Лишь один день
30 июля 2025 г., 01:28
***
Зеркало в костёле действительно оказалось быстрым переходом для возвращения в Укрытие. С Арсением на руках из такого же зеркала в полный рост Антон выходит в прихожей квартиры. Они оказываются в спальне сразу же. Лежат в кровати, глядя друг на друга, кажется, не моргая. Только сердца сжимаются от боли. Антон рассматривает мокрыми глазами Арсово лицо, гладит без остановки большими пальцами щёки. Он так и не перестал плакать. Едва пытается что-то сказать, выдавить из себя хоть слово, как снова разносится болезненным плачем, прижимаясь крепко лбом ко лбу Арсения. Арсению кажется, что эти часы превращаются в годы. А слёзы у них двоих так и не закончились. Даже если появились силы поговорить. Острым ножом боль продолжает наносить удары в сердце. На крыльях бабочки наверняка не осталось живого места. Но даже так… Арсений так счастлив видеть родное лицо, так счастлив зарываться снова в ворох русых кудряшек пальцами. — Тебя не должно быть здесь, — осипло выжимает из себя Антон, крепко жмурясь, содрогаясь. — Ты сам сказал, я не самоубийца, — шепчет Арсений, гладя успокаивающе по волосам. — Значит, я не выбирал… Конечно, эти слова Антона не успокоят. Разумеется, от них больнее в разы, но это правда, которую нужно говорить вслух. Говорить правду и обнимать дрожащего Антона за плечи, гладя по спине. Это нужно им обоим. — Теперь всё позади, — обещает Арсений, оплетаясь руками вокруг дрожащей грудной клетки Антона. — Память возвращается с болью, но мы справимся с ней. Вместе. Переживём это. Или это неуместное слово с учётом?.. — Заткнись, Арс, — обрывает довольно грубо, но это вызывает лишь вымученную улыбку. — Прости, — шепчет Арсений. — Не злись, — просит мягко, оставляя поцелуй на лбу. То, как разрывает Антона от боли и страха, Арсений может почувствовать кончиками пальцев. И чтобы он не распался по кускам, обнимает крепче, держа осколки в куче. Правда, грудой осколков от этого они быть не перестают… — Я скучал по тебе, — тихо выдыхает Антон, вжимаясь мокрым лицом в шею. — Не ври, козёл, ты даже не вспомнил, — беззлобно фыркает Арсений, на что Шаст тут же закатывает глаза, горько усмехаясь. — Но я… Я думаю, что всё не так просто. Твоя память, твоя смелость, оно осталось здесь не в тебе, но рядом с тобой, — с мягкой улыбкой говорит Арсений, указывая пальцем на лежащего рядом на кровати кота. — Этот фамильяр, Антон, думаю, это часть тебя, которую ты отколол от себя, чтобы было не так больно. — Думаешь, у Поза большая часть моих воспоминаний? — У него твои глаза, — улыбается Арсений. — Зелёные, смелые. Он бросился меня защищать. Там, в храме. — А я даже шевельнуться не мог… — Не надо, — прерывает осторожно Арсений. — У нас страхи одни на двоих, тебя парализовало, не вини себя. Смелость — это не бесстрашие, а борьба, невзирая на ужас. И он сражался. Я уверен, что он — та часть тебя. Твоя смелость. Антон ничего не отвечает, но наконец улыбается. Пусть и ломано, болезненно и бесконечно вымотано. — Ты вспоминаешь? — нерешительно спрашивает Арсений. — Моментами… Отдельными яркими картинками, — тихо говорит Антон, неотрывно глядя в глаза. — Но лишь до определённого момента. — Да… Я тоже, — кивает медленно Арсений. — Ещё до твоего исчезновения… После окончания школы начало происходить что-то, отзывающееся сильной болью. — Оно повлияло на нас, а мы на это повлиять не могли… — Не торопись, — просит Арсений, зарываясь пальцами глубоко в кудряшки. — С учётом того, что наши жизни с того момента, как ты попросил помочь тебе измениться, плотно переплелись, думаю, в моём Лимбо будет очень и очень много и твоих воспоминаний. Мы найдём все ответы. Постепенно. Понимаю, что тебе очень страшно, Антон… — Рядом с тобой есть хотя бы шанс решиться, — тихо перебивает Шаст, а его руки перетекают на плечи, обнимают, крепко вжимая в себя. — Мне не хватало твоего запаха. Боль немного стихает, уступая первое место тёплой нежности. Задирая голову, Арсений оставляет поцелуи по всему лицу: на лбу, мокрых щеках, подбородке и кончике носа. Это заставляет Антона жмуриться и ёжиться, но не так, как прежде. Не болезненно и испуганно, а скорее смущённо. Даже из того, что Арсений вспомнил, он понимает, что они с Антоном прошли долгий путь. Тернистый. Это не далось легко ни ему, ни Шасту, но в итоге того стоило. В голове постепенно выстраивается хронология событий. Десятый класс — их параллели объединили. Арсений всё так же продолжал всё своё время проводить с Серёжей, сидел с ним на первой парте прямо перед учительским столом. На новых для них ребят, которых пусть и видели в школе, но не замечали, не сразу начали обращать внимание. Всё-таки девять лет они были двумя разными классами. В этих коллективах уже были свои отношения, выстроенное общение, дружба и какие-то тёрки. Они стали одним классом, но никто перемешиваться, знакомиться между собой не торопился. Даже став одним классом, продолжали оставаться двумя отдельными во взаимоотношениях. Но несмотря на отсутствие общения со второй половиной класса, Арсений всё-таки к новым для себя людям присматривался. А к Антону и присматриваться не надо, он выделялся: ростом, звонким смехом, заметной со стороны тактильностью, вспыльчивым характером. Шаст был тем самым одноклассником, который устраивал во время урока шоу, лишь бы вызвать смех, который ему льстил. Ну и потянуть время урока до перемены. А Арсения это, на удивление, не раздражало. Шутки Антона, эти его театральные постановки для убийства времени не казались тупыми. Часто они с Серёжей даже с этих шуток смеялись скрытно, незаметно, но от сдерживаемого хохота краснело лицо и наворачивались на глаза