Потерянные в Лимбо

***

      Сон в Лимбо ощущается совсем не так, как в реальности. По пробуждению Арсений вспоминает, что не было в его жизни и ночи, чтобы ему ни приснился какой-нибудь сон. Иногда кошмары, иногда абсолютная белиберда, иногда нечто поразительное. Но сны были всегда.              Здесь же сон ощущается так, будто бы Арсений моргнул, но не на секунду, а чуть дольше. Ни сновидений, ни сонливости. Только в голове стало поспокойнее, тише. В висках больше не кипят жаром мысли и воспоминания. Отдохнул.              Лежащий рядом Антон читает «Алису в Стране Чудес», даже не замечает сразу, что Арсений проснулся. А тот и не спешит это обнаруживать, разглядывает Антона исподтишка, затаив дыхание.              При чтении книги, которую сам назвал детской, Антон так забавно хмурится, что едва удаётся сдержать смешок. Насупился весь, будто изучает как минимум учебник по высшей математике. И всё-таки Арсений не выдерживает, трескается, прыскает слышно со смеху, тут же привлекая внимание Шаста к себе.              Антон краснеет моментально, откладывает в сторону книгу и пытается причитать, но все его слова с оправдательно-бурчащей интонацией смешиваются в кашу. Ничего не удаётся разобрать.              Это искренне Арсения умиляет. А ещё кажется знакомым. Будто бы ему не в первой находить Антона вот так, за книгой, а потом видеть его смущение и попытку от чтения откреститься со словами, мол, просто иллюстрации разглядывал.              Может, Арсений не чувствует сонливости, привычной необходимости со сна умыться холодной водой, но делает это, видимо, по памяти тела. Ополаскивает лицо в ванной, а потом замирает, глядя на своё отражение.              Только что было ощущение, будто бы его поцеловали в щёку. В голове слышится ласковое «доброе утро».              Кое в чём Антон прав. Даже светлые воспоминания отзываются болью, заставляют сердце сжаться в тоске. Но в отличие от Антона, Арсения это не останавливает. Чем больше сжимается сердце, тем сильнее чувствуется необходимость вспомнить всё.              Как и за что Арсений заплатил такую высокую цену — он обязан узнать.              Командуя Антону с котом быть готовыми к выходу, Арсений вытирает капли холодной воды со своего лица. Фантомное ощущение поцелуя на щеке до сих пор греет кожу. Да, в груди тянет болезненно, но всё же это — свет. Пусть сейчас он и обжигает, но это нужно перетерпеть. Арсений так чувствует.              За окном кухни светло, в Лимбо снова наступил день, а значит, Арсений полон сил, чтобы двигаться дальше. Интересно, куда поведёт фамильяр Антона сегодня? Наверное, кот ведёт по хронологии жизни Арсения. Всё-таки первым делом повёл в деревню, где открылись воспоминания о каникулах с детства.              В таком случае сегодня кот должен повести Арсения дальше по временному отрезку его жизни. Если в детстве большинство воспоминаний связано с каникулами, то с каким местом связан в большей степени подростковый возраст?              Арсений знает ответ. Со школой. Почему-то туда не очень хочется идти. Видимо, это место для Арсения не пропитано исключительно положительными воспоминаниями в отличие от бабушкиного дома. Не важно, он со всем справится.              Единственное, что сейчас пугает, — это то, что является Арсению по пути к местам, куда ведёт Поз. Вчерашнюю встречу с монстрами Арсений вспоминает с ужасом. Эти чудовища не связаны с детством, окружение рядом с Укрытием меняется, словно бы чуя страхи, которые Арсений сам не помнит.              Наверное, это и логично, что именно рядом с домом происходит этот кошмар. Укрытие Арсения — яркий оранжевый огонёк. Где ярче свет, там гуще тень. В Укрытии в каждой комнате горят лампы, где-то оранжевым, где-то жёлтым, где-то салатовым. Цветастость и греющее свечение.              Укрытие Арсения словно бы огонёк в ручном фонарике со стеклянными стенками. И об это стекло бьются мухи с комарами, привлекаемые именно светом. Да, эти чудовища — настоящие паразитирующие насекомые… Если они продолжат лезть к свету Арсения, он откроет створку фонарика так неожиданно резко, что все эти мухи сожгут о его огонь себе к чёрту крылья.              Вот так твёрдо решает Арсений, пропитываясь боевым настроем, пока спускается по лестнице к подъездной двери. Вот так и будет с каждым монстром, который покажется на глаза.              Однако, открыв подъездную дверь, видя уже знакомую городскую улицу, Арсений не находит на ней ни одного монстра. Это не значит, что можно расслабиться. В Лимбо чудовище может появиться из ниоткуда в самый неожиданный момент.              Решая, что нельзя терять бдительность, решая внимательно смотреть по сторонам, Арсений выходит на пустую улицу и, кажется, перестаёт дышать…              Больше никаких монстров. Никаких странных звуков. Даже муравьи не строят дорогу, а на магазине висит табличка «Закрыто». Но кое-что ещё изменилось — вся улица выглядит так, будто бы её сделали из газетных вырезок. Вместо краски на стенах домов, вместо асфальта — бумага с пестрящими новостными статьями. И поверх этих газетных листов хаотично расклеенные объявления, шуршащие на ветру.              Один из листов с объявление отрывается сильным порывом воздуха от столба из бумаги, закручивается в воздухе, пролетая рядом с Арсением, и падает у его ног. Пальцы поднимают прилетевший к ногам лист боязливо.              Переворачивая объявление к себе, смотря на картинку и текст, Арсений поджимает крепко губы.              Пропал молодой волк.       Особые приметы: без стаи,       курчавая шерсть, длинное тело,       большие уши, золотистый ошейник.       Если вы располагаете какой-то       информацией, просьба обращаться       по телефону: +7________________              — Судя по всему, это объявление о пропаже на самом деле не волка, да? — тихо спрашивает Антон.              Арсений вглядывается в фотографию на объявлении и узнаёт в ней того, кто был вчера в деревне. Фигура в мантии, кто-то в маске волка с выбивающейся из-под неё овечьей шерстью. Тот, кто привёл к дереву с золотым медальоном.              

«Золотистый ошейник».

