Потерянные в Лимбо

***

      По Стране Чудес Алиса следовала за Кроликом, Арсений же следует за котом. И пусть у фамильяра Антона нет костюмчика и часов, пусть он не разговаривает, не причитает, что опаздывает, а всё равно что-то в нём кричит о том, что он очень торопится. Едва добегает до подъездной двери на первом этаже, начинает громко мяукать, поторапливая.              Это заставляет тихо посмеиваться себе под нос. Кот-торопышка, забавно.              — Думаешь, опаздываем? — ласково спрашивает Арсений, открывая перед котом подъездную дверь.              Конечно, отвечать кот не считает нужным, вылетает из подъезда пулей, а Арсений остаётся стоять как вкопанный, вжимаясь пальцами в круглую ручку подъездной двери.              Окружение изменилось. Вместо травяных зарослей и леса, что был неподалёку, теперь дом окружает город. Пустой, словно бы заброшенный. Тихий и безлюдный. Мёртвый.              Дав себе успокоиться, Арсений выходит из дома, придерживает дверь перед выходящим следом за ним Антоном. Конечно, Шаст не молчит, комментирует смену обстановки, разглядывает с уже знакомым любопытством новое окружение. На паутину, растянувшуюся над всем небом, косится изредка, опасливо, боязливо.              Кот снова мяукает, поторапливая, требует следовать за ним. Арсений лишь просит дать минуту, чтобы осмотреться. Судя по тому, какой недовольной становится усатая мордашка, не очень уж коту нравится это желание осмотреться.              — Твой кот вечно куда-то спешит, — с улыбкой говорит Арсений, осматриваясь по сторонам.              — Такой характер, — пожимает плечами Антон.              Чтобы не нервировать Антонового фамильяра-тревожника, Арсений решает не тратить пока время на разговоры, а посвятить каждую свободную минуту изучению окружения.              Все дома на улице одинаковые: серые восьмиэтажки. Между ними разве что заросшие плющом и ржавчиной детские площадки и маленький магазинчик. Наверное, стоит заглянуть…              — А-а-арсений! — взвизгивает неожиданно Антон, резко хватая за плечи, разворачивая в другую сторону и прячась за спиной. — Убери их!              Хлопая удивлённо ресницами, Арсений расплывается медленно в улыбке, смотря на картину, которая вызвала такой эмоциональный всплеск у Антона. Всего-то муравьи строят дорогу. Да, муравьи размером с человека, но это разве так важно?              — Это обычные работяги, Антон, — посмеивается тихо. — Не мешай им работать, они тебя не тронут.              — Ы-ы-ы, терпеть не могу насекомых!              — Они хорошие, — тянет немного с издёвкой Арсений. — Давай подойдём погладим, почешем им усики.              — Ни за что! — сильнее вжимаясь пальцами в Арсовы плечи, категорично отказывается Антон. — Пошли дальше, пошли, там Поз ждёт, пошли.              — Я хочу зайти в тот магазин, — кивает в сторону Арсений. — Пошли. Меня почему-то туда тянет.              Пусть и хныча что-то себе под нос, пусть и продолжая цепляться за Арсения, но Антон идёт следом к магазинчику, не споря. Только на громадных муравьёв, строящих дорогу, всё озирается.              В магазине всё оказывается на удивление совсем не заброшенным. Ряды с продуктами стоят ровно у стен, свет ламп горит, не моргая и даже не жужжа. Зато жужжит большая пчела за кассой.              — Я передумал, мне не нравится твоё Лимбо, — пятясь назад, вжимаясь спиной в дверь, тараторит Антон. — Боже, что у неё с лицом?              — Обычная пчелиная мордочка, — отмахивается Арсений, проходя к кассе.              — Как обычно? — спрашивает неожиданно очень тонким, девичьим молодым голосом пчела.              — Э… Да, как обычно, — кивает Арсений, заранее сгорая от любопытства, что же он там брал «как обычно».              Пчелиные лапки выкладывают на столик рядом с кассой коробок спичек, пачку сигарет, несколько шоколадных батончиков, пакетик печенья «Курабье» (вкус детства), упаковку жвачек и два чупа-чупса.              — Тебе сколько лет? — шепчет на ухо Антон, смотря на выложенные продукты. — Сигареты среди этого смотрятся очень странно.              — Они были не для меня, — грустно улыбается Арсений.              — А-а-а, то есть, сигареты для твоего человека, а сладости для тебя. Так сколько тебе лет?              — Сейчас покажу, — усмехается весело Арсений, забираясь ладонью в карман джинсов.              Он вытягивает оттуда стопочку сжавшихся зелёных листочков, отсчитывает четыре подорожника и расплачивается ими с кассиршей-пчелой.              — Без комментариев, — поднимая ладони, сдаваясь, выдыхает Антон.              Печенье они съедают на пару с Антоном, ещё не успев отойти от магазина, батончики Арсений отдаёт, и те очень быстро прячутся по карманам вернувшейся Шасту зелёной накидки. Чупа-чупсы оказываются там же, а вот сигареты, жвачку и спички Арсений оставляет себе, пряча в задний карман джинсов.              — Я бы покурил, — тянет Антон, якобы ни на что не намекая.              — Обойдёшься.              — Жадина, — морща нос, заключает Антон.              Едва Арсений хочет ответить колкостью, давя в себе смех, сзади доносится какой-то нехороший звук. Хрип с тяжёлым болезненным кашлем. И протяжное сипение, похожее на скрип колёс резко затормозившего поезда.              — Что это было? — едва слышным шёпотом спрашивает Арсений, стараясь найти источник звука, бегая глазами по улице.              Его глаза обыскивают на уровне человеческого роста, всматриваются в кусты, в заросли травы и ржавую горку на детской площадке. Арсений ждёт, что вот-вот на него кто-то выпрыгнет, но ничто на него не нападает. А звук повторяется. Снова и снова, вселяя холодный ужас.              — Выше, — шепчет на ухо Антон, поднимая ладонью подбородок Арсения, заставляя посмотреть вверх.              Источником звука оказывается серый рекламный билборд на другой от магазина стороне дороги. Из вертикальной поверхности выбирается нечто со смутными чертами человека. Капает с билборда чёрная слизь, отливающая в свете солнца бордовым. Существо, будто созданное из ошмётков мяса и чёрной слизи, выбирается медленно из билборда, шмякается с отвратительным звуком об асфальт.              От этих звуков, от увиденного и того, как медленно ползёт в их сторону чёрно-кровавая масса, у Арсения к горлу подступает ком тошноты.              — Не думаю, что стоит ждать, пока эта херня до нас доползёт, Арс, — оттягивая Арсения за плечо, взволнованно шепчет Антон.              — Нельзя убегать…              — Но и подставляться под удар глупо! — шикает Антон на ухо.              «Здесь за что угодно к стене приставят, Арс! Так нахера ты сам себя к этой стене приставляешь, скучно живётся?!» — раскатами грома орёт в голове родной голос.              — Может, оно не нападёт, а откроет ещё что-то, — делая резкий шаг на дорогу, навстречу ползущей к ним массе, говорит Арсений.              — Твою мать, мы сдохнем здесь второй раз…              — Перестань бояться, — отрезает Арсений.              — Легко сказать…              Сократив большую часть расстояния до непонятной субстанции, выкашливающей куски обожжённой плоти, Арсений останавливается на безопасном расстоянии в несколько шагов.              И всё-таки как отвратительно это выглядит… Уже вяжет корень языка от подступающей рвоты.              — Что ты такое? — с трудом сглатывая, прямо спрашивает Арсений.              — Кусочек, — хрипит, чвякая кровью в пасти, чёрная масса.              От протягивающейся к нему изуродованной конечности Арсений отшатывается испуганно. Смотрит широко распахнутыми глазами на вопрошающее накормить собой чудовище. От его гнилой вони Арсений задыхается.              — Отдай, — требует чудовище, снова протягивая к Арсению уродливые конечности. — Кусочек, ещё пара кусочков и мы победим.              — Нет, — пятясь с вцепившимся в руку Антоном, сипит Арсений.              — Вот, — вырывая из своего живота что-то, хрипит монстр. Протягивает к Арсению деньги, залитые грязью и кровью. — Хочешь?              — Нет…              — Хочешь?! — гремит злой голос, сотрясая всю улицу, выбивая стёкла из рам соседних домов.              Сердце так быстро и сильно стучит о рёбра изнутри, что вот-вот разобьётся бросившейся на скалы птицей. Голова кружится, ноги от страха подгибаются, подводят. Арсений валится назад на локти, сдирая кожу, дёргается испуганно, когда тёмное щупальце обворачивается вокруг щиколотки.              Прямо перед лицом Арсения раскрывается широко зловонная пасть, из которой смотрят сотни мёртвых глаз, застывших навсегда, покрывшихся задымленным стеклом.              Сквозь черные челюсти насквозь проходит острый на конце деревянный посох в руках Антона. Пасть, голова чудовища пронизана насквозь, новый рёв чудовища оглушает. Антон жмёт с озлобленным рыком сильнее на посох, и едва острое дерево касается асфальта, узор на коряге начинает светиться, рассеивает сгустившуюся на улице тьму, сжигает гнилую массу до пепла. Камни, украшающие посох, ослепляют на миг своим разноцветным сиянием.              Обессиленный вздох Антона, падающего рядом с кучей пепла на колени. И тишина.              — Спасибо, — выдавливает из себя осиплым шёпотом Арсений.              — Говорил же, что не надо лезть на рожон, — косо усмехается Шаст, держась двумя руками за свой посох. Дышит тяжело. — Какая отвратительная дрянь…              В ответ на это Арсений может только обессиленно кивнуть.              Обеспокоенный, взволнованный произошедшим, Антонов кот подбегает к ним, становится на задние лапы, передние ставя на плечо оставшегося на коленях Антона. Кот вынюхивает что-то в его груди, зализывает царапину на щеке.              — Ну всё-всё, я в порядке, — неловко улыбается Шаст, встрёпывая треугольные уши.              — Он успел тебя ранить?..              — Нет, в меня отлетел кусок стекла от выбитых окон, — качая головой и вставая медленно на ноги, держась за посох, кряхтит Антон. — Но я в порядке, просто поцарапало. А вот ты…              — Немного содрал локти, но испугался… До смерти.              — Очень смешно, — нервно прыскает со смеху Антон, протягивая руку.              Сжимая Шастову ладонь, Арсений кое-как поднимается. Колени до сих пор адски дрожат.              — Пошли отсюда, — кривясь неприязненно при взгляде на кучу пепла, говорит Антон.              Арсений делает всего два шага на своих ватных ногах, как сгибается пополам. Вот и пошло через верх съеденное только что «Курабье».              — Не держи в себе, — похлопывает по спине Антон.              — Не смешно, — хрипит, закашливаясь, Арсений. — Вот и вышел из меня весь «вкус детства». Я вообще-то заплатил за него.              — Подорожником.              — Не придирайся.              — Арс, — встревоженно окликает Антон. — Призывай сюда оленей или кого хочешь, но нам нужно отсюда срочно сматываться.              Арсений, едва разгибается, смотрит в сторону, куда указывает посохом Антон и тут же ужасается. Из рекламных афиш возле остановки, из других билбордов, из стендов начинают вылезать такие же монстры.              Улица наполняется зловонием, мерзкими звуками и голосами, требующими отдать им что-то.       «Ещё один кусочек».       «Дай мне ребёнка».       «Тебе не нужны голосовые связки».       «Не разочаровывай Бога».              — Пора уносить ноги, — встряхивая Арсения за плечо, шепчет Антон.              Сейчас не так-то просто сконцентрироваться на фантазии, одно лишь присутствие этих тварей неподалёку парализует Арсения. Да и Антона, судя по всему, тоже. Но с таким количеством монстров за раз им точно не справиться.              Подхватывая одной рукой к себе кота, второй — Шаста под локоть, Арсений убегает в противоположную от чудовищ сторону. И только в тот момент, когда вокруг остаётся лишь тишина, останавливается.              Отдышавшись после бега, концентрируется, крепко закрыв глаза, на своей задумке. Ему хочется снова удивить Антона, хочется перевести все его эмоции в свет, вытянуть из увиденного мрака. Арсению необходимо показать, что светлого в нём в разы больше.              Только вот голову от страха и чувства бессилия заволокло туманом. Ничего не получается сообразить.              — Не надо, — с мягкой улыбкой вырывает из попыток что-то придумать Антон. — Дай себе тоже придти в себя. Дойдём пешком. Поз, нам же не в ту сторону, где эти твари?              Кот мяукает протяжно, тут же порываясь куда-то вперёд. Они бежали с другой стороны, значит, к тем чудовищам не вернутся, всё в порядке.              Лишь спустя, как кажется, полчаса пути в тишине Арсений приходит в себя и поднимает взгляд от земли. На горизонте в той стороне, куда их ведёт фамильяр, виднеется деревня. Маленькая, со старыми домиками, лишь один из которых будто бы возвышается на маленькой горочке над остальными. Этот домик выкрашен в голубой цвет, но не сливается с небом, а будто бы светится, переливаясь на солнце.              — Это дом бабушки, — выдыхает резко Арсений, срываясь с кое-какого шага на бег вслед за котом.              — Он не собирается никуда пропадать, зачем бежать! — пыхтит сзади недовольно Антон.              Арсений не слушает, продолжает бежать, даже ускоряется, расставляя руки в разные стороны, чтобы высокая трава щекотала кончики пальцев. Прямо как в детстве.              Шальная мысль с привкусом безумного озорства ударяет в голову сладко, и Арсений решает тут же её проверить, воплотить.              — В детстве я мечтал кое о чём, когда бегал по полю рядом с бабушкиным домом, — делая на бегу круг вокруг Антона, смеётся звонко Арсений. — Только не пугайся, ладно?              — Не пугаться чего? — вцепливаясь в ладони взявшегося за руки Арсения, выпаливает Антон.              А Арсений, крепче сжимая ладонь, не останавливая бег, отталкивается со всей силы от земли и прыгает вверх. Получается!              Тело взмывает над полем, летит в прыжке над кажущимися микроскопическими с высоты птичьего полёта луговыми цветами. Из Антона вырывается удивлённый смех, а Арсений смеётся радостно, отклоняясь назад, заваливаясь с Антоном спинами на облако.              — Детская фантазия во время прогулок и бега по полям, — с мечтательной улыбкой шепчет Арсений, зарываясь лицом в пух белоснежных облаков. — Конечно, моя голова хочет задушнить взрослым бурчанием, что на облаках нельзя лежать…              — Не надо душнить, — спешит сказать Антон. — Хочу летать, падать больно.              От этих слов в облачную подушку впитываются мелкие слезинки Арсения. И тут же проливаются дождём над деревней.              «И мы бы ездили на светящихся оленях и спали на облаках», — бормочет сонный голос Арсения.       «А потом объедались бы сладостями?» — смешливо спрашивает шёпотом родной голос.       «И ни-ка-ких сигарет», — кивает, ёрзая головой по подушке.       «Больше всего на свете я мечтаю оказаться в твоей голове, Арс» — прикасаясь губами к щеке, шепчут родные губы.              Дождь из облака, на котором они лежат, превращается в ливень…              — Будет ли боль от падения сильнее? — шепчет Арсений, медленно переворачиваясь на другую сторону, на край облака.              Тело проваливается сквозь вымоченный слезами пух и летит вниз. Падение с неба — уход тела ко дну. Заливающийся в нос и открытые губы дождь — врывающаяся в лёгкие тёмная вода. Всё мешается, дробя осколки сердца в стеклянные щепки.              — Я надеюсь, ты сейчас же представишь нам парашюты! — вскрикивает Антон, ловя в воздухе и крепко прижимая к себе. Так же, как прижимал, вытаскивая со дна озера со слезами. — Я серьёзно, Арс!              