слёзы. Антон с каким-то парнем из бывшего своего класса сидел прямо позади них. Ноги у него были длиннющие, вытягивал он их вечно Арсу под стул. Стоило поджать ноги, коснуться случайно своими стопами ног Антона, как с сердцем каждый раз что-то странное происходить начинало. И лицо краснело уже не от сдерживаемого смеха. Своими конечностями, оккупировавшими Арсову территорию, своим звонким смехом, тянущими время шутками и шоу на уроках, ну и — грех таить — внешней красотой проклятый Антон Шастун из присоединённой «бэшки» спровоцировал Арсению осознание своей ориентации. Вот так. Только в десятом классе. Начались копания в себе, разборы чувств. Арсений ощущал себя так, словно расследует очень запутанное дело. Он был детективом, который должен был понять, как провернули кражу его собственного сердца. Помпезно, да, но именно так он себя чувствовал. Помощником был сыщик Серёжа, который вечно вкидывал что-то вроде «может, ты испугался просто?», «а может, сердце от испуга тарабанит?», «может, ты испугался, что взбесишь его?». А главным консультантом в этом деле стала мама. И если от Серёжиных доводов и подозрений Арсений отмахивался, потому что точно не от испуга у него щёки краснеют, то вот мама… Именно она рассказала, что такое бывает. У Арсения никогда не было кризиса ориентации. Просто раньше он вообще об этом не думал, не интересно это всё было. Он любил своих близких людей, но романтическое влечение казалось чем-то, что сильно раздул кинематограф и романы. Потом эти самые романы и фильмы Арсений смотрел с затаённым дыханием, а сны, где вместо актёров мозг рисовал их с Антоном, становились изматывающими. В то время Арсения и перекинуло на музыку Алёны. Очень уж яркие сюжеты в голове рисовались под её песни. И в главных ролях этих фантазийных постановок — понятно, кто. Всё это уместилось в два месяца: сентябрь и октябрь. Кажется, тогда время текло медленнее. Нерасторопно и спокойно, чтобы можно было прочувствовать всё в полную меру: и бабочек в животе от влюблённости, и колющую под ребром ревность при виде клеящегося к одноклассницам Антона. В очередной раз от вида таких заигрываний Арсения перемкнуло. Сам себе пообещал, что всё это должно пойти к чёрту. Нет, Боже, не его ориентация (кризиса не было!), а конкретно чувства к Антону. Конкретно Антон. Да, вот так. Сейчас, с повзрослевшим умом, Арсений понимает, что сам-то ничего не делал, только подглядывал за Антоном исподтишка. Всё его отношение к Шасту выражалось в тихом исправлении неправильных ответов на его листике, когда учительница доверяла проверить самостоятельную работу. Единственное, чем выражалось неравнодушие к Антону, — подтягиванием отметки с тройки на четвёрку. Всё взаимодействие сводилось к отданной тетради с кривой подписью на нижней строке «Антона Шастуна». И почему он думал, что Антон должен его заметить, захотеть общаться с ним? Он ведь даже не знал об этом. Всё, что у них было, — соприкосновение стоп под Арсовым стулом, когда он специально перестал их убирать, чтобы хоть как-то касаться. А потом середина ноября. Как подобает здоровью Серёженьки, поздняя осень уложила его в кровать с простудой и высокой температурой. Алла Романовна решила почитать всему классу сочинение Арсения, будучи восхищённой. А уже на следующей перемене Антон появляется с двумя своими дружками, чтобы насмехнуться над верой. В итоге закончилось это плохо только для Шаста, потому что, будучи вдохновлённым, пусть и не лучшим, но всё-таки долгожданным вниманием к себе, Арсений прилепился к нему банным листом. Начал здороваться по утрам, втягивать в разговоры, подсаживался с Серёжей к Антону в столовой. Он и правда везде ходил за Шастом хвостиком. Капал на мозги тем, что Антону нужно разговаривать. Уже тогда Арсению было понятно, что что-то в жизни Антона нехорошо. Стало ясно, что за шутками и шоу Антон прячется, сбегает от боли. Его родители разводились, когда Шаст был в десятом классе. Арсений узнал об этом от классной руководительницы во время полива цветов после уроков. Он был дежурным, а учительница, закончив с журналом, начала рассказывать обо всём подряд, зная, что Арсению можно. Вот так он и оказался посвящённым в то, что происходило у Антона дома. Но поговорить об этом прямо Шаст, конечно, отказался. Несмотря на то, что отец был в его жизни противоречивой фигурой, которая поломала душу в десяти разных суставах, он всё равно был для Антона очень важен. Его уход из семьи давался тяжело. Дома было неспокойно, поэтому Шаст после музыкалки и шлялся до глубокой ночи по улицам Воронежа. Лишь бы не возвращаться домой. Кажется, на фоне этих переживаний он и подсел так плотно и рано на сигареты. Арсений-то думал, что это нужно было для некого имиджа. Для того, чтобы казаться крутым для своих дружков и плохим парнем для впечатлительных девчонок. Но правда в том, что Антон всегда делал всё лишь с одним мотивом: заглушить боль. Друзьями их с Арсением назвать никак не получалось. Да, Антон в итоге был вынужден Арсовой навязчивостью привыкнуть к общению с ним и с Серёжей, но настоящей дружбой и не пахло. Максимум знакомые, вот, кем они были тогда. Антон у Арсения в «друзьях», но лишь на интернет-странице с голубым интерфейсом. Антон под покровительством Арсения, но лишь во время проверки очередной самостоятельной работы. Антон шутит, улыбается и устраивает шоу, но лишь до того момента, пока не окажется дома. Его спасать надо было и срочно, но Арсений тогда был склонен больше романтизировать проблемы, чем их решать. Слава Богу, это ушло. Саморазрушение Антона нельзя было поощрять — понимание этого пришло лишь после той службы в костёле, но это было позже. Весь десятый