             — Не волк, — медленно кивает Арсений, выпуская объявление из пальцев. — Он пропал без вести… Весь город был заклеен объявлениями о его пропаже, — шепчет едва слышно Арсений. — Мы… Так его и не нашли.              — Мне жаль, — осторожно сжимая плечо, сочувствующе сводя брови, вздыхает Антон.              — Да, — шепчет Арсений, кивая, встречаясь с Шастом глазами. — Мне тоже.              Арсений даёт себе несколько минут лишь для того, чтобы выровнять дыхание.              Нужно двигаться дальше…              Прося фамильяра вести туда, куда, как он чует нужно, Арсений уходит с улицы, где в шорохе бесконечных объявлений слышится собственный обессиленный плач. Арсений заставляет себя не оглядываться.              Вслед за своим «кроликом» Арсений бредёт по узкой тропинке. Как и думал… Кот привёл к школе.              Это здание Арсений узнаёт очень быстро. И пусть все школы, как вспоминается, выглядят почти одинаково, построенные по одному плану, но всё ж таки чем-то меж собой отличаются. У школы Арсения цветёт сирень, бархатцы и красная гвоздика. Забор выкрашен в зелёный, а окно кабинета на втором этаже широко раскрыто на вечное проветривание — кабинет химии.              Из школы доносится шум: гул голосов, топот ног, звон посуды в столовой, стук отбивающегося от резинового пола спортзала баскетбольного мяча и противный звонок, после которого шум стихает. Начался урок.              — Не отставай, — с улыбкой просит Арсений, оглядываясь на замершего у забора Антона. — Идёшь?              Шаста заметно трясёт, снова жмурится, качая головой. Арсений всё понимает. Но не облачает чувства в словесную форму даже в собственных мыслях.              — Идём, Антон, — с подбадривающей улыбкой зовёт Арсений, беря бережно за руку.              Белая пластмассовая дверь, за ней ещё одна — такая же. И вот они оказываются в школе. Справа стойка вахтёрши, у которой висит расписание уроков всех классов. Поворот направо — раздевалки и спортзал. Поворот налево — столовая. Прямо — коридор с гардеробными комнатками разных классов. Арсений помнит планировку прекрасно.              — Кто бы сомневался, — хмыкает Антон с усмешкой, останавливаясь рядом с доской почёта. — Лучший ученик школы, — с издёвочкой тянет, переводя взгляд от Арсовой фотографии к его лицу.              — Завидуй молча, — отмахивается Арсений, идя дальше по коридору за котом.              На первом этаже — классы начальной школы. Арсений думал, что кот приведёт в один из этих классов, но, видимо, в началке для Арсения не произошло ничего важного. Кот ведёт на второй этаж, игнорируя жизнь Арсения до четвёртого класса, получается.              На втором этаже, проходя мимо кабинета директора, Арсений идёт медленно по коридору к последнему классу. На его глазах кот Антона прыгает на дверную ручку, и правда открывает дверь класса, а потом ещё и лапкой толкает, открывая перед Антоном и Арсением дверь пошире, тут же забегая внутрь.              Оказавшись в классе, где учился с четвёртого по седьмой год обучения, Арсений понимает, почему именно этот год был таким важным. Именно тогда в его жизни появился друг. Лучший друг.              Медленно присев на край парты, за которой сидел раньше, Арсений прикрывает глаза.              «Дети, познакомьтесь. Это Серёжа Матвиенко, он приехал к нам из Армавира, — говорит голос классной руководительницы. — Познакомьтесь с новеньким получше на перемене. Надеюсь, ты найдёшь здесь новых друзей, Серёжа».       «Я тоже», — бормочет зажато мальчик, нервным движением головы стряхивая с глаз тёмную чёлку над карими глазами.       «У тебя хорошее зрение? За какую парту тебя посадить? — спрашивает учительница. Серёжа только рот успевает раскрыть, как она продолжает: — Садись вот к Арсению».       «Это куда?».       «На первую парту, вот, рядом с моим столом».       «Отстой...».       «А?».       «Говорю, отличный стол», — натягивает улыбку Серёжа.              — Мы друг друга стоили, — прыскает резко со смеху Арсений.              — С кем? — склоняя голову набок, смотрит пытливо Антон.              — С Серёжей. Он приехал с Армавира к нам, но его семья была родом из Грузии. Он пытался меня научить материться на грузинском.              — Он уже мне нравится, — усмехается весело Антон.              — Мы неловко друг к другу притирались, но не долго… Уже через месяц, как нас посадили за одной партой, ходили везде всегда только вместе. Нас потом учителя даже по отдельности не воспринимали. Если кто-то из нас пропускал уроки по разным причинам, всегда спрашивали: «А где второй?». Мы будто бы одним человеком для всех в итоге стали, — легко пожимает плечами Арсений, с теплотой разглядывая парту.              — Может, он и есть твой любимый человек?              — Любимый, ещё какой, — заходится смехом Арсений. — Но нет, Шаст, Серёжа — не мой возлюбленный. Он лучший друг. Он был самым главным другом в моей жизни. Да… Боже, — вздыхает тихо, расплываясь в улыбке. Прикрывает лицо ладонью. — Он был настоящим магнитом на неприятности. А мне всегда как-то удавалось вытянуть его из полной задницы. А когда что-то случалось у меня, он вправлял мне мозги… Умел разложить всё по полочкам за пять минут разговора. Он… Был удивительным. Он и остаётся, он и есть, это я «был»…              — Арс, — окликает с тяжёлым вздохом Антон, сводя брови и поджимая губы.              — Надеюсь, у него всё будет хорошо, — утирая влагу под глазами, улыбается Арсений.              «Арс, я не то что сдохнуть, я убить за тебя могу, но вот это уже перебор!» — возмущается Серёжа, стуча зубцами вилки по тарелке.       «Он не криминальный авторитет, Серёж, — закатывает глаза Арсений, измученно вздыхая. — Обычный придурок с проблемами в социализации. То, что я поставил его на место, никак мне не навредит».       «Ага, он всего-то натравит на тебя своих бешеных псин, которым только дай кулаками помахать».       «О нет, он этого не сделает, — улыбается уголком губ Арсений. — Он из тех, кто предпочитает разбираться самостоятельно. Один на один».       «Ну да, это всё меняет. То есть, он, будучи такой же бешеной псиной, как и его «стая», зажмёт тебя где-то одного и отпиздит. Мг. Я понял. Пойду за верёвкой».       «Верёвкой?.. Зачем?».       «Чтобы привязать тебя к себе, чтобы дальше полуметра не мог от меня отойти!».              Кажется, у Серёжи была гиперопека. Он частенько бегал с Арсением как курица-наседка с яйцом. Впрочем, каким-то неведомым образом в Серёже сочеталась эта контролирующая забота и при этом чувствование Арсовых границ. Видимо, поэтому они и стали друг для друга незаменимыми фигурами.              Гуляя по коридорам школы, Арсений вспоминает много разного. То, как они с Серёжей бегали на переменах в буфет. Как играли то в «33», то в бадминтон в спортивном зале на физкультуре.              В голову жужжанием целого роя врезаются воспоминания, где Серёжа — в тысяче разных вариаций, придумывая разные оправдания — просит лишь одно: дать списать домашку. То у него времени не хватило, то собака съела, то тетрадь в пруд из рюкзака вылетела, пока он на качелях катался. Доходило и до баек о том, что сделанную вовремя домашку отжали хулиганы из старших классов. Нахера старшеклассникам домашка за шестой класс? Да кто ж их знает!              Как бы там ни было, дать списать домашку — это меньшее, чем Арсений мог отплатить Серёже за то, какой он друг.              Разлучались они в школе крайне редко. Почти никогда. Единственные моменты, когда они не были рядом друг с другом, — это походы в туалет. Там нужно личное пространство. Ну и ещё исключение — те дни, когда кто-то из них болел или ещё по каким-то причинам не приходил в школу.              Школой их взаимодействие не ограничивалось. Вспоминая кусочками их время с Серёжей, у Арсения закрадывается сомнение: а не жил ли Серёжа у него дома? Потому что у Арсения, кажется, он сидел каждый день после уроков. Боже, они и правда были как те палочки «Твикс», всегда вдвоём.              Антонов кот почему-то ведёт на первый этаж снова. Арсений с ним не спорит, фамильяру виднее.              Видимо, кошак решил напомнить Арсению о том, каково было в школе, когда Серёжи не было по причине болезни…              В этот раз перед глазами фигуры появляются чётко. Может, от того, что это воспоминания из не такого далёкого прошлого, как каникулы в деревне.              Арсений видит себя, идущего по коридору с папкой бумаги. Его попросили отнести анкеты с пройденным тестом в кабинет психолога. Кажется, это десятый класс. Тоже примечательный год, но Арсений пока не может вспомнить, чем именно примечателен.              От вида того, как странно сидит на собственном теле школьная белая рубашка и брюки, Арсений морщит нос. Будто бы прочитав его мысли, а может, выловив взглядом отражение, Арсений из прошлого останавливается рядом с зеркалом. Он поправляет придирчиво чёлку, выправляет из брюк рубашку, оглядывает себя ещё раз, чуть сощуривая глаза. Да, так выглядит гораздо лучше.              Пока поправлял одежду и волосы, в коридоре появилось ещё несколько фигур. Уже знакомый «волк» в чёрной мешковатой мантии с двумя парнями, лица которых заволокли тёмные облака дыма. Ясно, Арсений не помнит, как они выглядели…              Вместо того, чтобы просто пойти, куда шли, разминувшись в коридоре, Волк зачем-то к Арсению цепляется, расплываясь в оскале.              — Твоё Лимбо не перестаёт удивлять, — шепчет на ухо Антон.              — В смысле? — с неохотой отрываясь от наблюдения за собой и Волком, спрашивает Арсений.              — Никогда раньше не видел чужих воспоминаний.              — Ты тоже видишь их? — всё-таки смотря на Антона, удивлённо выдыхает Арсений.              — Если ты про подростковую версию тебя, к которой цепляется какой-то странный тип, то да. Я тоже вижу.              Подтягивая Антона поближе за руку, Арсений обходит столпотворение посреди коридора полубоком, становясь поближе, чтобы всё видеть и слышать. Нельзя ничего пропустить.              — Вы что-то хотели? — дёргает бровью Арсений из прошлого. Но в целом в лице при виде троицы, загородившей проход, не меняется.              — Да-а-а, — тянет рычаще и весело Волк, подходя на шаг ближе. — Алла Романовна весь урок распиналась о том, какое у тебя было крутое эссе.              — Я потратил немало времени, — пожимает плечами Арсений. — В чём проблема?              — Да никаких проблем, Ар-р-рсений, — посмеиваясь, урчит Волк, кладя ладонь на плечо.              Арсений из прошлого на положенную руку-лапу с серебристыми когтями косится, хмурясь.              — Наоборот, мы так прониклись, — оглядываясь на своих друзей, усмехается Волк. — Напомни-ка, как именно это эссе называлось?              — «Сто слов о Боге».              — Да-да, точно, — весело закатывая глаза, улыбается шире Волк, чуть передёргивая ушами. — Расскажешь нам об этом Боге, Арсений?              — Учительница читала вслух. Вы же были в классе.              Точно. Вот почему десятый год обучения тоже был примечательным. Если в четвёртом классе в жизнь Арсения ворвался Серёжа, став лучшим другом на все времена, то в десятом — их объединили в один класс с параллелью. В один класс с Волком.              — Но, видишь ли, Арсений, — вздыхает нарочито расстроенно Волк, — там ведь всё такое абстрактное, в твоём сочинение. Бог — это любовь, доброта, ла-ла-ла. Но мы хотели спросить, о каком именно Боге ты писал?              — В смысле? — ещё больше теряется Арсений.              — О Будде, Аллахе, Зевсе, Христе? О каком? — каждое произнесённое Волком имя ощущается как удар молотка, который бьёт не по гвоздю, а по голове Арсения, вколачивая в землю.              — Вы так и не поняли, — бормочет тихо, бросая короткий взгляд на стоящих позади Волка парней. — Бог — это не кто-то, не что-то конкретное.              — А я думал, ты начнёшь говорить о том, что он един, — хмыкает Волк, смиряя смешливым взглядом. — И любит всех нас, — тянет нарочито блаженно, прижимая лапы к груди.              — Любит, — шипит Арсений, сжимая крепче зубы. А у Волка это почему-то вызывает смех. — Даже таких безмозглых, как ты, — добавляет раздражённо, протискиваясь дальше по коридору.              — Стоп, чё ты сказал? — с резко оборвавшимся смехом, задыхается возмущённо Волк. — Эй!              Он догоняет Арсения почти у самого кабинета психолога, зажимает в угол рядом с доской почёта. Волчьи глаза светятся красным, весь взбешённый — антоним слову «безопасность».              — Я-то безмозглый? — рычит в лицо Арсению Волк. — Кто из нас в херню верит, а? Двадцать первый век на дворе, очнись, блять, блаженный, нет твоего Бога!              Пусть Арсений и наблюдает за этим со стороны, а болезненную хватку вцепившихся в него рук, вжимание лопаток в холод стены болезненно чувствует на собственном теле.              Наверное, было бы правильным оттолкнуть, но в ответ на Волка лишь смотрят прямо, изучающе, долго и молчаливо.              — Знаешь, — тихо усмехаясь, опускает взгляд Арсений из прошлого. — В том, что касается людей и веры, есть четыре группы. Истинно верующие. Ослеплённые верой. Равнодушные. И такие как ты, озлобленные. Но вся эта злость идёт изнутри лишь по одной причине. Потому что в глубине души вы чувствуете, что Бог вас предал. Что я могу? Только посочувствовать тому, что тебе пришлось жить в аду, — шёпотом, чтобы не услышал никто, кроме Волка, говорит Арсений.              Красный блеск в волчьих глазах потухает, остаётся только уязвимая растерянность. Волк выпускает из своих лап, отступая на шаг назад. Серый хвост поджимается, прячась под полами мантии. Уши прижались к голове.              От всей этой картины Арсению становится невыносимо грустно. А Волк, отойдя на пару шагов, растворяется облачком сигаретного дыма, исчезая.              Выходит, всё началось тогда? С этой его попытки раздуть конфликт, что привело к тому, что сам поранился. Словно ребёнок, не умеющий обращаться с ножом, махавший им во все стороны, но режущий лишь собственные пальцы. Да, таким он был тогда…              — С этим местом что-то не так, — осипло выдавливает из себя Антон, зажимая пальцами виски. — У меня здесь голова раскалывается.              — Со временем станет лучше, — обещает с грустной улыбкой Арсений.              Стоило заметить в глазах Волка тогда ту уязвимость, как Арсений сам начал цепляться. Хотел помочь, вытащить со дна. Потому что люди не должны жить в аду, даже если убеждают себя, что там им теплее.              Лишь один раз Волк остановил его вот так и пытался начать ссору, а потом десятки раз, которые устраивал Арсений. Но не для ссоры, конечно. Он постоянно цеплялся к Волку на коридорах, подсаживался с Серёжей к нему в столовой, втягивал в обсуждение книги, которую надо было прочитать к уроку (Волк никогда не читал заданное).              Это про него говорил в том воспоминании Серёжа. К нему просил Арсения не лезть, боясь, что Волк может «покусать» или натравить своих псов. Арсений его не слушал, продолжал упрямые попытки сблизиться, узнать, что в этом человеке так сильно болит, что происходит в его жизни, семье, что у него дома.              Не раз краснели волчьи глаза, не раз он рычал прямо в лицо Арсению, пытаясь отстоять свою интимную зону, личное пространство, которое расширялось, стоило затронуть болезненную тему.              Арсений понимает, почему из-под волчьей шерсти торчат белые овечьи кудряшки. Аналогия, проведённая разумом неосознанно, довольно легко читается.              Может, выражение гласит «волк в овечьей шкуре», но здесь был обратный случай. Он просто защищался. Так, как привык, так, как его научили. «По-мужски».              Волку нельзя было плакать или жаловаться на что-то. Он должен был терпеть, сжав покрепче зубы. Так его воспитал отец. Обесценивать проблемы, копить в себе боль, сжигающую медленно изнутри все нервы, переходить в нападение, защищаясь.              Вспоминая свои отчаянные попытки вывести Волка на откровения, Арсений бредёт за котом за угол школы. Вспоминается, что здесь Волк втайне курил, сбегая из школы со своими дружками. Но сейчас перед Арсением открывается воспоминание совсем иное. Другого настроения и характера.              Сидя на корточках, Волк скармливает уличному коту котлету из столовой. Чешет за ушком, тяжело вздыхая. Арсений из прошлого поступает немного подло, подглядывая за этой картиной из-за угла. Уже хочет уйти, потому что это зрелище оказывается вдруг слишком откровенным.              Но Волк вытягивает из кармана своей чёрной мантии пачку сигарет и зажигалку, закуривает, оставаясь на корточках рядом с жующим котом. От вида выдыхаемых облаков дыма Арсения из прошлого переклинивает. Тогда у него было более радикальное отношение к этому, тогда ему это казалось в разы более смертельным, чем ощущается сейчас.              — Ты — клише романов для девочек-подростков, — хмыкает язвительно Арсений из прошлого, складывая руки на груди. — Плохой парень с золотым сердечком, — красноречиво переводя взгляд от сигареты к коту, тянет Арс.              — Вот какого хера вообще?.. Уже год таскаешься хвостиком. Долго ещё мне за своего Бога мстить будешь? — обессиленно вздыхает Волк. — Я же тебя не трогаю больше.              — Это не месть. Это попытка протянуть утопающему руку.              — Спасение утопающих — дело самих утопающих, — серо откликается Волк, ковыряя серебряным когтем собственную кроссовку.              — Если тебя к такому приучили, это не значит, что это правильно.              Ничего не отвечая, Волк поднимается на ноги. Собирается просто уйти. Вот так. Оставив Арсения без ответа, не желая продолжать с ним разговор.              Но Арсений из прошлого уже полон упрямства, ловит за локоть, заставляет посмотреть себе в глаза.              — У тебя есть друг? — спрашивает он, разглядывая внимательно что-то в волчьих глазах. — Настоящий. Не эти придурки, которые рядом, пока прикольно.              — Есть, — сухо отвечает Волк, выдёргивая из хватки свою руку. — А ты хотел на это место напроситься? Или тебя другое место интересует?              — О чём ты? — хмурится потерянно Арсений.              — Я сижу прямо сзади тебя, я слышу, какую ты музыку слушаешь, — оскаливаясь, урчит Волк. — Серьёзно, Арсений? Влюбиться в своего хулигана? И ты будешь говорить мне про клише? Мерзость.              — Ты слишком много о себе думаешь, — сквозь зубы цедит раздражённо Арсений.              — Да? — тянет, шире расплываясь в оскале, наклоняясь к лицу, Волк. — А чего ж тогда глаза на мокром месте?              — Пошёл ты, — шепчет осипло вздрогнувшим голосом.              Арсений из прошлого разворачивается резко на месте и уходит, растворяясь за углом. Но Волк почему-то не исчезает. Его пальцы хватают лежащий на траве нарванный букет сирени, швыряют со всей силы в выкрашенную красным стену школы. Из пасти вырывается рык болезненной злости. И лишь потом фигура исчезает.              Это странно… Арсений ведь ушёл, он этого не видел, а значит, не может помнить. Откуда эта картинка?              От засохшего мгновенно, рассыпанного букета сирени Арсений переводит медленно взгляд к Антону. С пустым взглядом, воткнувшимся в воздух, где только что был Волк, Шаст лишь отсутствующе кивает.              Кот трётся об Антонову ногу, возвращает его.              — Это была твоя первая любовь? — смотря коротко на Арсения, но тут же отводя взгляд, спрашивает тихо Антон.              — Первая. И последняя.              — Прости, Арс, но ты выбрал херового человека, — собирая дрожащими пальцами букет сухой сирени, вздыхает Антон.              — Он совсем не плохой… Израненный. Отравленный злостью. Напуганный другими, но ещё больше собственными мыслями. Закрывающийся в себе, но запуганный миром в собственной голове, — шепчет Арсений.              — Это ведь не первый и не последний раз, когда он сделал тебе больно.              — Больше всех близких ранит тот, кто не ладит в первую очередь с самим собой.              — Это не оправдание.              — Нет, — медленно кивает Арсений. — Но это не имеет значения, если в итоге человек мирится с собой, а потом и с тобой.              — Наверное, я не способен это понять, — с грустной улыбкой шепчет Антон.              Пропуская крупицу каждой эмоции через сердце, Арсений идёт вслед за ведущим их дальше по Лимбо котом. Почему-то он приводит к подъезду какого-то дома. Кажется, это дом, в котором Арсений жил с мамой…              На доске у подъездной двери висят не объявления, а календарь.       

