затряслись уже вдвоём. — Какой позор.       — Не знаю, веришь ты мне или нет, но это было самое... волнующее, что я видел в своей жизни, — Марк проговорил, с трудом собирая себя, и приподнялся, чтобы найти в темноте комнаты его взгляд. — Ты бы знал, сколько раз я это вспоминал. В хорошем смысле. Ну, как в хорошем... В разных смыслах. Но не... Не в плохих.       — Правда? — тот проговорил, явно не догадавшись, на что Марк намекал. И это, наверное, это к лучшему.       — Допустим, открыл для себя новые фетиши, — он признался, стыдливо морщась. — Это было очень... интересно.       — В каком смысле фетиши? — Женя невозмутимо, совершенно ровно переспросил.       Марк, чувствующий, что его вот-вот разорвёт на куски этой клокочущей в груди нежностью, шире улыбнулся. Какой же дивный новый мир перед ними откроется — и какой дивный новый мир чужой жизни он уже открыл.       — Как-нибудь в другой раз это обсудим, ладно? — он проговорил, стараясь не дать голосу превратиться в блеяние. — Очень... обширная тема.       — Нет, примерно-то я знаю, — Женя серьёзно отозвался. — Только не понимаю, какое это отношение имеет ко мне.       Невыносимый — каким был, таким и остался.       — Знаешь, я бы так всю жизнь просидел, — словно забыв о заданном вопросе, он вдруг продолжил, заметно, ощутимо расслабляясь — медленно стекая по спинке дивана, по-прежнему тесно привалившись друг к другу. — Никуда бы не уходил.       — Даже на пары бы не ходил?       — Обижаешь. Пары нельзя пропускать, — Женя вяло покачал головой. — Хотя теперь я понимаю, почему может хотеться прогуливать.       — Ты не будешь прогуливать пары из-за меня. Оно того не стоит.       Женя пихнул под бок — и тихо засмеялся. И страшно, страшно захотелось смеяться вместе с ним. Захотелось смеяться вместе с ним всю жизнь.       — Когда мы ещё в Солнечном были, — он снова заговорил — тихо, еле слышно, — Когда ты ушёл ночью перед отъездом, я же за тобой пошёл. Но я понимал, что что бы я ни сказал, ты всё равно уедешь. Шёл за тобой, как маньяк, и боялся, что ты меня заметишь. И не мог придумать, что такого сказать, чтобы... Знаешь, как в кино. Когда говоришь одну фразу, и тебя сразу понимают, и всё меняется, и начинается по-другому.       Марк сам не заметил, в какой момент замер, задерживая дыхание. Холодная ночь, грунтовка — и тихий отзвук шагов за спиной.       Собственная рука, выпутанная из косых, разваленных объятий, не отпускала чужую.       И это, наверное, хорошо.       — Я каждый день думал о том, как ты живёшь, — Женя продолжил. — И представлял, как бы мы встретились. И вот, Москва, зима. И мы бы встретились на Красной площади, снегопад, красиво вокруг. Представлял, как ты бы мне обрадовался. И как сказал бы, что ты меня ещё любишь.       Он крепче сжал его руку.       Господи, знал бы, как сильно.