класс Шаст был у Арсения в заложниках, кажется. Странное общение, странные отношения, влюблённые сердечки в Арсовых глазах и бесконечная усталость в зелёных. Потом май перед летними каникулами, та самая встреча за школой. Арсений вспоминает увиденное воспоминание Антона, брошенный в стену букет сирени. Для кого он был? Арсений знает ответ. В отличие от него, у Шаста однозначно был кризис ориентации. Ну а как иначе, когда отец воспитывал его «мужиком»? Вот и сошёлся дебет с кредитом. Антона к нему тянуло, но он отталкивал из раза в раз, потому что в голове был мрак настоящий. Потому что отрицал то, что чувствует. И речь не только о зарождающейся влюблённости в Арсения. Антон отрицал то, что его пугало, отворачивался от того, что ранило, делая вид, что это не волнует. Он делал всё, чтобы к двадцати годам выгореть, а в тридцать покончить с собой. Хорошо, что они оба поняли это вовремя. Одиннадцатый класс был наполнен странными моментами. То теплом, то холодом. То сближением, то резким расходом в разные стороны. Надо думать о поступлении, готовиться к экзаменам, а они все нервы убили на разборки друг с другом и самими собой. Но, как бы Шаст порой ни злился, как бы ни рычал, отстаивая свою территорию, он никогда на нападал больше на Арсения так, как тогда в коридоре. Что бы ни говорил Серёжа, опасаясь, а не было такого, чтобы Антон натравил своих «псов». Никаких драк, издёвок, публичных разборок с обливанием грязью. Никогда не было такого, чтобы Антон поднял на него руку, хотя разбираться в конфликтах его «по-мужски» научили кулаками. Он Арсения и пальцем не тронул. Однажды даже вмешался, заступился, когда к Арсению на улице прицепились поддатые бомжи. Не замечая, они были под разным, но всё-таки покровительством друг друга. Правда в том, что всё их взаимодействие тогда — сплошной танец с босыми ногами. Маленький круг чистого пола, а вокруг всё усыпано битым стеклом. И в этом танце они то прижимались друг к другу, то отталкивали в осколки. Это измотало. Безумно иссушило. Блестящая розовым влюблённость превратилась в сухие цветы разбитого букета сирени. Даже в этих цветах, сухих и потрёпанных, есть красота, но от неё пахнет безнадёгой и болью. А потом тот самый День рождения. И Антон пришёл к нему с подарком и гитарой, а потом они гуляли почти всю ночь. А на выходных посещение костёла, и Антон, измученный бесконечным танго на стекле, не выдержал и снял волчью маску. Лишь при виде навернувшихся на зелёные глаза слёз с привкусом мольбы о помощи до Арсения дошло. Это не что-то чарующее, это нельзя романтизировать. Антону нужна серьёзная помощь, срочно, пока сирень не рассыпалась от нового облака сигаретного дыма. Вот тогда началась дружба. Тогда Антон стал более открытым и в танце они больше не давали друг другу наступить на стекло, вовремя оттягивая друг друга. Чем больше Антон рассказывал им с Серёжей, тем больше Арсений понимал, какой мрак пытался принять за загадочную вуаль таинственности. Чем больше времени Антон проводил в откровениях с ними, тем мягче он становился. С каждым днём. Мягче и светлее. Это заслуга далеко не только Арсения, его лишь отчасти. Маленькой-маленькой части. Антону помогал и Серёжа, а ещё… Да, у Антона и правда был настоящий друг. Парень из другой школы, они познакомились с Шастом в музыкалке. Дима Позов. Вот, почему Антон назвал так своего фамильяра. Кот направляет его, ведёт по Лимбо, как когда-то помогал ориентироваться по жизни Поз. Немного вредный, ехидный, но всегда честный, что порой ощущалось жестковато. Уже в мае одиннадцатого класса они всегда проводили свободное время вчетвером. Ну как «свободное»… Со всеми разборками: в сердце, в голове, дома — они совсем потеряли из виду учёбу, приближающиеся экзамены и поступление. Приходилось готовиться в ускоренном темпе. Весь май они сидели после школы в домике Позовых, штудировали учебники на летней кухне. Больше всех учить пришлось Диме, потому что этот гений собрался в медицинский. Меньше всех готовился Антон, потому что «да чёт похер как-то». И вообще он тогда говорил, что после выпуска станет готом и улетит на вороне в тёмную ночь. За это Арсений вечно стучал ему по затылку учебником по алгебре. — А ты так и не стал готом, — смешливо говорит Арсений вслух. — Стоило? — улыбается Антон, отодвигаясь чуть назад, чтобы смотреть на Арсения было удобнее. — Тебе идёт чёрный, уверен, даже подводка под глазами смотрелась бы хорошо… — В пизду, — фыркает тут же Шаст. — В пизду подводку не надо, что ты говоришь такое? — Да-да, очень смешно, — посмеивается измученно Антон, закатывая глаза. — Я смог восстановить хронологию. Но последнее, что смог вспомнить, это как мы готовились у Димы к экзаменам в одиннадцатом классе. — У Димы, — с тяжёлым вздохом повторяет Антон. Мышцы его лица немного расслабляются, когда Арсений гладит пальцами по щеке. — Расскажи мне всё, что смог вспомнить. Хочу свериться, — приоткрывая один глаз, улыбается Антон. — Ты всегда так говорил, а по факту просто списывал, — щипая за нос, буркает Арсений. — Но тут не тот случай, — смеётся охрипло Антон. — Я тоже теперь помню это время. Я жаловался Позу на тебя. Мол, всего-то за Бога придраться хотел, а тут такая небесная кара, будто бы я ёбнул кого-то. — Я всего-то хотел с тобой общаться, — тянет недовольно Арсений. — Всего-то, — усмехается горько Антон. — Ты уверен, что тебе те воспоминания вернулись? Я вот помню, что ты, как ядовитый варан, который впрыснул отраву после укуса, стал за мной везде ходить в ожидании, когда я грохнусь, а ты сможешь меня сожрать. — Ты драматизируешь, — закатывая глаза, отмахивается Арсений. Сколько бы ни длились препирательства с щекоткой, которую