20 марта

      — Эй, Шаст, — усмехается уголком губ Арсений. — Поздравь меня с Днём рождения.              — У тебя ужасный юмор.              — Зануда, — закатывает глаза в ответ на эту критику.              Рядом с календарём на доске висит белый лист, на котором начинают появляться надписи. О, свой почерк и Серёжи Арсений узнаёт сразу. Арсений пишет синей ручкой, а Серёжа — красной. Они переписывались так на уроке, когда было скучно, но нельзя было болтать. На первой парте такое проворачивать было сложно, но оттого и интереснее.              Арс, мне безумно жаль       

Да забей ты, Серёж, нормально всё

             Я обязательно привезу тебе с Армавира что-нибудь крутое в подарок, обещаю       

Привези себя :)

Уже подарок офигенный будет

             Как скажешь XD              А, понятно, это год, когда Арсению пришлось праздновать День рождения без Серёжи. Весенние каникулы почему-то сдвинули на неделю раньше, а родители увезли Серёжу в Армавир.              Не то чтобы Арсений ни с кем, кроме Серёжи, не общался, его всё равно много кто в интернете поздравил. Но без Серёженьки-пироженьки, конечно, было одиноко. Да и поздравления по переписке — приятная формальность, тепло от которой улетучивается довольно быстро.              Вечером они с мамой поужинали, съели торт. На этом всё празднование и закончилось. Серёжа не выходил на связь, видимо, остался без интернета. Мама ушла спать, а к вечеру по переписке уже никто не писал поздравления.              Арсению исполнилось семнадцать, а на душе было зябко от одиночества. Непонятно, что им двигало в тот момент: желание навести шум, который повеселит, или желание добить себя эмоционально, чтоб уж наверняка. Он написал Волку.              Их переписка с Серёжей исчезает с листа, выцветает будто бы. На очистившейся бумаге почерком Арсения синие чернила выводят другие слова.              