Арсений сжимает крепко в своих руках Антоновы ладони, отводя их от себя, но не отпуская. Продолжает падать, глядя на вцепившегося в его руки Шаста.              Малахитовая накидка на его плечах развевается беспорядочно налету, волосы вздымаются вставшей дыбом кошачьей шерстью. Вылетающие слезинки взмывают вверх, смешиваясь с каплями ливня.              — Клянусь, если мы грохнемся с такой высоты об землю, я тебя прокляну!!! Парашюты! Живо!              — Я не знаю, как они устроены, как работают, — беспечно пожимает плечами Арсений, улыбаясь.              Антона пробивает на мат, смотрит на небо, на Арсения, куда угодно, лишь бы не на приближающуюся с каждой секундой землю.              — Придумай же хоть что-то!              — У тебя так красиво развеваются кудряшки…              — Я молю тебя!              За ладони Арсений подтягивает Антона ближе к себе, оплетает его руки вокруг своей груди, заставляя держаться за себя всем телом. Прикрывает глаза, вытягивая руки вверх, и вот в них уже оказывается огромный плотный лист, который и превращается в их парашют. Держа за ножку листика и за его кончик, Арсений с вцепившимся руками и ногами в его тело Антоном парит к деревне, направляя в нужную сторону.              — Листик?! Ты издеваешься?!              — Я видел это в каком-то мультике, — прыскает со смеху Арсений. — Не волнуйся… Не будет падения. Мягкое приземление.              Деревня становится всё ближе, а на глазах деревья у маленьких домиков, кустарники и другая зелень желтеет, увядает. Листья опадают, оставляя стволы и ветви беззащитно голыми, но их наготу спешит прикрыть снег, искрящийся на ярком солнце.              — Долго мы летели, — тихо усмехается Арсений, осторожно приземляясь на ноги. — Аж зима прийти успела.              — Я бы убил тебя, но уже кто-то другой постарался, — выпаливает Шаст.              Это замечание Арсения лишь смешит. Эта фраза Антона объясняется диким испугом, а напугал его именно Арсений, вот и получает теперь. Это ничуть не ранит, потому что даже в таких словах Шаста нет жестокой злости. Скорее неуместная шутка на нервах.              — Спасибо, мой хороший, — бормочет Антон, забирая посох у волочащего его в зубах по земле кота. — Знаю, что мне нельзя это терять, знаю. Но кто ж знал, что я полечу, правда?              — Почему нельзя терять? — тут же любопытствует Арсений. — Этот посох — какая-то реликвия, которую выдают Проводникам?              — Это и меч, и щит, — тяжело вздыхает Антон, упрямо не смотря в глаза Арсения, якобы демонстрируя глубокую обиду. Только на вопросы отвечает всё равно. — Но нет, это не реликвия Проводников, это моя собственная реликвия, человеческая.              Арсений смотрит растерянно на посох, сделанный из замысловатой коряги, украшенной самоцветами. Оглядывает всего Антона как в первый раз.              — Ты явно жил в двухтысячных, раз ходил на концерт «Шляпников», — тянет Арсений. — Я только сейчас понял: ты человек, живший в моё время, но… Что у тебя за прикид, Шаст?              Антон на глазах вспыхивает, превращается в светящийся красным помидор, резко надувая щёки.              — Не знаю я! Только такую одежду нашёл в своём Лимбо, п-понятно? — спрашивает громко, чуть ли не крича Арсению в лицо.              — Я не хотел тебя обидеть, — тянет Арсений, пряча лезущую на губы улыбку. — Всё нормально. Просто… Ты, видимо, был любителем… Э, косплея? Не по «Властелину колец» образ создавал случайно?              Снова Антона встряхивает. Жмурит глаза, а краска от лица сходит пугающе быстро.              — Не знаю, — одними губами отвечает Шаст. — Не важно. Насчёт посоха, реликвии. В личном Лимбо каждого человека находится какая-то вещь, что-то вроде артефакта. Что-то очень важное, наделяющее силой, которая может атаковать и защищать. И у меня это… посох, — с кислым лицом выдавливает из себя Антон, прокручивая древко в пальцах. — Ой всё, чё ты прикопался вообще? — снова краснеет, фыркая. — Пошли уже в дом твоей бабушки.              Чувствуя, что Антону нужно дать остыть, Арсений больше никак его внешний вид не комментирует, плетётся следом к дому, светящемуся голубым.              Стоит Арсению переключить своё внимание с Антона на то, что их окружает, как голова начинает разрываться изнутри. Со всех сторон слышатся голоса, обрывки фраз, детский смех. Поначалу это сбивает с толку, заставляет зажимать ладонями уши. Но со временем Арсений привыкает.              «Пошли кататься, Арсений!».       «У меня нет санок, нет ледянки...».       «Городские, — насмешливо тянет озорной девичий голос. — Какие санки? Круче всего кататься на прозрачных мешках!».       «Мешках?..».       «Это круто, тебе понравится!» — обещает девочка, звонко смеясь.              Что-то отталкивает Арсения в сторону, он оборачивается, хмурясь, и на секунду, но очень отчётливо ему видятся две детские фигуры, побежавшие со смехом к дому, растворяясь вдалеке.              — Здесь жила девочка Олеся, — с улыбкой вспоминает Арсений. — Мы виделись с ней только на каникулах в деревне, дружили. Потом… Она переехала в город, чтобы учиться в вузе. И мы стали видеться чаще, общались постоянно.              — Друзья детства, — улыбается Антон. — Мило.              — Она была… Очень важным для меня человеком. Но был более близкий друг… Не помню.              — Не торопи себя, Арсений, не заражайся недугом Поза, — кивая на кота, шепчет Антон.              Да, нужно возвращать себе воспоминания постепенно. А судя по тому, что Арсений увидел только что, судя по месту, куда их привёл кот, вспоминать нужно с детства.              Пропуская вперёд себя в бабушкин дом Антона с котом, Арсений заходит следом. Здесь всё так, как должно быть. Маленькие комнатки с низкими дверными проходами, под которыми приходится пригибаться, раздвигая шторки. Выбеленная печка…              «Ну и чего ты так рано проснулся?» — с улыбкой вздыхает бабушка.       «Не знаю», — весело усмехаясь, дёргает свешенными с табуретки, не дотягивающимися до пола ногами Арсений, глядя на поставленный в огонь котелок.       «Я сейчас пойду свинок покормлю, ты иди ещё поспи, наверное, Арсюш».       «Но я не хочу больше, мне надоело спать!».       «Придумать тебе работу? — тянет с усмешкой бабушка. — Надо вот дом вымести, дорожки выбить…».       «Ой. Нет. Я мало поспал. Пойду прилягу», — тут же спрыгивает с табуретки, убегая в спальню.              — Мелкий засранец, — прыскает со смеху Арсений, так и замерев взглядом на открытой печи, в которой сейчас не горит огонь.              — Ты о ком? — удивлённо хлопает глазами Антон.              — О себе любимом, — качая головой, посмеивается Арсений.              В одной лишь кухне его догоняет множество воспоминаний. Одной зимой он сидел на этом пороге с кошкой и игрался с ней ниточкой клубка, а дедушка с бабушкой за столом, распивая травяные чаи, обсуждали предстоящую воскресную службу.              Возле печки на полу в досках — маленькая ямочка. Когда дедушка ходил в лес летом, он приносил целый пакетик орехов лещины. Арсений клал орех в эту ямочку, стукал по скорлупе молотком, а потом откладывал почищенный орех в тарелку, чтобы потом честно поделить между собой, бабушкой и дедом. Дедушке всегда доставалось на два ореха больше, чем Арсению, потому что он орехи собрал и принёс. А Арсению доставалось на один орех больше, чем бабушке, потому что он ведь их чистил!              Переводя взгляд к столу, устеленному клеёнкой-скатертью, Арсений вспоминает ужины. Одна чугунная сковородка посреди стола и они берут из неё вилками, не откладывая в отдельные тарелки. А потом всё запивалось кружкой тёплого, свежего молока.              