Антон совсем не по-взрослому затевает посреди серьёзного разговора, а Арсений всё-таки рассказывает всю хронологию событий, которую удалось восстановить по воспоминаниям. Антон и правда у него не «списывает», а сверяется. Иногда он говорит о том, как то или иное выглядело с его стороны. Рассказывает о том, что чувствовал в то время. Для Арсения эти откровения звучат знакомо. Видимо, у них с Шастом уже был такой разговор. Но это всё равно важно услышать. Да уж… В то время у Антона с головой был непорядок, и это ещё мягко сказано. Комплекс на комплексе комплексом погоняет. Столько сомнений, кажется, насчёт вообще всего на свете. И непринятие тела, и внешности, и отрицание собственных чувств, и избегание боли. Антон был клоком плохих мыслей, вредных привычек и саморазрушающих наклонностей. Они все работали над его видением мира и себя, но главное, что над этим упрямо работал сам Антон. И работа закончилась успешно, потому что отрывки воспоминаний из более позднего времени, из времени, когда они уже с Антоном стали парой, показывают другого человека. Надёжного, светлого, любящего. — Нужно восстановить оставшиеся пробелы, — уверенно кивает Арсений. — Куда мы в итоге поступили, на кого отучились… — Как сошлись, — вставляет Антон. Видимо, его больше всего сейчас интересует именно это. — Что? Скажи, что тебе не это сейчас интереснее всего. — Главное, что сошлись, а как… — Не ври, Арс, — расплываясь в кошачьей улыбке, щуря глаза, тянет Антон шёпотом. — Я вижу, когда ты от любопытства сгораешь. — Не прям сгораю, может, немного искрю… — Не ври мне, — пропевает с улыбкой Антон, потираясь кончиком носа об Арсову переносицу. — Вздремни и продолжим. — Кажется, это первый раз, когда именно ты сказал о том, что нужно двигаться дальше, — с тенью грусти, но всё же радостно улыбается Арсений. Вжимается лицом в Шастову шею, льнёт всем телом к нему, прижимаясь крепко. — Может, моя голова не думала об этом, потому что я не хотел вспоминать, — тихо, с улыбкой вздыхает Антон, ласково обнимая. — Но мои морфус и анимус правда по тебе скучали, Арс. — Знаю, — одними лишь губами отвечает Арсений, прикрывая глаза. — Я хочу, чтобы ты меня услышал и запомнил кое-что, Шаст. Я не злюсь, не обижаюсь на тебя за то, что здесь ты предпочёл всё забыть, потому что было слишком больно и страшно. Мне повезло с тем, что я сразу встретил тебя, но ты оказался здесь со всем, что случилось, совсем один… Я не злюсь, я не разочарован в тебе, не обижаюсь. Хочу, чтобы ты, как и при жизни, смог разобраться со всем и вернуть себе себя. Я очень люблю тебя. Руки Антона обнимают крепче, Арсению на висок падает горячая капля слезы. — Спасибо, — шепчет на ухо, оставляя на щеке поцелуй. — Я буду стараться. Я тоже… очень сильно тебя люблю. С расплывающимся в груди теплом, с улыбкой на губах Арсений засыпает.***
И снова после сна ощущение, будто бы Арсений задержал глаза после моргания чуть дольше закрытыми. У Арса всегда были странные позы для сна, одна из них сейчас: лежит на животе со свёрнутой к чёрту шеей и раскинутыми по всей кровати конечностями. Антон, лежащий рядом, гладит неосознанно по спине, перебирая пальцами чёрную ткань майки, а сам при этом сверлит взглядом потолок. Ну и сложное же у него выражение лица. Не сказать, что грустит сейчас, но и довольным его не назовёшь — что-то между. Приятная усталость. — Обычно у тебя было такое лицо после секса, — смешливо фыркает Арсений, а Антон на глазах превращается снова в помидор. — Боже, Шаст, дыши, — смеётся, приподнимаясь на локтях, нависает над Антоном. — Иди ты, — смущённо булькает Антон. — Пошли чай пить. — Вот так сразу? Отставить побег, — посмеивается Арсений, укладываясь грудью на грудь Антона. — Сейчас будем целоваться. — О боже, — пряча лицо в ладонях, скулит Антон, вжимаясь затылком в подушку. — А по поцелуям, то есть, не скучал??? — Это не на это реакция, — фырчит Антон в ладони. — А на эту типа деловую интонацию и пакостное твоё лицо. — Поцелуй — и лицо сразу перестанет быть пакостным, — мурлычет Арсений. — Превращусь из лягушки в царевича. — При жизни чёт не превратился. — Говнюк, — фыркает с широкой улыбкой Арсений, закатывая глаза. Вытягивая вверх руки, обнимая Антона за шею, зарывается пальцами в ворох русых волос, прячется лицом в ключицах. Что-то утыкается болезненно прямо в бровь, Арсений тут же приподнимает лицо. Точно. Медальон. Арсений вытягивает нетерпеливо его из-под Антовой рубахи за цепочку, снимает с шеи. Золотое сердечко качается на тонкой цепочке перед глазами, гипнотизируя. Эту форму медальона, который Арсений подарил Антону на первую «годовщину» (они в отношениях были только месяц, получается, месовщина), Арс выбрал не случайно. Не потому что сердечки ассоциируются с любовью и это такая банальная романтика. Нет, это скорее был маленький подъёб. Потому что Антон — «клише» из романтических книжек. Потому что Антон — плохой парень с золотым сердцем. Какой ему дарить медальон, если не золотое сердечко? У Арсения и правда отвратительный юмор… Нажимая на маленькую кнопочку сбоку сердечка, Арсений открывает створку медальона. Внутри — крохотная фотография из фото-кабинки. Кривляющийся Антон с подставленными Арсом пальцами рожками. Руки Антона приобнимают за плечи, а Арсений приваливается к его груди. Влюблённые дураки, ей-богу. Когда Арсений поворачивает в пальцах медальон к Антону, чтобы показать фотографию, из него вырывается тихое «ох». Даже от этого немного больно, но они всё-таки улыбаются, разглядывая, лёжа друг на друге, эту фотографию. — Сколько раз ты менял причёску? — смешливо дёргает бровью Антон. — И почему я слышу этот вопрос от тебя? — не остаётся в