Среди всех, кто добавлен в «друзья», ты — единственный,

кто не поздравил меня, говнюк

      У тебя восемьдесят пять друзей       Бедный несчастный       Всего восемьдесят четыре поздравления получил       

Так сложно написать три слова?

      В любви признаваться не планировал.       

Ты дурак?

Я «С Днём рождения» имел в виду

      А       Ну       С Днём рождения              Арсений улыбается, глядя на выведенный кривоватым почерком зелёный текст. Чувствует то же разливающееся в груди тепло, как в тот день, когда ему исполнилось семнадцать.              Удачи отпраздновать       Я ушёл       

Вообще-то мне не с кем праздновать

Серёжа уехал в Армавир с родителями

      Вот как       Ясно              И всё на этом. Текст исчезает с листа бумаги, а грудь наполняет разочарованием.              Арсений и правда был безумно влюблённым дурачком. Так напрашиваться на поздравления, на внимание к себе со стороны объекта воздыхания. Эти полунамёки режут теперешнему ему глаза. Неловкая нелепость.              С другой стороны, кто влюблённый в семнадцать был лучше? Арсений знает откуда-то кучу историй о тех, кто был хуже. С каких-то передач и слухов, всплывающих в памяти.              Ну что сказать? Он просто вёл себя глуповато, навязываясь Волку в компанию. Никто от этого не пострадал. Нет, не вздумай усомниться в последней мысли.              Неожиданно на листе появляется новое предложение, написанное зелёным.              На пять минут под подъезд       

Под какой подъезд?