Справа от входной двери — спальня бабушки и дедушки. С ней у Арсения нет никаких воспоминаний, кроме одного. Он хотел сходить в гости к Олесе, но нужно было спросить разрешение. У деда был тихий час, пришлось его разбудить, чтобы попроситься. И дедушка, чёрт побери, разрешил! Только вот, видимо, не проснувшись до конца. Потому что потом не вспомнил, как Арсений его будил, спрашивал разрешения. И искали его потом по всей деревне. Неприятная история… Но сейчас кажется забавной.              Следующая комнатушка — спальня с сервантом. В мамином детстве это была её комната. Арсений вспоминает, как она об этом рассказывала.              В этой спальне в углу под потолком висит икона, вокруг которой по стене разрослись цветы. Красиво…              В серванте, за стеклом, стоят фотографии, но лица на них размываются, остаются лишь те, которые Арсений вспомнил: мамино, своё, бабушкино и дедушкино. Лица других родственников остаются на фотографиях размазанными пятнами.              В этой комнате Арсений ночевал, когда приезжал в деревню на каникулы. Он чувствует на своём теле тяжесть одеяла и мягкость огромной квадратной подушки, в которой утопала голова. Бабушка пела ему странную колыбельную, в которой призывала засыпать все части тела. Как бы это ни звучало…              «Спите, ножки-топотушки,       Спите, ленивые ручки,       Засыпайте, глазки-васильки,       Спите сладко, без тоски».              Вслушиваясь в бабушкино пение, Арсений прикрывает глаза. Так резко в сон его не начинало ещё клонить. Распахивает резко глаза, встряхиваясь. Спать сейчас не время.              Последняя комната. Зал. Здесь они играли с Олесей и дедушкой в карты, в «Дурака», сидя на ковре. Здесь Арсений смотрел утренний мультик после того, как дедушка досмотрит свои передачи. Что они тогда смотрели по телевизору?..              Арсений, сам не замечая, подходит к круглому столу, пальцы вытягивают из-под сушащегося чабреца газетку с программой.              В голове при взгляде на первую строчку со знакомым названием начинает играть песенка с заставки. «Посмотрите, кто здесь: это Микки Маус». Именно это шло с утра…              Вечером по пятницам шло «Поле чудес». Да… Арсений помнит, как они с бабушкой и дедушкой отгадывали слова. А ещё «Как стать миллионером»! Тоже отгадывали всей семьёй, играя вместе с участником. А по утрам дедушка смотрел «Моя планета», точно, Арсений тоже смотрел иногда. Наверное, оттуда в его голове так много разных фактов о странах, в которых он точно никогда не был.              Пусть и неуверенно, заранее напрягаясь, но Арсений подходит к телевизору. Втыкает вилку в розетку и нажимает на кнопку включения. Лишь бы никаких жутких картинок…              Повезло. Передача «Мистические истории». Дедушка всегда её высмеивал, но почему-то не пропускал ни одного выпуска.              Видимо, эта часть Лимбо построена на воспоминаниях исключительно из детства Арсения. В то время в мире ещё не происходило чего-то страшного. А может, Арсений просто не замечал, будучи ребёнком.              — Это что, «Мистические истории»? — влетает в комнату Антон, сверкая восторженным блеском в глазах в сторону телевизора.              — Ты фанат этой передачи, что ли?              — Шутишь? — возмущённо, но улыбаясь широко, разводит руками Шаст. — Это лучшее, что тогда крутили! Я помню лицо этой женщины лучше, чем лицо своего отца!              — А я вообще не помню своего отца, — хмурится Арсений.              — Может, его не было, — пожимает плечами Антон, усаживаясь на ковре напротив телевизора. — Всё-таки, мы, судя по всему, ровесники, тогда с отцами было туго.              — Но у тебя был?..              — К сожалению, — морщится Антон, ёжась.              Больше ничего не говорит, утопает с детским восторгом в истории, которую вещает телевизор.              Арсений с минуту рассматривает Антона сочувствующе, но постепенно эмоции сменяются на другие. В груди расплывается тепло при взгляде на воодушевившегося Антона. У него явно шило не в том месте, припрыгивает, сидя на ковре, дёргает забавно кулаками, бегая горящими глазами по экрану. Греет своим светом…              — Эй, верни «Мистические истории», я не люблю эту передачу, она грустная, — надувается Шаст.              Канал переключился? Арсений переводит взгляд к экрану телевизора, на котором идёт заставка другой передачи того времени. А потом что-то будто ломается, а на телевизоре застывает один кадр с названием передачи, шипя.              «Жди меня».              — Не знаю, что случилось, — виновато улыбается Арсений, выключая телевизор.              Антон откидывается спиной назад, разваливается на ковре, растопыриваясь своими конечностями во все стороны, звёздочкой. Продолжая ходить по комнате, чтобы найти ещё что-то, Арсений обходит, чтобы не перешагивать. Бабушка говорила, что нельзя переступать, а то человек больше расти не будет. Хотя… Как по мнению Арсения, Шасту желательно больше не расти, куда уже? Но всё равно не перешагивает.              — Боже…              — Что такое? — резко усаживается Антон.              — Я вспомнил что-то странное… В этих книгах, — бормочет Арс, бегая пальцами по корешкам на полке. — Когда нечем было заняться, я рассматривал, листая страницы. Была большая энциклопедия шедевров русской живописи. Обычно я рассматривал её, потому что там были картины, красивые, цветные, и их было так много, что можно было рассматривать вечность. Но иногда пейзажи надоедали и я искал другие книги… И в один день нашёл какой-то старый американский детектив, — крепко зажмуриваясь, бормочет Арсений.              — А там было подробное описание расчленёнки?              — Нет, — вздыхает измученно Арсений. — Там на обложке была в очень откровенной позе абсолютно голая женщина. Меня это… шокировало.              — Если это до сих пор тебя пугает, Арс, лучше скажи. Если на нас выбежит армия голых женщин, я хочу быть готов, — расплываясь в улыбке, играя бровями, тянет Антон.              — Придурок, — стукая Антона по затылку книжкой, буркает Арсений.              — Как твой Проводник, Арс, клянусь, возьму весь их удар на себя, — нарочито скорбным голосом заверяет Антон.              Арсений демонстративно замахивается книжкой снова, а Антон спешит прикрыть затылок двумя руками, пища сквозь смех: «Молчу-молчу».              — И как меня с тобой вообще жизнь связала? — вздыхает страдальчески Арсений, ставя книгу на место.              — Не жизнь, а смерть, — учтиво поправляет Антон, поднимая указательный палец. — Молчу!              — Там над шкафом должна висеть мухобойка, принеси, пожалуйста.              — Зачем?..              — Бабушка говорила, что ей можно за плохое поведение отлупить по заднице.              — Ну и предпочтения у тебя, Арс, — выскальзывая медленно из комнаты, тянет Антон. — Пойду я от тебя.              — Пошёл искать сладости по шкафчикам?              — Не-е-ет, — тянет как-то совсем неубедительно, но это только тихий смех вызывает.              Больше в доме Арсений ничего не находит. Какие-то воспоминания догоняют его, раскрываются, расцветая, но ничего особо важного Арсений среди них не находит.              Из-за включённого в доме света и разговоров с Антоном совсем не заметил, как за окном стемнело.              — Ты устал? — обеспокоенно спрашивает Антон, когда Арсений возвращается на кухоньку. — Обычно в Лимбо темнеет, когда человек устаёт.              — Может, совсем немного, — улыбается Арсений, едва заметно пожимая плечами. — Мне кажется, стемнело не из-за этого. У меня такое чувство, будто я должен куда-то идти…              — Куда? — чуть хмурясь, склоняя голову набок, спрашивает Антон.              Арсений сам пока не знает, не понимает, но чувствует очень ярко. Он должен собраться, одеться потеплее и куда-то идти в эту ночь…              — Ого, это ещё что такое? — удивлённо спрашивает Антон, поднимая резко со стола ладони.              