долгу Арсений. — Напомнить тебе все твои эксперименты с волосами? — Не надо, сам вспомнил, — спешит сказать Антон, крепко жмурясь. — Во-во. Налюбовавшись фотографией, Арсений закрывает створку медальона, накидывает золотую цепочку на Антонову шею и прячет обратно под рубаху. Чуть сдвинув медальон вбок, чтобы не впивался в кожу, Арс укладывается обратно головой на Антоновы ключицы, вслушивается в немного ускоренное биение сердца. От этого звука всё тело заполняется счастьем и облегчением. — Скажи честно, Арс, — массируя кончиками пальцев кожу головы, шепчет Антон. — Ты ведь тоже чувствуешь этот соблазн?.. — Остановиться на том, что помним сейчас, и остаться здесь вдвоём навсегда? — с грустной улыбкой спрашивает Арсений. — Да… Арсений скатывается осторожно с Антоновой груди, укладывается рядом с ним на бок, Шаст сразу же поворачивается лицом к нему. Сводит обеспокоенно светлые брови, губы кусает нервно. Кажется, за одно лишь озвучивание этой мысли, которая одна на двоих, чувствует себя виноватым. Дотянувшись до лежащей между их лицами Антоновой ладони, Арсений накрывает её своей, гладит подушечками пальцев, повторяет линии на коже. Этот тактильный контакт был для них особенным. Отдельной коммуникацией. Касаться ладоней, гладить руки, прижиматься кончиками пальцев. Для них это было равноценно поцелуям. — Я понимаю этот соблазн, — успокаивающе шепчет Арсений, продолжая водить кончиками пальцев легонько по пальцам Антона. — Но в Лимбо навсегда не получится… Паутина приближается к земле. — А если мы от неё избавимся? — Думаю, избавиться от неё получится только после того, как мы вспомним всё и разберёмся с тем, что с нами случилось. А соответственно, пройдём Лимбо. — Даже здесь приходится куда-то торопиться, — тяжело вздыхает Антон. — Лишь сейчас. Пока всё не вспомним. А потом у нас будет целая вечность, чтобы вот так вот лежать, — с мягкой улыбкой обещает Арсений, бережно переплетая свои пальцы с Шастовыми. — Думаю, это не только моё Лимбо, Антон. Здесь появляются и твои воспоминания, а значит, Лимбо у нас одно на двоих. Мы пройдём его вместе, больше не нужно быть Проводником, не придётся оставаться здесь потерянной душой. Антон кивает медленно, смотрит в глаза завороженно, с огоньком надежды. Соприкосновение рук — отдельный язык. И Арсений вспоминает перевод каждого «слова». Обвести подушечкой костяшку у основания большого пальца — «я рядом». Вывести восьмёрку бесконечности на запястье — «всё будет хорошо». Водить указательным пальцем по внутренней стороне ладони — «не грусти». Прижаться друг к другу подушечками пальцев — «люблю тебя». Бережно сжать ладонь в своей — «ты со всем справишься, я верю в тебя». — Мы должны вспомнить всё, чтобы эта боль не осталась гнить внутри нас, — тихо произносит Арсений. — Лишь так сможем двинуться дальше. — А если нас раскинет по разным пространствам? — По каким, например? — дёргает бровью Арсений. — Я прекрасно знаю, что мы с тобой хорошие люди, Антон. И всё, что мы делали не так, мы исправили ещё при жизни. Гниль нам точно не грозит, Раскаяние? Мы раскаялись достаточно при жизни и… умирая. Куда нам дорога, если не в Покой? — Ты прав, — грустно улыбается Антон. Оставляет поцелуй на переносице. — Мысли о том, что мы сможем вдвоём оказаться там и уже навсегда быть вдвоём в месте, где ничего не угрожает… Это вдохновляет. — Вот и хорошо, — довольно улыбается Арсений. — Знаешь, думаю, без тебя у меня заранее не было шанса пройти своё Лимбо. — Ты можешь справляться сам, не самоуничижай себя, Шаст, — строго начинает Арсений, но Антон головой качает, посмеиваясь. — Я не об этом. Я ведь говорил, что Лимбо призвано не только разобраться со всякими бабайками, нет. Оно должно и мечты, оставшиеся невыполненными с жизни, выполнить. Я мечтал оказаться в твоей голове. Я мечтал остаться с тобой навсегда. Эти мечты не получилось бы воплотить без тебя, Арс. Конечно, от этого откровения у Арсения начинают слезиться глаза. Протяжно мыча, снова забирается на Антона, пряча лицо в его шее, обнимая за неё. В шорохе гладящих по спине пальцев слышится: «Тише-тише». — Нам нельзя оставаться здесь на вечность, — бормочет в шею Арсений, — но никто не запретит нам провести один день вдвоём. В Укрытии. — День кончается, если ты устаёшь, а если будешь сидеть в Укрытии, которое подпитывает энергией, не устанешь. День может растянуться на вечность. Это опасно, — с мягкой улыбкой шепчет Антон, продолжая водить легонько кончиками пальцев по лопаткам. — А рядом с тобой я всегда терял ощущение времени. — Да, я тоже, — жмурясь, бормочет Арсений. — Давай попросим Поза контролировать время. — Время не любит, когда его контролируют. — Время не любит, когда его убивают. В книге было так. — Не душни, — посмеивается Антон. — Хочешь скинуть всю ответственность на кота? — М… Да? — со становящейся шире улыбкой тянет Арсений. — Ну а ты что думаешь, дружище? — поднимая лицо к лежащему над ними, в изголовье кровати коту, спрашивает Антон. Судя по взгляду кота и короткому «мэу», он не очень доволен. — Дай нам пару часов побыть дома, — просит с улыбкой Арсений. — Проконтролируй нас, чтобы не забылись, пожалуйста. Кот продолжает сверлить Арсения недовольным взглядом. — Всего денёк, — нагло торгуется. — Обещаю, как только ты скажешь, что пора идти, мы сразу пойдём. — А как он скажет? — шёпотом уточняет Антон. — Не говорит он, Арс. — Ну, когда начнёшь царапать лапками входную дверь, — хлопая глазами, состраивая просящую моську, тянет Арсений. — Тебе ведь тоже хочется передохнуть, я знаю. Кот продолжает сверлить Арсения недовольным взглядом. — Пожалуйста-пожалуйста, — тянет, хлопая ресницами. Если Кот из Страны Чудес показал