      Блять, ну можешь под мой, если знаешь, где он, не тупи!              Снова текст выцветает, лист остаётся белым. Арсений переводит взгляд к скамейке у подъезда и тут же мягко улыбается.              В белом свете ламп подъезда, закинув стопы на скамейку, поджав их под себя, сидит Волк. Курит нервно, второй рукой теребит собственные серебристые когти. Он пришёл, чтобы поздравить, принёс Арсению бесконечную радость своим визитом.              Вот и сам Арс, кутаясь в ветровку, выбегает из подъезда. Смотрит с неверящей улыбкой на дёргано поднявшему к нему голову Волка.              — Привет, — на тихом выдохе произносит семнадцатилетний Арсений, глядя глазами, полными счастья.              — Привет, — вздрогнувшим голосом отзывается Волк. — В общем…              Арсений спускается по ступенькам подъезда довольно порывисто, а вставший со скамьи Волк в этот же момент делает шаг навстречу. Они сталкиваются, тут же отступая на шаг назад, бормочат смущённые извинения.              От этого зрелища Арсений прикрывает глаза ладонью. Какой кошмар. Какие же они… неловкие.              — Вот, короче, — всовывая в руки подарочный пакетик, брякает Волк. — С Днём рождения. Ещё раз.              — Спасибо, — учащённо моргая от смущения, улыбается семнадцатилетний Арсений.              К теперешнему Арсению жмётся боком Антон, склоняется к уху, шепчет, что сейчас сгорит от неловкости, наблюдая за этим. Да, Арсений тоже!              — Это гитара? — цепляясь взглядом за чехол у Волка на спине, спешит спросить Арсений, лишь бы не тянулось это неловкое молчание.              — А? А, да, я из музыкалки просто сразу…              — Я и не знал, что ты играешь на чём-то, — с восторженным блеском в глазах выдыхает благоговейно Арсений. — Музыкальные инструменты для меня — неподвластная магия. Пытался, но не получается.              — Неужто хоть в чём-то тебя обошёл? — коротко усмехается Волк, беззлобно закатывая глаза. — М… Раз уж у тебя днюха, хочешь сыграю что-нибудь?              — Конечно, — быстро-быстро кивает Арсений.              — Я… Выучил одну из тех песен. Ну, из того, что ты кидал, — вытягивая из чехла гитару, бормочет смущённо Волк.              — Какую именно?              — «Олимпос».              — Ничуть не удивлён, — прыскает со смеху Арсений.              От продолжения всей этой неловкости теперешних Арсения с Антоном спасает то, что Волк начинает играть на гитаре песню. Ладно, не совсем спасает. Потому что на словах с романтическим смыслом Волк начинает натурально хрипеть, захлёбываясь смущением.              — Вот, — пряча побыстрее гитару, едва закончил играть, говорит тихо Волк. — Если честно, не моё это. Девяноста девять процентов её песен кажутся мне слишком слащавыми.              — А кого ты чаще всего слушаешь? У тебя заблокирован доступ к музыке на странице. Но не то чтобы я прям раскапывал, — спешит сказать Арсений, щёки которого вспыхивают красным моментально.              — Убей меня, — просит теперешний Арсений, переводя вымученный взгляд к Антону.              — Это неактуально, — хмыкает Шаст, пожимая плечами.              — Мне нравятся «The Hatters», — признаётся с улыбкой Волк. Арсений кивает якобы понимающе. — «Шляпники».              — Да-да, я понял, — заверяет он тут же. — Да, я слышал…              — По тебе не скажешь, — со становящейся шире улыбкой тянет Волк.              — Нет, я точно что-то слышал у них, просто не помню, — пожимает плечами семнадцатилетний Арсений, утыкаясь взглядом в каменную плитку под ногами.              — У тебя на лице написано, что ты впервые об этой группе слышишь, — заходится смехом Волк. — Послушай.              — Ладно, — сдаётся со смущённой улыбкой Арсений.              Белоснежный кучерявый пух пробивается сквозь серую шерсть сильнее, становясь заметнее.              — Пройдёмся, — кивает назад Волк, улыбаясь.              — Уже поздно, мне нельзя… Да и тебе вообще-то тоже нельзя после одиннадцати. Комендантский час…              — Да кто проверит? Думаешь, менты сейчас по улицам ходят, охотясь на непослушную школоту? Я тебя умоляю. Пошли.              Что бы там Арсений-младший ни говорил, а ломается он совсем недолго. Провожать взглядом их спины, исчезающие вдали улицы, почему-то больно.              — Надеюсь, он вернул тебя домой в целости и сохранности, — хмыкает Антон.              — Да, — улыбается мягко Арсений, опуская взгляд. — Мы гуляли пол ночи. На правах именинника я мог вытянуть из него всё, что хотел о нём знать. Что ему нравится, чем занимается в свободное время, куда хочет поступать после окончания школы. В ту ночь откровения со мной давались ему легче, чем раньше. Может, мне пришлось нарушить некоторые собственные правила, прогулять ночь без предупреждения мамы, но это… Это того стоило.              Прерывисто вздыхая, Арсений усаживается медленно на скамейку рядом с Антоном. Сердце всё ещё ноет.              — Когда он довёл меня до подъезда, сразу предложил погулять так ещё. Я предложил в этот раз прогуляться днём. Пусть и с недовольством, но он согласился. Предложил мне в воскресенье, но… Я не мог. Была служба в костёле. Мы с мамой не пропускали. Я думал, он опять обозлится, опять высмеет, но этого не случилось.              «А могу я прийти посмотреть?» — нерешительно спрашивает родной голос.       «На службу в костёл?» — удивлённо спрашивает Арсений.       «Ну да, интересно… Хотя это, наверное, странно».       «Нет, вовсе нет. Приходи, если хочешь».       «Я не католик. Со мной ничего не случится от этого?».       «Что, например? Загоришься огнём посреди службы?».       «Не знаю!».       «Ничего не случится», — обещает с мягкой улыбкой Арсений.       «Тогда приду».              Исходя из вернувшегося в память диалога, Арсений понимает, куда поведёт дальше по Лимбо фамильяр Антона.              Дорога лежит к костёлу. Если к школе Арсений неохотно плёлся, то вот к костёлу шагает вслед за котом воодушевлённо. Почему-то Арсению кажется, что в его Лимбо — два Укрытия. Потому что не может быть в костёле опасно. Потому что там, как и в Укрытии-квартире, точно ничто не должно достать.              Арсений в этом уверен, потому что уже сейчас в его память возвращаются фрагменты воспоминаний о том, как было в его костёле.              Однако место, куда приводит кот, выглядит чужим. И уж точно не безопасным…              Арсений теперь прекрасно помнит, как выглядел костёл, в который они ходили с мамой. Это было совсем небольшое по меркам таких построений здание. Костёл был аккуратным, скромным, в стиле классицизма. Единственное, что выделялось на небесного цвета стенах, — белые рамы с внешней стороны.              Это не выглядело бедно, нет же. Костёл был миниатюрным, по-скромному утончённым. В голове Арсения при взгляде на здание рисовалась в воображении деревенская добрая девушка в белой косынке и голубом сарафане. Невинность, чистота, свет.              Таким был его костёл. А то, что стоит перед ним — нечто чужое и, несмотря на роскошный блеск золота, отвратительное.              Костёл в Лимбо больше похож на президентский дворец. Имеет странную, нетипичную форму, украшен золотом и переливающимися блеском на солнце драгоценными камнями. В то время, как все костёлы, которые Арсений помнит, вытягиваются вверх, тянутся верхушками к небу, этот будто бы впал в землю под весом драгоценного металла. Он ближе к Аду, чем к Господу. Туда не хочется заходить…              Но нужно двигаться дальше, кот вьётся у высокой золотой двери, украшенной ляпистым блестящим рельефом. С тяжёлым вздохом Арсений подходит к двери, отпирает её кое-как, ему едва хватает на это сил: слишком тяжёлая. Они открывают дверь в четыре руки, с Антоном. И то еле-еле.              Внутри всё такое же: золотое, бриллиантовое, блестящее, отвратно роскошное. Ряды скамеек, стоящих пред алтарём запылены: никто на них не молился уже тысячу лет. У стен рядом с золотыми колоннами стоят с опущенными головами, вжатыми в плечи, статуи. В них Арсений быстро узнаёт двенадцать апостолов.              Статуи апостолов едва держатся на своих мраморных ногах, проваливаются сквозь постаменты из-за тяжести накинутых на их шеи золотых цепей. Их лица искажены страданиями.              Многих апостолов, бывших при жизни рыбаками, душат рыболовные сети. Плачет над монетами в руках Матфей Левий. Обложены камнями ноги апостола Андрея. Крепко держится за свою голову утопающий в сомнениях Фома «Близнец».              Они все выглядят страдающими. От мысли о том, что статуями апостолов хозяин этого храма пользуется как вешалками для своих блестяшек, вес которых их изнуряет, в Арсении поднимается злость.              Среди статуй находится лишь одна, что не страдает. Так же увешенная золотыми цепями и провалившаяся в землю глубже всех, но, несмотря на это, на мраморном лице находится улыбка счастья, лишь глаза полны безумия. В голую грудь этого апостола вросло тридцать серебряных монет. Иуда Искариот.              — Вроде бы храм, вроде бы дорого-богато и красиво, — бормочет Антон, — но что-то мне здесь пиздец как жутко.              После слов Антона Арсений замечает кое-что ещё, что отличает существенно этот костёл от знакомых. Здесь нет эха. Вообще никакое распространение звука. Кажется, слова Антона затихают, даже не успев толком вырваться из губ.              Во всех костёлах Арсения акустика была идеальная. Такая, чтобы пение хора и молитвы священника были слышны на весь зал, да и за пределами костёла — тоже. Здесь же всё наоборот. Золотые стены впитывают в себя малейший звук — жадно и раздражённо — не дают ему ни распространиться по залу, ни уж тем более вырваться на улицу.              Арсений проходит к алтарю и сжимает крепче кулаки. Возвышаясь над залом стоит золотой большой крест, на котором распят ягнёнок в венке из колючей проволоки. По прибитым ногам, окрашивая белую шерсть, стекает кровь. Алые капли капают в пластмассовую бутылку.              На глазах Арсения бутылка наполняется, закрывается сама по себе крышкой и отодвигается в сторону по столу, в кучу других бутылок. А к ногам ягнёнка тут же приставляется новая.              Не желая прикасаться к этому, Арсений наклоняется к столу, чтобы прочитать, что написано на этикетке, появившейся на только что заполненной кровью бутылке.       