Переводя взгляд к столу, Арсений быстро расплывается в тёплой улыбке. Весь стол завален соломой, в которой, будто бы в гнезде, стоят глубокие миски с постной едой. Рядом стоят красные свечи, по которым стекает капельками плавленный воск.              — Это Рождество, — с улыбкой говорит Арсений. — Солома на столе символизировала окружение, в котором родился Иисус, а двенадцать блюд, потому что двенадцать апостолов.              — Ого-о-о, — тянет Антон, бегая взглядом по столу. Огонёк свечи отражается желтоватым бликом в его глазах, отчего взгляд у Шаста выглядит ещё более светящимся, восторженным.              Арсений отвлекается на шум у дверей, переводит взгляд, но ничего не видит. Очередное воспоминание…              «Давай-давай, шевели булками, Арсений!» — поторапливает Олеся.       «Куда? Зачем?» — растерянно бормочет, натягивая шуршащую, утеплённую гусиным пухом куртку.       «Как куда? Как зачем? Колядовать! Рождество же!».       «Коля-чего?».       «Да какой «Коля», колядовать! Колядки, ну же, Арсений, быстрее, там все сладости другим раздадут, пока ты в куртку влезешь!».       «Объясни, что это!».       «А-а-а, городские, — измученно вздыхает Олеся, закатывая глаза. — Ко-ля-ды. Сочельник. Ты наряжаешься, а потом идёшь по домам, поздравляешь, а тебе дают вкусности! Вот, кстати, я сделала тебе маску!».       «Почему у меня маска барана?» — надувшись, бубнит Арсений.       «Это овечка! Потому что ты агнец божий, Арсений», — с тёплой улыбкой шепчет Олеся, надевая на лицо Арсения маску.       «Ты уверена, что понимаешь правильно значение этого словосочетания?..».       «Ну блин, конечно, милая овечка, добрая и светлая, божий одуванчик!».              Голоса в голове затихают.              Нет же… Агнец божий — это ягнёнок, которого приносили в жертву Богу для искупления грехов…              — Откуда ты её вытащил? — удивлённо спрашивает Антон, глядя куда-то вниз.              Арсений опускает взгляд, неожиданно находит в собственной руке ту самую маску. Вылепленная из папье-маше овечья мордочка с приклеенной по краям ватой, которую скрутили в шарики для имитации кудряшек.              Чем дольше Арсений смотрит на неё, тем больше не по себе ему становится. В глазах почему-то темнеет, поле зрения сужается до одной лишь маски, пока всё вокруг заволакивает тьмой. Глядя в вырезы для глаз на маске, Арсений чувствует, как начинают у него подгибаться колени.              Стоит моргнуть, как в вырезах появляются застекленевшие, широко распахнутые в ужасе и агонии голубые глаза. Из овечьего рта по рукам начинает течь вода.              Крепко жмурится от испуга, сжимает маску в пальцах и, не глядя, закидывает её тут же в печку, прикрывая плотно дверцу.              — Пошли, — шепчет едва слышно Антону. — Там праздник…              — Арс…              — Нужно закончить с воспоминаниями здесь, с воспоминаниями детства, — упрямо говорит Арсений, выходя с Антоном и котом из дома на улицу.              На деревьях и земле растаял снег, всё вокруг снова зелено, время года сменилось на лето. В центре деревни горит высокий костёр, вокруг которого кружат хороводы тени с животными очертаниями. Тени псов и лошадей скачут через костёр поменьше, а в их ржании и довольном гавканье отчётливо слышится человеческий озорной смех. Ивана Купала…              — Пойдём, — с улыбкой зазывает Арсений, ловя ладонь Антона и утягивая его к большому костру.              — Я прыгать через огонь не буду!              — А если со мной под ручку, — тянет весело Арсений, не останавливая бег, направляясь ровно к костру.              Пусть и с матом, пусть и с проклинающим визгом, а Антон не останавливается, руку не выдёргивает, бежит рядом с Арсением и прыгает с ним за руку через костёр. А потом смеётся так звонко, что их замечают тени с животными головами.              В этом нет ничего пугающего, Арсений чувствует сердцем: они не навредят. Звери принимают их за своих, водят по площади в центре деревни, угощая сладостями, призывают прыгнуть через костёр ещё раз, зазывают к себе в хоровод.              «Если бы можно было общаться только с животными, я бы так и делал, — бубнит недовольно родной голос сквозь искажение водной толщи. — Как говорил один персонаж из игры: «Чем больше я узнаю людей, тем больше люблю животных». Невыносимо».       «Ещё немного, доучимся, накопим и уедем в какую-нибудь полупустую деревню. Или в лес. И будем общаться только с животными», — обещает Арсений.              Может, его анимус, синяя бабочка души спрятана в грудной клетке, но Арсений чувствует, как обжигают потрёпанные крылья искры от костра. Эти ожоги, колющие в грудь, туманят разум. Такая боль ощущается благодатью, она не душит, не бьёт, она заставляет чувствовать себя живым.              Их с Антоном ладони держатся крепко, пока с десяток животных вертят их в хороводах вокруг костра. В голове играет смутно знакомая песня, Арсений чувствует себя опьянённым.              В этом хороводе, кружа бесконечно рядом с согревающим костром, можно быть вечно. Здесь Арсений чувствует себя в безопасности, здесь он ближе к детству, времени, когда всё было хорошо… Или всё-таки не было, просто ему не хватало ума понимать, что происходит?              Можно кружить в этом хороводе, притворяясь, что ничего не происходит, вечно. Это дарит чувство безопасности и даже счастья, беззаботности. Но Арсений чувствует сердцем, что не может забыться, чувствует, что не может себе этого позволить. Нельзя.              Перед глазами уже всё смешалось. Искры и огонь костра, силуэты смеющихся, свободных от своей неразвитости животных, маленькие дома рядом с площадью.              Звёзды над головой превращаются в движении в тонкие белые петли. И петля висит прямо над этим костром, нельзя оставаться на месте, иначе она словит в себя…              Так ли плохо в западне, если она дарит чувство безопасности, пусть и лишая свободы?              Из сливающихся пятен, словно стоп-кадром, глаза чётко вылавливают чей-то вытянутый силуэт вдалеке. Мужская фигура в маске волка, из-под которой почему-то торчит овечья шерсть. Сверкает красный огонёк в руках тени, выбирается из-под маски облако дыма.              Арсений разжимает пальцы одной руки, выпуская из хватки мохнатую лапу собаки, отходит от хоровода, оттягивая с собой и Антона.              — Ты чего? — с улыбкой и одышкой спрашивает Шаст. — Давай вернёмся, весело же, — с горящими глазами говорит он.              — Нельзя тут застрять, как бы ни хотелось, — шепчет Арсений, смотря неотрывно на фигуру, накидывающую на себя капюшон, пряча волчью маску. — Нужно идти дальше.              Тень разворачивается к площади спиной и уходит из деревни, оставляя за собой след из зависшего в воздухе лентой дыма.              Утягивая за собой Антона, Арсений идёт быстро следом за фигурой в мантии, пытается окликнуть, просит подождать, но та лишь ускоряет свой шаг. Арсений срывается на бег, догоняет, ловя за плечо. Но тень растворяется под его пальцами облаками дыма, исчезая.              — Кто это был? — тихо спрашивает Антон.              — Не знаю… Кто-то знакомый, но я не помню, — качая головой, шепчет Арсений. — Мне показалось, он хочет, чтобы я пошёл за ним. Я думал, он что-то скажет или покажет. Но, видимо, он хотел лишь увести из деревни…              — А может, всё-таки привёл, куда хотел, — хмыкает Антон, указывая на что-то чуть поодаль своим посохом.              По лесной тропинке Арсений проходит к сухому, выглядящему мёртвым дереву. Серые ветви и ствол изламываются неестественно. Вся сухая кора покрыта царапинами, порезами и расколами. Множество светлячков кружат рядом с деревом, подсвечивая звенящие на ветру, висящие на ветвях медальоны, цепочки, браслеты.              — Вроде, и красиво, а вроде, и жутко, — заключает Антон. — Знакомая цепочка…              Всё внимание Арсения сейчас намертво приковано к одному лишь украшению, колышущемуся на лёгком ветерке. Золотой медальон в форме сердца на утончённой цепочке с мелкими звеньями.              Бережно сняв медальон с ветви, Арсений рассматривает его в своей руке. Пальцы не решаются открыть золотую створку сердечка. Арсений знает, что там, знает фотографию, которая спрятана внутри…              Сейчас посмотреть на себя в обнимку с его любимым… Нет, Арсений не может, он треснет тут же, сломается пополам, превратившись рядом с этим изломленным деревом во второе такое же.              На задней части медальона выгравированы две буквы «А», переплетающиеся друг с другом, как стебли лугового вьюнка.              Арсений ещё не готов. Ещё рано…              — Нашёл что-то важное? — любопытствует Антон, появляясь сбоку.              — Кое-что, да, — промаргиваясь от выступивших слёз, кивает Арсений. — У меня уже крестик, можно я… Можно я пока на твою шею повешу? Чтобы не потерять.              — Меня или медальон? — от этой шутки стеклянные щепки сердца превращаются в пыль.              Арсений старается натягивать улыбку на губы, но слёзы, которые не получается сдержать, смывают этот неумелый грим слишком заметно.              — Боже, Арс, прости, я не хотел сказать что-то…              — Всё в порядке, — с улыбкой дрожащим голосом шепчет Арсений, накидывая золотую цепочку на шею Антона. — Побереги его, хорошо? — пряча золотое сердечко под серую рубаху на Антоне, просит шёпотом. — Для нас это важно…              — Конечно, — потерянно отвечает Шаст, впериваясь смятенным взглядом в Арсения.              Возвращаясь к изучению дерева, к которому привела тень в мантии, Арсений находит с другой стороны в корнях большую нору. Разглядывает с любопытством, осторожно нависая над тёмной бездной.              — Нет, — строго говорит Антон.              — Что «нет»? — усмехается уголком губ Арсений.              — Мы не будем этого делать.              — Делать что? — тянет с улыбкой Арсений, делая маленький шаг в сторону глубокой громадной норы.              — Не вздумай!              — Так Алиса в Стране Чудес или Арсений в Лимбо, Шаст?              — Ты не знаешь, куда ведёт эта нора, — цепляясь за руку, протестует Антон.              — Алиса тоже не знала. В этом вся суть, Антон. В том, чтобы прыгнуть в неизвестность. С головой.              — Мы туда не полезем.              — А если это нужно? Как мы пройдём до конца моё Лимбо, если мы топчемся на месте? — с вызовом дёргает бровью Арсений. — Туда нам надо, — тычет пальцем в нору.              — Ты сумасшедший…              — Цитатой из Алисы скажу: «Не понимаю, как он может когда-нибудь закончить, если он не собирается начинать?». Вот это прямо для тебя вопрос, Шаст, — тыча пальцем в грудь Антона, усмехается Арсений.              — А если… Если это нора, внизу которой сидит огромное чудище с раскрытым ртом и мы прямо к нему в пасть прыгаем?              — Выйдем по прямой кишке, — заверяет с широкой улыбкой Арсений.              — Блять, что ж ты за человек…              — Так что тебя больше пугает: зубастая пасть или вероятность запачкаться в дерьме?              — И то, и другое не нравится, — кривится Антон, смотря в чёрную пропасть норы. — Если из-за тебя мы умрём…              — Второй раз?              — В первый точно не из-за тебя умерли, — отмахивается Антон.              — Второй раз умрём, а не из-за меня умрём.              — Да, если второй раз умрём…              — Даже после смерти боишься умереть, да уж, Шаст, весьма печально, — нарочито трагично вздыхает Арсений. — Ну всё, — ловя за ладонь. — Бомбочкой или солдатиком?              — Почему позы для ныряния так отвратительно называются? — отклоняясь от норы, вжимаясь упрямо пятками в землю, бормочет Антон. — Почему нельзя было это назвать «камнем» и, не знаю, «фонарным столбом»…              — М… Давай как белки-летяги.              — Чего? Это ка-А-А-А! — срываясь вслед за прыгнувшим в нору Арсением, орёт Антон.              Арсений растопыривает конечности звёздочкой, да, перепонки-крыла у Арсения нет, но поза белки-летяги. У него. А вот у Шаста поза… Впрочем, никакой позы у него, он машет руками во все стороны, пытаясь ухватиться за землистые стенки норы, орёт истошно.              Поворачиваясь вертикально в воздухе, усаживаясь в позе лотоса, сложив ладони на коленях, Арсений продолжает лететь вниз. Наблюдает, как кошмарит не по-детски Антона. Им нужно как-то попасть в Изумрудный город и попросить у Волшебника зелье смелости для Шаста.              Эта мысль звучит в голове Арсения не очень хорошо, но кажется правдой. Судя по всему, что он отмечает про себя, неудивительно, что Антон не прошёл своё Лимбо. Он трусит, не решается пойти туда, куда ведёт сознание, боится собственного разума, воспоминаний.              Интересно, можно ли натренировать смелость так же, как мышцу в теле? Отчасти Арсений этим с Антоном и занимается. Может, со стороны Шаста выглядит так, будто бы над ним попросту издеваются, но для Арсения это ни что иное, как попытка сделать Антона смелее. Каждый раз показывает, что после того, как развеется дымка страха, может показаться нечто прекрасное.              Арсению необходимо, чтобы Антон всё вспомнил… Он знает, почему это так важно, пусть и не признаётся вслух даже самому себе.              Внизу что-то виднеется. Не успевает Арсений рассмотреть, как оказывается на кровати, Антон валится рядом, бухаясь лицом в подушку. Кот спрыгивает, элегантно приземляясь на лапы с другой стороны кровати. Дыра тоннеля норы на потолке комнаты затягивается, зарастая и тут же покрываясь белой штукатуркой.              — Это был быстрый путь до Укрытия, — осматривая уже знакомую комнату, улыбается Арсений.              Он хлопает пару раз Антона, всё ещё лежащего лицом в подушке, по спине и укладывается рядом с ним.              — Значит, нужно передохнуть, прежде чем отправиться дальше, — говорит пыхтящему Антону, зачем-то вскакивая с кровати.              — Куда ты?..              — Заварю нам чай, — мягко улыбается Арсений, выскальзывая из комнаты.              «Меня раздражает, когда в кружке куча травы плавает, лучше в пакетиках».       «Безвкусица».       «Это ты до пизды гурман, Арс», — смешливо фыркает родной голос.       «Я сделаю в заварнике и тогда в кружку будет наливаться чистый чай, раз уж ты такой привереда».       «Я хочу с чабрецом!».       «Я знаю-ю-ю».              Вслушиваясь в воспоминания, утопая в тепле того дня из прошлого, Арсений заваривает чай неосознанно. Руки сами находят нужные баночки, заварник, чайную ложку. Сами заваривают чай из чабреца в стеклянном заварничке.              Тишина на кухне исчезает, стоит только туда прийти Антону. Всё сопит что-то недовольно себе под нос, пыхтит, как ёж, жалуется на Арсения, кажется. Впрочем, это никак не мешает ему наполнять хрустальную мисочку на столе шоколадными батончиками из карманов.              Арсений переносит заварник на стол, оставляет его рядом с хрустальной мисочкой. Пока чай настаивается, разглядывает копошащегося Антона. Пошёл рыться по кухонным шкафчикам, будто бы тех сладостей, что тут есть, ему заведомо мало.              Видимо, не найдя больше ничего вкусного, всё с тем же недовольным сопением Антон уходит на диван в совмещённой с кухней гостиной. Бухается всем весом, но тут же вскакивает с дивана напуганным котом. Арсений тоже испугался: что-то упало, грохнулось со стуком и громким гудением на пол.              Боязливо выглядывая из-за края дивана на пол, Антон громко выдыхает, прикрывая глаза.              — Гитара, — улыбается устало Арсению, поднимая с пола классическую гитару из светлого дерева, заваливается на диван уже с ней. — И кто её в таком месте оставил, ай-ай-ай, Арс.              — Не думаю, что это я её там оставил, — фыркает Арсений, присаживаясь на край дивана в ногах Антона.              — Сыграй что-нибудь, — протягивая гитару, держа за гриф, просит, улыбаясь.              — Я… Не умею, — хмурится Арсений.              — Да-да, код от двери ты тоже не помнил, — фыркает Антон, показательно закатывая глаза. — Играй давай.              Арсений берёт в руки гитару, но она ощущается непривычно. Он не то что, как играть, он даже, как поставить её на колени, не знает. Ощущается неудобно и странно.              — Нет, я не умею, — качает головой Арсений. — Она не моя.              — Выходит, твоего человека, — тянет Антон, забирая гитару и укладывая её у себя на животе. — Жаль, хотел бы послушать что-то.              — Ну так сыграй, — улыбается грустно Арсений.              — А я, думаешь, умею?              — Судя по тому, что у тебя уже встали на какие-то аккорды пальцы, — многозначительно тянет Арсений, указывая взглядом на пальцы Антона на грифе.              — Вот чёрт… — выдыхает удивлённо Шаст. — Я умею играть на гитаре. А ты не умеешь, — пакостно тянет с вредной ухмылкой, тыча стопой Арсу в шею.              С недовольным фырканьем Арсений убирает Шастову ногу подальше от своего лица, зажимает её руками, чтобы лежала на диване, не рыпаясь.              — А на чём-то играть умеешь?              — Не умею, — буркает надуто Арсений.              — Ни на чём играть не умеешь, — тыча в щёку второй стопой, хихикает Антон.              — Боже, кто тебя с таким характером воспитал вообще? — убирая вторую ногу, буркает Арсений.              — М… Не помню, — пожимает легкомысленно плечами. — А тебя?              — У меня не вредный характер.              — Ну да. За этот день в Лимбо ты уже два раза заставил меня падать. Против моей воли, Арсений. И будешь говорить, что ты не вредный? — тянет Антон, всё-таки вытянув одну из своих ног из Арсовой хватки, снова начиная совать её в лицо. Арсений сейчас ему эту ногу по колено откусит…              — Падать с небес на землю полезно, — ложась рядом на диване, чтобы ноги Антона не доставали, твёрдо говорит Арсений.              — Слишком больно…              — Это уже не так важно, — тяжело вздыхает Арсений, разглядывая трещины штукатурки на потолке. Складываются в странные узоры, в контуры. Похоже на карту…              Падать на землю нужно. Главное, чтобы небо на землю не упало. И потолок тоже… А то трещины эти как-то совсем не внушают Арсению доверие.              — Разве так плохо остаться здесь? Разве так плохо не вспомнить? — шёпотом спрашивает Антон, тоже смотря на потолок.              — Шаст… Ты убегаешь от реальности.              — И? Это так плохо, если реальность?.. Без памяти мне легче. Без воспоминаний мне не больно. Остаться здесь, может, без воспоминаний, но собой, остаться здесь и помогать людям. Что в этом плохого?              Арсений молчит, тяжело вздыхая. Кажется, это не те вопросы, на которые Антон действительно ждёт ответ. Потому что не вопросы это, да даже не сомнения вслух. Это оправдания, чтобы не так стыдно было за страх вспомнить.              — Ты сказал, что в твоём Хранилище Слёз вода жгла тебя, — тихо вздыхает Арсений. — Может, ты был когда-то хулиганом, Шаст, может, и плакал кто-то из-за тебя когда-то, но сейчас… Я уверен, что ты ещё при жизни стал хорошим человеком.              — Даже с потерей памяти сохраняется характер. Где-то глубоко в тебе сохраняются принципы, убеждения, по которым ты жил последнее время… Ты приходишь сюда таким, каким умер. И да, я чувствую себя неплохим человеком…              — Но ты сказал, что, возможно, заслужил остаться в Лимбо, — с поднимающейся бурей отрицания выпаливает Арсений.              — А почему это значит, что я смотрю на это как на наказание?..              Вот оно как… Антон чувствует за что-то вину, это понятно, но остаться в Лимбо он хочет не потому, что себя наказывает. Он прячется, до сих пор отдыхает от того, что с ним произошло.              — Такие, как мы, Арс… Разве мы не заслужили просто повисеть где-то между всеми этими пространствами, не вспоминая ни о чём? Всё говорит о том, что мы долго и мучительно умирали от чьих-то рук. Спешить это вспомнить? Вернуться к этой боли, к предсмертному ужасу? Разве мы не заслужили просто… Тишины?              — Ты ведь сам говорил, Антон, во время возвращения воспоминаний в Лимбо к тебе приходят не только страшные моменты, не только боль и монстры, но и хорошее. Самые счастливые воспоминания твоей жизни…              Отставляя в сторону гитару, Антон поднимается с дивана, отходит за стол, где выдыхает через стеклянный носик пар заварник.              — Даже тёплые воспоминания превращаются для меня в муку, — тихо говорит Антон, разливая дрожащими руками чай по кружкам. — Даже счастье оборачивается в агонию… Одно из первых воспоминаний, которое мне вернулось, Арсений, — воспоминание о маме. Она была для меня самым близким человеком, она любила меня так… бесконечно. Отец был конченным козлом по отношению ко мне, но мама… Она была настоящим солнцем.              — Это же хорошо, — потерянно хмурясь, бормочет Арсений. — Если у вас с мамой были такие тёплые отношения, это воспоминание должно было тебя согреть…              — В моменте так и было, — отстранённо кивает Антон, впиваясь пустым взглядом в окно. — Но едва это воспоминание вернулось, первое, о чём я подумал… Она была очень сильной женщиной, Арс, и она бесконечно меня любила… Я был единственной её слабостью. Первое, о чём я подумал, вспомнив маму, — «Как она приняла мою смерть?». Могу ли я представить себе, как ей больно? Нашли ли моё тело или я среди пропавших без вести? Она знает, что я мёртв или её убивает надежда, что я вот-вот найдусь? Узнать, что я мёртв, — это уничтожит её изнутри, какой бы охуенный доспех она на себе ни носила по жизни.              Антон плачет. Зло сжимает кулаки на столе, тяжело дыша. Зарывается пальцами в русые кудряшки на висках, оттягивает их с силой.              — Что бы я ни вспоминал, это только сильнее ранит, — шипит обессиленно, жмурясь. — Мама, друзья — каково им сейчас? А мой любимый человек? У меня тоже был любимый человек, Арсений, и он был жив, остался живым, так что с ним теперь? Что он чувствует? Я знаю, что со мной произошло что-то страшное после того, как он уехал… Меня изнутри разрывает от мысли, что он может страдать, думая, что, если бы не уехал, со мной всё было бы хорошо. А подобное в его духе, я чувствую, — плача, сипит Антон, сжимая рубаху на груди. — Вспомнить всё? — горько усмехается он, качая головой. — Нет.              — А если бы он оказался здесь?.. Даже встретив его, отказался бы вспоминать?              — Если окажется здесь, значит, тоже умер, а не должен. Если придёт, то… Потому что не выдержал? Убил себя? Если бы я его увидел здесь, я бы умер второй раз от боли.              — Может, он умер от того же, что убило тебя… Может, умер так же…              — Зачем? — уязвлённо смотря на Арсения, шепчет Антон. — Зачем ты это говоришь? Думаешь, мне недостаточно больно?..              — Я хочу, чтобы ты вспомнил, — опуская взгляд, вздыхает тяжело Арсений. — Потому что своим упрямым отторжением ты себя ломаешь.              — Нет. Своим упрямым отторжением я себя спасаю, — твёрдо говорит Антон. — Лучше сменить тему. Иди чай пить.              Пересев к Антону за кухонный стол, Арсений больше ничего не говорит. Чаёвничают со сладостями молча, но в этот раз тишина не ощущается приятно. Оно и ясно, осталось чувство незавершённости. В голове набатом на повторе стучит лишь одно слово.       

«Нечестно».