свою необычность в первую очередь широкой улыбкой, то кот Лимбо — закатыванием глаз. Арсений не знал, что коты так умеют. — Можно? — с удивлённой улыбкой спрашивает у кота, и тот наконец кивает своей мордочкой. — Спасибо, — урчит довольно Арсений, целуя кота в макушку. — Обещаю, мы сразу пойдём, как ты зашуршишься в дверь. Снова кот кивает, но в этот раз несколько раз, деловито. Начинает демонстративно равнодушно умываться, как бы показывая: занимайтесь своими делами, я подожду. — Хе-хе, кот-таймер, — усмехается широко Антон. — Помолчи, а то передумает, — посмеивается Арсений, обнимая коротко Антона за плечи, но тут же отстраняется. — Ну ладно, раз уж ты не хочешь со мной целоваться, — тянет он на трагичном вздохе, — так уж и быть, пойдём пить чай. Разумеется, это провокация. Разумеется, Антон охотно на неё ведётся. Как и всегда. Ловит за локти попытавшегося встать Арсения, притягивает обратно к себе и наконец-то целует, хватаясь своими губами за Арсовы. Сердце сжимается сладко, по спине бегут приятные мурашки. В этом поцелуе Арсений позволяет себе утонуть с головой. Целует Антона в ответ, жадно прихватывая его губы своими, гладит большими пальцами по щекам. В поцелуях им редко удавалось словить один темп: Арсений всегда торопился и жадничал, а Шаст — утопал в моменте, едва-едва шевеля своими губами. Иногда Антон во время поцелуя попросту замирал с закрытыми глазами и приоткрытыми губами и давал Арсению целовать себя столько, сколько только захочется. От этой покорности, тёплой податливости Арсению всегда сносило крышу. Сносит и сейчас. Пальцы сжимаются на худых Антоновых плечах, губы торопливо бегают поцелуями по приоткрытым распухшим губам. Крыльями бабочек дрожащее дыхание Антона щекочет мокрую кожу губ. Арсений куда-то торопится вечно, движется быстро губами по губам Антона, а тот двигается плавно и размеренно, будто бы успокаивая бурю нетерпения. И снова замирает, давая Арсению получить столько, сколько нужно. Абсолютное доверие. — Всё ещё слишком странно целуемся, — насытившись, выдыхает в губы Арсений. — Для кого странно? — смешливо дёргает бровью Антон. — Для всех. — Главное, что сами кайфуем, мы же не для «всех» целуемся, — бормочет с довольной улыбкой, пробегаясь поцелуями по линии челюсти под подбородком, Антон. — Для себя. — Не включай этот режим, — предупреждает Арсений. — Какой? — «Незаконно милый, разнеженный кот», — супясь, бурчит Арсений. — А какой тогда включить? — коротко вздёргивая брови, усмехается с толикой провокации. — Режим плохого парня? Тоже могу, — тянет шёпотом, скользя ладонями по Арсовой спине вниз. Вот такой резкой смены настроения Арсений не ожидал. Жмурится, чувствуя, как ладони Антона заползают в задние карманы чёрных джинсов. Но тут же распахивает глаза, смотря на Антона непонимающе, когда руки исчезают. — Это моё, — тряся перед носом Арсения вытянутой из кармана пачкой сигарет, усмехается нагло. — Козёл… — Не разрешишь выкурить две штучки? — Одну. — Одну с половиной. — Не умеешь ты курить половину сигареты, — фыркает Арсений, закатывая глаза. — Значит, всё-таки две. — Ладно, — сдаётся Арсений. Во-первых, сигаретный дым уже никак Антону не навредит. Нужно быть честным. Во-вторых, если ему хочется, если поможет немного успокоить мысли, то почему бы и нет? Единственная причина, по которой Арсений был против сигарет, это последствия для здоровья. Если бы это никак не влияло на здоровье Антона, то даже вонь сигаретного дыма, на что вечно бурчал Серёжа, Арсения бы не волновала. Ему этот запах вперемешку с Антоновым и его одеколоном даже нравился… Но это секрет. Здесь же курение сигарет — как поедание сладостей. И то, и то при жизни могло аукнуться здоровью, а здесь… Уже не важно. Антон закуривает прямо в комнате, не вылезая даже из кровати. Выпускает из губ к потолку дым колечками, стряхивает пепел на пол. В жизни так делать точно нельзя, если не хочешь оказаться в горящей квартире. Но здесь пепел исчезает, испаряется, даже не долетев до ламината. — Пока ты спал, я тоже немного вздремнул, — поворачивая к Арсению голову, улыбается Шаст. — Пожалуй, это подтверждает твою теорию о том, что это Лимбо — не только твоё, но и моё отчасти. Раз уж мне потребовался сон для восстановления сил. — Как выглядело Укрытие в твоём Лимбо? — с улыбкой любопытствует Арсений, зачарованно разглядывая узорчатые струйки дыма. — Та самая летняя кухня у Поза дома, — улыбается Шаст, разглядывая потолок. — Там я рассказывал Позу всё, жаловался на тебя. — Только жаловался? — с ехидной ухмылкой тянет Арсений. — Да-да, только жаловался, — заверяет с важным лицом Антон, кивая. — На мою красоту? — Боже… Арсений смеётся в голос, укладывает обессиленно вздохнувшего Антона к себе на грудь. Первая сигарета заканчивается. Можно было бы измерять время в сигаретах. Арсений точно помнит, что в тёплом воздухе сигарета кончалась за пять минут, а в холодном — за семь. Впрочем, превращать в таймер лёгкие Антона, даже если дым им уже не навредит, не хочется. На середине второй сигареты из Антона вырывается очень тяжёлый вздох. Явно думает о чём-то плохом. Если Арсений и запомнил что-то из жизни, какой урок усвоил твёрдо: когда из Антона вырывается такой вздох, нельзя промолчать или попытаться его отвлечь на что-то. Нужно спросить прямо и говорить-говорить-говорить. — Ничто не указывает на то, что мы умерли от несчастных случаев, — тихо отвечает на обеспокоенный вопрос Антон. — Если бы меня сбила машина, а водитель, побоявшись ответственности, закопал меня в лесу, отчего я и стал без вести пропавшим, в Лимбо у меня были бы совсем другие раны на теле… Если бы мы умерли из-за падения кирпича на голову, у нас