Раболепие

666 рублей

             — Это не дом Божий, — зло шипит Арсений, отшатываясь от стола. — Это завод Дьявола, блять. Это не храм, это бездушная корпорация, сделавшая веру своим сырьём, чтобы изготовить китч в виде успокоительного на продажу.              — Не буду спорить, — передёргивает плечами Антон. — У меня от этого места озноб по спине и волосы дыбом…              — Тошнит, — выдавливает из себя Арсений, поворачиваясь к алтарю спиной.              Кот рядом с его ногой начинает громко шипеть, вставая на дыбы, шерсть вздыбилась, будто наэлектризованная.              Арсению тоже хочется зашипеть и встать на дыбы от вида резко заполнившихся скамей. Размытые чёрные тени, которые не молятся Богу, а умоляют забрать их ответственность.              — Пошли отсюда, — одними губами произносит Антон, испуганно осматриваясь по сторонам.              Он пятится по коридору меж рядами скамей, наполнившихся тенями, что пропитались грехом. Отступает спиной к дверям, которые едва удалось открыть. Но дверь захлопывается за спиной, не выпуская из «храма».              От громкого хлопка в зале становится резко тихо, тени перестали шептать, плача. Поворачивают медленно свои безглазые лица назад, к Антону. А он заметно каменеет, бледнея. Не может двинуться, замирает статуей нового апостола-мученика.              Арсений делает шаг вперёд, спеша оказаться с Антоном рядом, но что-то хватает сзади за плечо. Оборачиваясь, Арсений не сдерживает в себе испуганного вскрика. Ещё одна тварь из чёрно-кровавой слизи, похожей очертаниями на человека, держит крепко за локоть, притягивает за руку ближе к себе. Перевёрнутый крест на её шее, обжигает Арсению руку, будто раскалённый в адском огне металл. Но на коже не остаётся выжженного клейма, и это, очевидно, монстра раздражает.              — Пей, — суя Арсению в лицо открытую бутылку с кровью, приказывает монстр.              — Вот уж не хочу, спасибо, — раздражённо усмехается Арсений.              — Грешник, — рычит в лицо чудовище, от вони из пасти у Арсения ноги подгибаются. — Пей!              Кот Антона пытается напасть на тварь, бросается с когтями, но его лишь отбрасывают в сторону. Встряхивая головой, передёргивая примявшимися ушами, выпрямляя их, кот поднимается с болезненным мяуканьем на лапы.              — Я голос Божий, пей, — требует монстр, вцепливаясь в волосы Арсения на затылке. Собирается заливать силой.              — Священник, да? — расплываясь в раздражённом оскале, вырывается из хватки Арсений. — Двенадцатая Притча, епископ Виссарион, — заслоняя собой от нового удара кота, шипит Арсений. — Праведный печётся и о жизни скота своего, сердце же нечестивых жестоко. Праведник и скотину свою жалеет, а у нечестивых и жалость — жестока. Праведник и скотину пожалеет, но милость нечестивца — хуже жестокости, — по памяти читает строки из притчи, смотря озлобленно на монстра. — Ничто, связанное с Богом, не напало бы на животное.              — Арс, — окликает сзади испуганно Антон. — Они приближаются ко мне.              Оглядываясь назад, Арсений видит, как приближаются медленно к Антону окружившие его тени, тянутся руками к посоху. Шасту стоит использовать силу своей реликвии, чтобы отогнать чудовищ, но он лишь стоит, дрожа.              Страх парализует. Замораживает тело, но что куда хуже — мысли.              Страх, хватая человека, как бы высоко он ни был, ударяет с силой о каменный пол, оглушая. Заставляет рухнуть в низменные инстинкты, взывая к двум демонам, один из которых шепчет на ухо напуганному: «Бей», а другой — «Беги».              В состоянии испуга отключаются все мыслительные процессы. Арсений прочувствовал это на себе. Испуг заставил голову звенеть от пустоты. Ни одной фантазии не удалось придумать, ни слова выжать из себя. Страх — не сама паутина, а яд, которым смочены нити, паралитик, который заставляет замереть в сети уже будто бы мёртвым телом и умом.              Монстр снова ловит Арсения за руки, требует пить, чтобы очистить себя от грехов. Арсений тоже напуган дико, а придумать что-то нужно. И срочно.              Нельзя позволить яду паутины пропитать тело и мысли. Нужно думать, нужно брыкаться, нужно выработать к паралитику иммунитет.              Соображай. Думай. Твори. Представляй. Не молчи. Борись.              Физически вырваться из лап монстра не получается. Пусть он и бросил попытки залить в Арсения кровь, но теперь начинает утаскивать в себя. Пытается слить Арсения со своим телом, затягивая в вязкую чёрную грудь, превращающуюся в вертикальную пасть.              Реликвия. Это не артефакт Проводников. Это человеческое. Это особенно важная для человека вещь из жизни. Меч и щит. То, что имело для тебя огромное значение, что-то пропитанное силой. Оно не обязано выглядеть как оружие или магический предмет.              Арсений давно нашёл свою реликвию.              Крепко зажмуривая глаза, продолжая вырываться из хватки почти затянувшего в себя монстра, Арсений сжимает сквозь ткань майки свой серебряный, погрызенный в детстве крестик.              По всему залу от Арсения волной прокатывается волна яркого света. Тени, окружавшие Антона, растворяются с криком. Но для монстра этого недостаточно. Он лишь отшатнулся от Арсения, выпустил из своих лап, упал назад. От закипевшей чёрной слизи идёт пар.              Получилось.              Однако, этот выплеск света забрал у Арсения очень много сил. Едва держится на ногах. Использование личной реликвии в Лимбо крайне энергозатратно.              — Не смей здесь думать! — взвывает чудовище.              Этот злой приказ не вызывает в Арсении ничего, кроме раздражённого смеха. Нет уж, блять, сам решит, когда ему думать и где!              — Как писалось в одной книге про короля Артура, — с усталой отдышкой, шепчет Арсений, — «Умственный «труд» несправедливо назван «трудом». Это удовольствие, наслаждение. И в нём его высшая награда».              — Здесь запрещено думать! — вскрикивает чудовище, отчего содрогается, будто землетрясением весь золотой зал.              — Я сам решу, — тихо говорит Арсений, прикрывая глаза.              Он может думать. Он может включить фантазию. Он может представить всё, что захочет.              Под пальцами ощущается холод металла. Открывая глаза, медленно опуская взгляд, Арсений видит появившейся у его ноги камень, из которого торчит крестовидный меч. Он снова может представлять, что только в голову взбредёт, он снова хозяин своего разума и Лимбо.              Пальцы сжимаются на рукояти, вытаскивают меч без труда. А в голове звучат голосом старца Мерлина строки из книги «Смерть Артура».              «Кто вытащит сей меч из-под наковальни, тот и есть по праву рождения король над всей землёй английской».              Захват Англии не в интересах Арсения, это лишь метафора. Это меч Лимбо, его Лимбо. И то, как легко вышло из камня лезвие, говорит лишь об одном. Он единственный хозяин своей головы.              «И тогда вытащил он свой меч Экскалибур,       и заблистал он в глазах врагов его ярче тридцати       факелов».              В один шаг Арсений приближается к до последнего остающемуся обычной тварью монстру. Вонзается в чёрную грудь, разбивая перевёрнутый крест, остриё меча. С предсмертным воем превращается монстр в кучу пепла.              