      Антон, закончив со своей кружкой чая, пересаживается обратно на диван, берёт к себе на ноги гитару и играет что-то. Мелодия кажется Арсению смутно знакомой. Вроде как, это музыка одной из песен «Шляпников».              И пусть Антон не поёт, но Арсений начинает слышать строчки песен родным голосом. Всё ещё слишком искаженно, с эхом, будто со дна реки.              «Ой, да руки опускаются, мочи больше нет,       «Да ну когда ж всё это кончится?»       Да ой, затянулось всё тоской, ой-о-ой.       Да пропади оно всё пропадом,       Да по своим следам,       На те же грабли наступаю, тут и там.       А уходи, моя тоска, сегодня праздник без тебя.       Завтра разберёмся, а сегодня…».              С кружкой недопитого чая Арсений усаживается на краю дивана, поближе к Антону, но сохраняя дистанцию. Чувствует. Чувствует, что Антона снова этот купол окружил, пересечение которого Шаста обожжёт.              Может, Арсений не может поддержать тактильным контактом, что ощущается более привычным. Может, его слова больше ранят Антона, чем лечат. Но не показать, что рядом, не может.              Антон играет музыку песни по кругу. Кажется, его воодушевляет сам процесс, да и результат в виде складывающейся мелодии. В память с музыкой вернулся текст стихов, Антон просил спеть ему…              Из Арсения певец никакущий, он это прекрасно знает ещё до того, как открывает рот. Но это не важно. Важно то, что Антон просил об этом. Важно, что загорается счастливо, когда Арсений начинает петь всплывшие в памяти строчки. Это помогает вспомнить текст и Антону.              И только после того, как песня сыграна с их пением, Антон перестаёт играть по кругу одну и ту же мелодию. Успокаивается, довольно улыбаясь. За окном в ночи начинается дождь.              Кажется, Антон взял самого себя на слабо, со словами «интересно, что ещё помню» пытается сыграть что-то другое. Сбивается, мелодия превращается в мешанину разных песен. С трудом у Шаста получается сконцентрироваться на одной, но в итоге у него выходит.              Это не «Шляпники», это не переложенные с других инструментов аккорды, оригинал тоже был на гитаре… Стоит прикрыть глаза, как слышится приятный голос девушки, а перед глазами рисуется тот самый плакат с девочкой, держащей огромные ножницы. Её песня.              «Влюбился, не было ни ночи, где не снился       Тот кудрявый парень, что глумился.       От его ботинка рана,       Сложно любить своего хулигана».              — Ты должен вспомнить текст, — толкает игриво плечом Антон. — У меня в голове — пусто.              — Нужно передохнуть, — выжимает из себя улыбку Арсений. — У меня голова кипит.              — О, конечно, — тут же откладывая гитару, кивает Антон. — Иди в комнату приляг.              — А тебе не нужно тут отдыхать?              — Мой отдых не привязан к твоему Укрытию, — с поджатыми губами улыбается Антон. — Я подумал… Мы не знаем, сколько ещё тут будем, так? Вот я и подумал, что надо бы починить микроволновку на кухне.              — Она выглядит проржавевшей, Антон, это не чинится, — усмехается Арсений, качая головой.              — Ну мало ли… У меня же тоже есть какие-то способности, — вскидывая брови, хмыкает Шаст, уходя на кухню к микроволновке, скрываясь за углом шкафчиков.              Взгляд медленно возвращается к оставленной на диване гитаре. Из груди вырывается тяжёлый вздох.              «Я не хочу поссориться, Арс, но мне кажется, мы должны обсудить, — слышится нерешительно из спальни. — Постер...».       «И?» — спокойно спрашивает голос Арсения.       «Ты не хочешь… Его снять? Она отвернулась от своих людей, Арс».       «Ради Бога, не превращайся в этих идиотов, — фыркает Арсений. — Будто бы ей оставили выбор. Либо ты не отсвечиваешь, либо сваливаешь к чёрту из страны. А что, если ты не можешь? Что, если у тебя здесь всё? Семья, дом, друзья? Вот скажи, ты бы выбрал уехать от всех вместо того, чтобы удалить парочку песен? Все такие судьи, я бы посмотрел, как бы они запели, если бы оказались в той же ситуации».       «Ты на неё не злишься? Не обижаешься?» — с тихой улыбкой спрашивает родной голос.       «Злиться нужно не на неё, а на этих тварей, которые режут нам голосовые связки, — твёрдо говорит Арсений. — Но никто так ничего и не понял. Вместо того, чтобы объединиться для борьбы, они разбились по кучкам, став стервятниками, которые заклёвывают вчерашнего друга. Эта кучка диванных разочарованных критиков требует от неё подвига, который приведёт к чему? К тюрьме? Для того, чтобы они послушали две песни? Они хоть пальцем пошевелят, когда за ней после песни придут? Не-е-ет. Даже не двинутся. А через день забудут о том, что сами её на это подстрекали. Я не злюсь на Алёну. Я в ярости из-за тупости этих эгоистов. Я в бешенстве от того, что артистов либо давят, либо вытравливают из дома, как каких-то паразитов. В бешенстве. Убрать постер? Убирать здесь нужно совсем другое».              Кусочками возвращаются воспоминания. Вот почему было так больно вспоминать исполнителя.              Она так долго поддерживала людей, таких, как Арсений, вытаскивала их со дна, успокаивала своими песнями. Но едва горло придавили ей, мало кто встал на её сторону, а те, кого она прятала под своими крыльями, вонзились в её тело клыками со всех сторон. Какая неблагодарность…              Когда Арсений проходит в спальню, сразу смотрит на постер. Лицо Алёны прояснилось, перестало быть размытым пятном, вспомнилось. Вместо швейных ножниц в руках теперь гитара.              С тоской Арсений замечает кое-что новое: из стены выросла колючая проволока, плотно переплетённая с одуванчиками. Этот венок окружил плакат, и почему именно это, Арсений понимает, но оставлять так не хочется.              Голыми руками, обкалывая пальцы, Арсений выдирает из стены куски колючей проволоки один за другим. Оставляет только одуванчики, которые раскрываются шире, даже жёлтый становится ярче. А у Арсения кровоточат руки с кусками вырванной из стены колючей проволоки. Кожа щиплет от ранок.              — Шаст!              — Ау? — тут же появляется Антон, всовываясь в комнату головой.              — У тебя не найдётся бинта или пластырей?              — Твою мать, Арс, ты что?.. Боже, — вздыхает судорожно, сглатывает тяжело при взгляде на Арсовы руки.              Арсений выбрасывает куски проволоки из окна. Этому не место в его Укрытии.              — Я поищу аптечку, обычно на кухне находится, — бормочет взволнованно Антон, уходя спиной из комнаты.              И правда, аптечку на кухне Антон находит, возвращается с ней в спальню к Арсению. Усевшись рядом на кровати, тут же принимается обрабатывать перекисью Арсовы руки, стирает кровь ваткой, а потом перевязывает ладонь, заклеивает пластырями по кругу царапины на пальцах.              — Вижу, ты вернул воспоминание о своём любимом исполнителе, — не очень-то довольно тянет Антон, коротко смотря на постер, обросший одуванчиками. — Послушай… Я восхищаюсь твоей смелостью, твоим рвением всё вспомнить и со всем разобраться. Но меня реально напрягают какие-то суицидальные и членовредительские наклонности.              — Ни один член пока не пострадал.              — Очень смешно, — фыркает Шаст, а смешок всё-таки из него вырывается. — Придурок. Береги себя. Пожалуйста…              — Хорошо, — приваливаясь лбом к плечу Антона, шёпотом успокаивает Арсений. — Я хотел спросить, когда мы ещё были в деревне. Ты сказал, что у каждого человека в Лимбо находится своя важная реликвия. И у тебя это посох… Почему? Ты помнишь?              — Его помогал сделать мой любимый человек, — тихо отвечает Антон. — Кажется, весь этот, как ты назвал, «прикид» нужен был для какого-то фестиваля. Мой человек и его друг помогали мне сделать этот образ. Только давай без приколов, ладно?              — Как скажешь, — тихо усмехается Арсений, заваливаясь боком в кровать. — У меня голова кипит…              — Нужно отдохнуть. Вздремни, Арс, — улыбается мягко Антон. — Я никуда не денусь, не волнуйся.              Арсений спешит закрыть веки, чтобы унять жжение в глазах. Уснуть совсем не получается. Попросив Антона лечь рядом, Арсений подползает к нему впритирку, укладывает голову на грудь. Стук сердца или трепет крыльев чужой бабочки — не ясно, но этот звук успокаивает. Словно метроном жизни. Пусть и после смерти.              Сквозь рубаху Антона Арсений нащупывает золотой медальон в виде сердечка, накрывает его пальцами. Шум дождя за окном дополняется раскатами грома.              При взгляде на засветившееся от молнии ночное небо Арсений мысленно отмечает: паутина стала ближе…