бы не забрало память. Смерти были бы, может, не моментальными, но быстрыми. А всё указывает на то, что смерть была мучительная, растянутая. От того, как темнеют от злости зелёные глаза, колет сердце. Арсений прижимает голову Шаста к своей груди, целует в макушку. — Кто-то нас убил, — твёрдо кивает Антон. — Возможно, даже… — Один человек, — заканчивает тихо Арсений. — Человек ли, — кривится Шаст, выдыхая дым резко через ноздри. — Мне вот кажется, что совсем не человек. Не хочу называть человеком тварь, которая… Не буду. Теперь тяжёлый вздох вырывается из Арсения. Продолжает прижиматься губами к тёплой мягкой макушке, гладит большим пальцем Антона по щеке, забравшись пальцами за ухо. — Мы должны только вспомнить, больше мы не можем ничего сделать… — Это правда, — кивает вяло Антон. — Но мне плохо от мысли, что в том мире остался монстр. В мире, где остались Дима, Серёжа, Олеся. — Ты знал Олесю? — хмурится Арсений. — Или только по тому, что я говорил? — У меня есть воспоминание, как мы сидим здесь, в этой квартире с Олесей, — грустно улыбается Антон. — Она гадала на картах и рассказывала что-то о звёздах… Она переехала в Воронеж с деревни, когда поступила. В итоге я и с ней задружился. Помнишь? — И с Журавлём, — медленно кивает Арсений. — Кто из тех, с кем мы общались, ещё знал о том, что мы вместе? Об этой квартире? — Ты же не думаешь, что кто-то из наших близких нас и ёбнул, Арс? — Конечно нет, — качает головой Арсений. — Но, возможно, беда была в том, что о нас знали не только близкие… Мы найдём ответ на этот вопрос? — спрашивает, встречаясь взглядом с зелёными глазами кота. А тот лишь кивает, в очередной раз подтверждая для Арса то, что именно у него, у фамильяра, скрытые воспоминания Антона. Заканчивается вторая сигарета. Ещё несколько мгновений лежат в кровати, но Антон всё-таки вскакивает, объявляя чаепитие. Ага, конечно, чай ему нужен, а не сладости. Ну-ну. По немой обоюдной просьбе, которая считывается во взгляде, не говорят больше о прошлом и обрывках воспоминаний. Нужно дать голове немного отдохнуть. Размышления возвращают воспоминания разбросанными во времени кусочками. Так слишком легко запутаться. Оба решают, что лучше вспоминать по порядку, посещая те области Лимбо, куда приводит кот. А пока отдыхают, позволяя себе быть друг рядом с другом. Даже без всех воспоминаний, даже без знания того, что же случилось, есть то, в чём Арсений не сомневается. Они друг друга любят. И для того, чтобы провести время, наслаждаясь компанией друг друга, этого достаточно. Антон вспоминает всё больше песен, играет их на гитаре, сидя на диване, закинув стопы Арсению на колени. Когда-то это было обыденностью. Оранжевый свет гостиной красиво сочетается и с зеленью родных глаз, и с румянцем на щеках. Играют жёлтыми бликами кольца на перебирающих струны пальцах. В твоих тёмных глазах — самые светлые сны. В небесах — гроза, но с тобой я её не боюсь. В твоих тёплых руках, в безопасности таю, улетаю и сплю в облаках. Как же так? Я надеюсь, уже не проснусь... Антон выкуривает ещё одну сигарету на балконе. Арсений стоит рядом, впритирочку, с тревогой глядя на приближающуюся к земле огромную паутину, с которой капает чёрная слизь. Он пока так и не понял, что из себя представляют эти сети и паук, их сплетший. Нужно торопиться, но… Ещё несколько мгновений вот так, рядом с Антоном, в приятном тепле. Вернувшись в спальню, пока Антон продолжает рассматривать рисунки, в которых продолжает видеть наброски котов, Арсений заканчивает «перечитывать» книги на нижней полке шкафа. Внезапно доходит. — Я понял, — засовывая книгу обратно в шкаф, вздыхает громко Арсений. — Коты. Поз. Смелость. — Э, что? — Это твои зарисовки, Антон, — как в бреду, восторженно бормочет Арсений. Подходит в один шаг к столу, где разбросаны рисунки. — Так ты справлялся с тем, что тебя выводило из себя. Ещё со школы ты убегал от боли, прячась за шутками. Но потом ты начал сражаться с этой болью с помощью шуток, посвящённых тому, что ранило. Это другое, — заверяет Арсений, видя на лице Шаста растерянность. — Ты рисовал сатиричные карикатурные картинки или мини комиксы. А котов ты видишь именно потому что они для тебя символ смелости. Поз — твоя смелость, Шаст. И зарисовки «котов», карикатуры на такие опасные темы — это тоже смелость. Понимаешь? — С натяжкой, — признаётся с тяжёлым вздохом Антон. — Высмеять боль и страх, нарисовав в сатиристичной карикатуре, — твой Экскалибур. Так тебе привычнее сражаться, Шаст. — Предлагаешь при следующей встрече с монстрами Лимбо устроить перед ними стендап? — кисло усмехается Антон. — Почему нет? — разводя руки, улыбается широко Арсений. — Ты чокнутый, Арс… — Но ты знаешь, что я прав. — Мы сдохнем второй раз, — мрачно кивает Антон, складывая рисунки на столе стопочкой. — Ладно… В следующую встречу с монстром попробую в качестве оружия прибегнуть к юмору. — Умница, — громко и довольно урчит Арсений, крепко обнимая вокруг груди, поднырнув руками под руки Шаста. — Затискать можно? — Можно, если осторожно, — посмеивается Антон, сдаваясь в тискающие Арсовы объятия. За своим пыхтением довольного ежа Арсений не сразу слышит требовательное мяуканье. И только стихнув, они с Антоном слышат шкрябающий звук кошачьих лап. Выходит, пора… Что ж, они обещали фамильяру, что будут двигаться дальше, как только получат от него сигнал. Тянуть нельзя. — Идём-идём, — тихо посмеивается Арсений, обуваясь рядом с котом, который, как кажется со стороны, пытается своими лапами прокопать в двери тоннель. — Шаст, давай дадим ему другое имя. — Это ещё почему? — возмущается Антон, влезая в ботинки, оперевшись на посох. — Ну мы же оба вспомнили