Вокруг чернеет золото стен, плавятся восковыми фигурами на солнце статуи уставших апостолов, возносится истерзанный ягнёнок. Бутылки с его кровью исчезают, стирается пыль со скамей. Всё меняется на глазах, исчезая, перемещаясь, перекрашиваясь, перестраиваясь. И уже через несколько мгновений Арсений стоит у алтаря родного костёла.              Кое-как передвигая ногами, Арсений дошаркивает до скамейки в первом ряду, падает на неё обессиленно, роняя из пальцев меч. Наконец это кончилось…              — Я в порядке, — улыбается от щекочущих лицо усов, когда кот, забравшись на ноги, начинает обеспокоенно обнюхивать, а потом лизать щёки. — Ты сам-то цел?              Вместо ответа кот своей мордочкой подбивается под Арсов подбородок, трётся благодарно щекой об шею, громко мурлыча. Вернулось эхо…              Слышатся тяжёлые шаркающие шаги сзади. Арсений оглядывается на медленно подошедшего к нему Антона, выжимает из себя, пусть и бесконечно усталую, но всё же подбадривающую улыбку.              — Ты цел? — спрашивает тихо, заглядывая в зелёные глаза, омрачённые тенью испуга.              — Да… Спасибо, Арс. Ты не ранен? — дрожащим голосом спрашивает Антон, осторожно садясь рядом с Арсением на скамье из тёмного дерева.              — Цел, — успокаивает, пытаясь сесть ровнее, но тут же валится спиной обратно на спинку. — Ого… Вообще никаких сил не осталось. Использование реликвии забирает чертовски много энергии.              — Да…              — Моя реликвия — крестик. Стоило догадаться сразу, — улыбается устало Арсений, прикрывая глаза.              — А меч?..              — Фантазия, — тихо смеётся Арсений. — В школе мы с Серёжей участвовали в научной конференции по литературе. Темой был анализ и трактование разных книг, посвящённых легенде о короле Артуре. Меч Экскалибур был символом мужества, смелости, силы разума, света, а так же бдительности и справедливости. Это чудовище — страх. Чем его было побеждать, если не разумной смелостью? — тянет с улыбкой Арсений. — Знаю-знаю, у меня отвратительный юмор.              — Я рад, что ты цел, — вместо замечаний касательно фантазии, построенной на фэнтезийной истории, шепчет Антон.              — И я рад, что мы целы, — шире улыбается Арсений, открывая глаза, чтобы взглянуть на Антона. — Больше можно не бояться. Здесь нас уже ничто не тронет.              — Нужно вернуться в Укрытие, тебе срочно надо восстановить силы, — поджимая губы, шепчет Антон, глядя на очередную попытку обессиленного Арсения хоть немного привстать. — Может, здесь тоже есть Портал для быстрого возвращения? Как та нора под деревом.              Только Антон говорит это, как кот тут же соскакивает с ног Арсения, подбегает к узкому вытянутому зеркальцу, висящему на стене неподалёку от маленькой гардеробной при входе в костёл.              Антон уходит вслед за котом, подходит к зеркалу и нерешительно протягивает к нему руку. Стеклянная поверхность под пальцами превращается во что-то жидкое, чуть светясь.              — Видимо, это Портал, — кивает Антон, убирая руку. — В этот раз зеркало?              — Вторая книга про Алису, — вспоминая, улыбается Арсений. — «Алиса в Зазеркалье». В первой книге армия и правители были игральными картами, а во второй — шахматными фигурами. И там, и там метафора понятна…              — Истории про Алису, про Артура…              — И всё на «А», — тихо выжимает из себя Арсений, снова прикрывая глаза.              — Здесь много того, что безумно пугает меня, Арс. Твои страхи почему-то слишком сильно пугают меня, слишком болезненно во мне отзываются.              — Потому что это и твои страхи тоже, — грустно улыбается Арсений.              — Видимо, так… Давай я перенесу тебя на руках в Портал, — возвращаясь с котом к Арсению, предлагает Шаст. — Ты совсем вымотан, нужно вернуться в Укрытие.              — Да, но я хочу побыть здесь, — с грустной улыбкой шепчет Арсений. — Ещё немного… Скоро начнётся служба, — после этих слов Антон смотрит потерянно по сторонам. — Посиди рядом со мной, Шаст, — промаргиваясь от лезущих на глаза слёз, просит Арсений.              Конечно, Антон не упрямится. Хоть и выглядит на самом деле сильно сомневающимся, нерешительным. Как и в тот день.              До последнего сомневаясь в том, что тут стоит задерживаться, заметно ломаясь, Антон всё-таки усаживается рядом на скамье. Чуть дёргается, слыша вместе с Арсением начавшееся пение хора и священника. Расслабляется Шаст только через пару минут, притиснувшись боком плотно к боку Арсения, сжимающего его ладонь в своей.              Стоит прикрыть глаза, пение в костёле уходит акустически на второй план, воспоминания шепчут Арсению на ухо старый диалог между ним и Волком после службы.              «Ну как тебе? Видишь, всё с тобой в порядке», — смешливо подталкивая плечом, усмехается Арсений.       «Мне… понравилось, — смущённо выдавливает из себя Волк. — Звучало красиво и… Там какая-то особенная атмосфера. Так светло и миролюбиво, но почему-то мне от этого не по себе. Не знаю, Арсений, я чувствовал себя не очень хорошо».       «Почему?» — сводя сожалеюще брови, спрашивает обеспокоенно Арсений.       «Во многих местах я чувствую себя так, будто бы я самое светлое, что там есть. Но здесь… Прямо-таки жгло изнутри. Будто бы я какой-то нечистый».       «Это самовнушение. Если ты себя так чувствовал, то лишь потому, что считаешь себя таким сам», — тяжело вздыхает Арсений, опуская взгляд.       «Но я не хочу, — шёпотом выпаливает Волк. Обезоруженно честно и открыто. — Не хочу себя так чувствовать».       «Это можно исправить», — с грустной улыбкой успокаивает Арсений.       «Ты знаешь, как?..».       «Пока не уверен, но я буду помогать, — обещает, заверительно кивая, сжимая ладони Волка в своих. — Но, чтобы справиться с тем, что внутри тебя, как бы я ни старался помочь, в первую очередь придётся сражаться именно тебе».       «Я буду стараться не меньше», — шепчет со слезящимися глазами Волк.              Волчья маска распадается, отлетает тополиным пухом овечья шерсть. Остаётся только лицо. Знакомое, любимое, человеческое. Родное лицо, которое, пусть и выглядит старше, Арсений может увидеть, всего-то повернув голову.              Из закрытых глаз Антона по щекам текут слёзы. Он тоже слышал, тоже видел. Антон тоже вспомнил. Они понимали всё с самого начала, только боялись посмотреть правде в глаза, потому что собственные зрачки были не готовы к болезненно резкому свету.              — В золотом храме я чувствовал, что мы здесь самое чистое, — дрожащими губами шепчет Антон. — А здесь я будто нечестивый… Не хочу это чувствовать.              — Это можно исправить, — с дрожащей улыбкой, срывающимся голосом отвечает Арсений. — Постараюсь помочь, но большая часть этой работы зависит от тебя, Антон.              Из Шаста вырывается громкий всхлип, раскатывающийся эхом по костёлу. Антон вжимает голову в дрожащие плечи, сейчас Арсений может только обнимать, прижимая к себе.              Вспоминать больно до агонии в груди, но им это нужно. Потому что они обещали друг другу. Одним вечером, шёпотом в пустом зале этого самого костёла.              И даже смерть не разлучит нас.              Им нужно вспомнить, чтобы сдержать эту клятву.              Так и не успокоившись, не перестав плакать, Антон поднимает к себе на дрожащие руки и уносит в сторону Портала-зеркала.              Им нужно в Укрытие. Нужно в квартиру, где их точно ничто и никто не достанет. Туда, где можно быть вдвоём, кто бы как на это ни смотрел.              Им нужно домой.