Диму! Тебе не странно называть его прозвищем кота? — Мне вообще заебись. — А мне странно, — супится Арсений. — Не странно. Я бы в честь Поза не то что кота, я бы в его честь сына назвал. — Это было бы ещё более странно, — качает головой Арсений, выскальзывая из квартиры. В этот раз, когда они выходят из подъезда, рядом с домом не находится городской улицы. Вернулся лес, который был в самый первый день. Пасутся прямо на подъездной клумбе светящиеся олени, жуя ромашки. — Они прелестные, Арс, — почёсывая мягкое ушко оленя, улыбается с тёплой грустью Антон. — Я люблю твою голову, но из-за законов Лимбо тут время от времени становится очень опасно… И каждый раз происходит что-то, стоит нам оказаться поодаль друг от друга. Ты отошёл в озеро искупаться — тебя на дно утащили. Ты на три шага по улице отошёл — уже какая-то тварь из билборда тебя сожрать пытается. Ты отошёл к алтарю — меня уже окружили тени, а тебя пыталась напоить кровью мракобесная херня. Каждый раз механизм появления этих тварей активируется в тот момент, когда мы оказываемся на расстоянии друг от друга, ты заметил? — Теперь, когда ты сказал, да, — медленно кивает Арсений. — Я не к тому, что «давай закроемся в Укрытии и от всего спрячемся». Я это к тому, что нужно держаться поближе друг к другу, потому что так безопаснее. И, э, ну… Не знаю… Может за ручку будем ходить? — Очень мило, Антон, — блаженно улыбается Арсений, склоняя голову набок. — Да это для безопасности! Арс, боже! — Ладно-ладно, — махая ладонями перед лицом, смеётся Арсений. — Думаю, этот вариант не очень практичный. Например, верхом на оленях мы, держась за ручки, точно далеко не уедем. Осматриваться так не очень удобно. В общем, это подходит для безопасного места, спокойной прогулки, но не для путешествия по Лимбо. — И что ты предлагаешь? — надувается Антон, скрещивая на груди руки. — Пум-пум-пум… Дай мне пару секунд подумать. Арсению вспоминается предложение Серёжи привязать Арсения верёвкой к себе. Забавно, но тоже не практично. Запутаются ещё между собой в этой верёвке, грохнутся лапками кверху, вот уж точно в безопасности не будут. Можно было бы просто контролировать местоположение, не отходить друг от друга ни на шаг. Но в Лимбо постоянно что-то привлекает внимание, чарует будто бы, заставляя без лишних мыслей двинуться вперёд, чтобы разглядеть, изучить. В храме ведь так и было: Антон засмотрелся на статуи апостолов, а Арсений ушёл смотреть распятие. В доме бабушки ничего плохого не случилось, но там они тоже постоянно расходились в разные комнаты: Арсений изучает зал, Антон на кухне ищет сладости. В квартире, в Укрытии: Арсений читает книги в спальне, Антон на кухне варит чай. Постоянно держать в уме не отходить друг от друга не выйдет. Впрочем, можно ведь подключить фантазию… — Вытяни руку, — выставляя вперёд собственную ладонью вверх, просит Арсений. Немного потерянно хмурясь, Антон вытягивает руку покорно, задерживает её в воздухе рядом с Арсовой. На пару секунд Арсений прикрывает веки, фантазирует, представляет. И когда открывает глаза, видит, как оплетаются вокруг его и Антового запястья браслеты из красной светящейся нити. — Это обереги? — скептично рассматривая красную нить на своём запястье, спрашивает Антон. — Когда нужно будет, если вдруг придёт очередной монстр, а мы окажемся не рядом друг с другом, связь этих браслетов перенесёт одного из нас к другому. Чтобы были рядышком. — Что? Как это работает? — удивлённо хлопает ресницами Антон. Арсений только плечами пожимает весело. — А с чего ты тогда уверен, что это сработает вообще?.. — Потому что я так придумал, — выставляя перед носом Антона указательный палец, поучительно тянет Арсений. А что Антону остаётся? Только довериться Арсению. Вот и доверяется. Привычно. Кивая коту, что готовы, седлают светящихся оленей. Те бегут за котом следом. Всё-таки кое-что в лесу изменилось, а именно: исчезла тропинка. Теперь приходится ехать через заросли, но деревья убирают свои ветви с пути, от чего складывается ощущение, что они расступаются перед Антоном и Арсением. — Если ты Артур, то я Мерлин? — громко спрашивает Шаст, оборачиваясь на смыкающиеся за спинами ветви елей. — Ты в подходящем для этой роли виде! — Твою мать, — выругивается недовольно Антон. — Надо было переодеть тебя, пока были дома. Там ведь и твоя одежда, Шаст, — посмеивается язвительно Арсений. — Смотри, куда едешь, — огрызается тут же, краснея. Спустя неизвестное никому время выезжают из расступившегося на пути леса на полянку, заросшую травой и дикими цветами. Чуть поодаль виднеется знакомый домик. Притормаживая своих оленей, Антон с Арсением переглядываются, улыбаясь. Дом Димы. Всё-таки следовать за котом, возвращать воспоминания постепенно, по порядку в разы удобнее. В память врезаются моменты той самой поздней весны перед выпускными экзаменами. Если кот ведёт и правда исключительно в хронологическом порядке Арсовой жизни, то сейчас должны восстановиться воспоминания с последнего момента, которые открылись памяти. До прихода в их жизнь тьмы, до конца, до смерти осталось не так много времени. Обратный отсчёт пошёл на единичные годы. Арсений чувствует это сердцем. Они прожили так мало по человеческим меркам… Антон его успокаивает без слов, лишь приобнимая за плечи, этого с головой хватает, чтобы вновь набраться решимости. Итак. Димин дом. Подготовка к экзаменам и лето перед поступлением. Куда в итоге поступили они все? На кого учились? Продолжил ли Арсений с кем-то из друзей путь одной дорогой или конкретно в этом тропинки жизней каждого из них разошлись в разные стороны? Гадать нет смысла. Подходя к дому Димы Позова, Арсений погружается в воспоминания.
