Потерянные в Лимбо

***

      Дима Позов вместе со своими родителями жил на окраине Воронежа в частном секторе, даже на окраине этой улицы. Отделённый от города и даже от остальных обитателей частного сектора двухэтажный дом.              Осматривая это место, Арсений испытывает такие же чувства, как и в собственном Укрытии. Здесь тоже было безопасно, здесь тоже они провели немало времени.              Летнюю кухню, что была соединена с верандой, Арсений сквозь окна во всю стену видит уже сейчас. Вокруг дома раскинулся цветочный сад, за которым трепетно ухаживала мама Димы, впрочем, Поз ей со всем помогал. И с домом, и с этим садом, и со всем, чем только можно было помогать семье. И частью его семьи был Антон, а потом стали и Арсений с Серёжей.              Дима был синонимичен таким абстрактным понятиям как «честность», «поддержка» и «спасение». Он помогал ребятам подтянуть учёбу, тренировал Антона перед сдачей экзаменов в музыкалке, откармливал худющего тогда Серёжу.              Даже без возвращения в это место Арсений смог вспомнить, как много Поз значил для них всех, как много для них делал, не прося ничего взамен. Ещё у себя в Укрытии Арсений вспомнил, как они, сидя вчетвером на летней кухне, зубрили учебники, а если Серёжа или Антон чего-то не понимали — а это было не редкостью — Арс с Димой всегда откладывали свои учебники, чтобы объяснить всё, что нужно.              Было бы враньём сказать, что здесь они исключительно учились. Конечно, делали перерывы, просто сидели в компании друг друга. Дима говорил, что делать перерывы в любой деятельности, а особенно в умственной, очень важно. Рассказывал про какие-то исследования на тему концентрации внимания и необходимости отдыха для улучшенных продуктивности и усвоения информации.              В перерывах, которые Дима объявлял, сверяясь с часами, они могли просто говорить, продолжая сидеть на летней кухне. Иногда переключались на лёгкую работу вроде полива цветов в саду. На заднем дворе у Димы была лавка-качели, на которой помещалось два человека, но никто, кроме Арсения с Антоном, на это развлечение и не претендовал.              Дойдя за котом с Антоном до этих самых качелей, Арсений с улыбкой разглядывает медленно материализующееся перед глазами воспоминание с середины лета. Все выпускные экзамены и государственные тестирования были позади, но поступление ещё сидело на носу.              Казалось бы, между выпускными экзаменами и поступлением человек уже точно должен знать, куда и когда он подаёт документы, но это если речь идёт не об Антоне.              Их двойники из прошлого сидят на качелях, тихо переговариваясь, покачиваясь, пока Серёжа с Позом играют в бадминтон на полянке между качелями и домом. Антон сидит на подвешенной лавочке с ногами, обнимает колени, ковыряя нервно заусенец на большом пальце, а Арсений, пока не замечая чужой тревоги, листает мемы в телефоне.              — Может, вообще никуда не поступать? — всё-таки вырывается у Антона, и, конечно, внимание Арса тут же переключается со смешных картинок на него.              Телефон тут же убирается в карман, голубые глаза под чуть сведёнными бровями смотрят обеспокоенно.              — По-моему, вся эта херня с высшим образованием, дипломом для корочки — трижды переоценённая поебень, — говорит с горькой усмешкой Антон, пожимая плечами.              — Только не заводи снова эту шарманку с тем, что станешь готом, — умоляет Арсений, поднимая глаза к небу. — Высшее образование — это не ловушка конформистов. Это то, что тебе поможет дальше по жизни.              — Ага, — очень уж убедительно мычит Антон, принимаясь сковыривать облезающую краску с носков кедов.              — Ты до сих пор не определился с тем, куда подать документы?              — Не понимаю, как вообще кто-то должен определиться с таким в нашем возрасте, — тяжело вздыхает Антон. — На протяжение всего детства из тебя в этом плане идеи так и прут. Я хочу стать космонавтом, спасателем, археологом, врачом, строителем, водителем и так далее. А потом вырастаешь и понимаешь, что… Нихуя ты не хочешь. А кем-то стать надо.              Как и Арсений из прошлого, Арсений из настоящего смотрит на этого Антона с искренним сожалением и тоской. А вот Шаст, глядя на самого себя, почему-то улыбается широко. Арс смотрит на него с непониманием.              — Ебать драму на ровном месте развёл, — тыча в сторону себя из прошлого, усмехается Антон. — Знал бы, чё дальше будет, вообще бы не парился.              — Ты сам не помнишь, что там дальше, — вписывая Антону, глумящемуся над самим собой, подзатыльник, буркает Арсений.              — Ты сказал контрить свои переживания юмором, а теперь пиздишься!              — Ладно-ладно, прости, — махая ладонями перед собой, закатывает весело глаза Арсений.              Возвращаются к наблюдениям за своими копиями из прошлого, вслушиваются в продолжение разговора.              — Ты можешь поступить куда-то, где не нужно сильно напрягаться, что-то банальное, ну, чтобы не тратить время, — предлагает нерешительно Арсений из прошлого. — А пока будешь получать это образование, определишься с тем, чем ты на самом деле хочешь заниматься.              — Всё, чем я хочу заниматься, обеспечит мне жизнь бомжа без гроша в кармане и смерть в нищете под мостом, — заверяет Антон, удручённо кивая.              — Это про что ты?..              — Музыка. Рисование.              — Смерть в нищете обеспечена, — нарочито скорбно кивает Арсений, за что Шаст тут же пихает его локтем в бок, надуваясь. — Что такое? Ты же сам это сказал, — с хитрой улыбкой тянет Арсений. — Или только для вида бурчишь, а на деле готов рискнуть?              — Такой ты… козёл, Арс. Может, я правда бы хотел поступить на что-то творческое, ну, не музыку, а в художку, допустим. Но для этого люди вообще-то готовятся заранее, годами рисуют. У меня был только кружок по рисованию в началке. Я посмотрел одно место… Там нужно сдавать творческие экзамены: какой-то академический рисунок — я даже не знаю, что это, блять, — композицию и живопись. Я красками в последний раз рисовал в третьем классе.              — Я уже сказал, поступи на что-то, что не будет парить мозг, а параллельно просто готовься к поступлению туда, куда хочешь. А у тебя уже есть то, куда ты хочешь, — с улыбкой подталкивает плечом Арсений. — С утра посидел на лекциях, а потом на подготовительные курсы по рисованию какие-нибудь. И вот получишь вышку, не потратив время, а потом рванёшь туда, куда хочешь. У нас дохера тупых запретов, но образование запрещать, вроде как, никто не собирается.              От этих слов прошлого себя у Арсения неприятно тянет на уровне сердца. Кажется, он ошибался…              — Да вот это тоже парит мозг. Система, я имею в виду, — нервно передёргивает плечами Антон. — Поступать куда-то точно надо, чтобы в армию не загребли. А если я после первой вышки сразу на вторую поступлю, не загребут?              — Не знаю, Шаст, надо прошерстить инфу, — пожимает плечами Арсений.              — А как ты собираешься косить? Или… Ты не собираешься?              — Ни косить, ни служить не собираюсь, — снова пожимает плечами Арсений. — У меня будет замена на альтернативную службу.              — Это что? — хмурится непонимающе Антон.              — Это когда служба в армии, где тебя учат стрелять, заменяется на что-то вроде общественных работ. Альтернативная гражданская служба.              — А почему тебе её вместо обычной дадут? — ещё сильнее хмурится Антон.              — По религиозным убеждениям, — спокойно отвечает Арсений.              — Блять… Надо было не в музыкалку, а в церковь ходить всё это время.              — Шаст! — всплёскивает руками Арсений. — Я не кошу от армии, прикрываясь Богом. Я не говорю, что не могу стрелять, потому что верую. Я реально не могу, потому что реально верую.              — Да-да, — отмахивается Антон. — Мне тоже надо было.              — Безнадёжно, — с тяжёлым вздохом качает головой Арсений, снова забираясь в телефон. — Всё, что я думаю, я тебе сказал. Поступай лишь бы поступить, а параллельно готовься к поступлению в художку. А с армией потом разберёшься.              — Я могу стать готом.              — Это спасло кого-то от армии? — дёргает бровью Арсений, не поднимая к Антону глаза.              — Ну… Они же тоже глубоко религиозные типа, — всё-таки на Антона глаза Арсений поднимает. Довольно резко. — Они же все в крестах. Что?              — Не думаю, что они носят кресты из-за… Боже, — вздыхает страдальчески Арсений, опуская широко раскрытые глаза к телефону. — Вникни немного в тему, прежде чем себя причислить к кому-то. Прошу тебя.              Их фигуры исчезают с качелей, стоит моргнуть. Арсений обдумывает молча тогдашние их переживания, почему-то сейчас они кажутся совсем несерьёзными. А может, с возрастом всегда происходит обесценивание того, что когда-то было для тебя трагедией.              В итоге, как вспоминает Арсений, Антон поступил в один вуз с Серёжей, на менеджера, а после пар, как и посоветовал Арс, бегал на подготовительные курсы по рисунку и живописи. Дима смог поступить в мед на факультет судебной медицинской экспертизы. А сам Арсений…              — Юрфак? — говорят они с Антоном в один голос, удивлённо переглядываясь.              — Адвокат в России? — тянет Антон, пока Арсений прикрывает лицо ладонью. — И это ты меня ещё подкалывал, что я не найду работу? Стой-стой-стой, а эта работа не перечила твоим религиозным убеждениям? Как же не суди, да не судим будешь?              — Прекрати злорадствовать, — краснея, буркает Арсений. — Я… слишком вдохновился Мэттом Мёрдоком. Да, я вспомнил… Вот тебе и влияние западной культуры. Пересмотрел супергеройских сериалов, блять…              — Освежи мою память, — со злорадненькой усмешкой просит Антон, щуря глаза.              — Это марвеловский персонаж. Мэтт Мёрдок, он же Сорвиголова. Слепой адвокат, который слышал биение сердца своего клиента и определял, врут ему или нет. Брался за защиту только невиновных. А по ночам в костюме пиздился с бандитами Адской кухни. Без комментариев, пожалуйста.              — Это очень по-тинэйджерски, Арс, — посмеивается Шаст, но не злорадно, а скорее умильно. — Вдохновляться в вопросе выбора профессии персонажем, который тебе нравится. О, я вспомнил какую-то статью о том, что после начала выхода сериала «Доктор Хаус» количество молодых людей, поступающих на врачей, значительно выросло. Насмотрелись, вдохновились и поломились в мед. Но у тебя не хромой циник-врач, а слепой супергерой-адвокат.              — Да-да, — бурчит Арсений, отмахиваясь от Антонового смеха, алея щеками. — Я тоже хотел так… Верил, что это возможно: стать защитником невинных… Это было мечтой, которая уже через год обучения всё больше видилась невозможной, потому что законы… Всё перевернулось с ног на голову. А может, тогда это лишь стало заметно невооружённым глазом, а начиналось задолго до.              Никакие слова не смогут Арсения поддержать, потому что реальность это никак не изменит. Слова могут попытаться изменить лишь отношение к этой реальности, но в таком случае Арсений будет не тем, кем хотел быть. Не тем, кто он есть и сейчас.              Ладонь Антона гладит бережно по спине, и это не даёт утонуть в болезненных мыслях. Из этого момента в тишине их вырывает доносящийся из дома не совсем приятный уху звук.              Музыка, игра на фортепиано, но такая фальшивая, что вот-вот пойдёт кровь из ушей. Кто бы там не музицировал, нужно попросить его срочно остановиться.              Держа Антона за край накидки, чтобы был рядом, Арсений проходит в дом Димы. Они идут не столько на звук, сколько по памяти, в ту комнату, где стояло Димино фортепиано. В доме Поза всё выглядит заброшенным и будто бы ржавым, совсем нет того уюта и порядка, что был в реальности.              Кроваво-ржавой стружкой слезают обои, разлетаются чёрными мотыльками усохшие комнатные цветы. Бегают по полу и стенам чёрные тараканы и многоножки. Эта атмосфера заброшенности и ржавчина что-то Арсению напоминает, он видел нечто похожее прежде, но пока не понимает, не может вспомнить, где.              Поднявшись на второй этаж, через окно Арсений видит, как сгустился за окном туман. Посыпался с неба снег-пепел. Где-то это было, где-то было… На какой книге разум Арсения строит эту картинку? Почему стало так тревожно, что вот-вот нечто грядёт?              Последняя комната по коридору на втором этаже. Арсений нерешительно открывает дверь, проходит вместе с Антоном медленно, осторожно в комнату, полностью погрузившуюся в ржавчину. С десяток чёрных мотыльков кружит вокруг жёлтой лампочки, отчего кажется, что свет постоянно моргает.              За обветшалым фортепиано, спиной к двери сидит вытянутая женщина в чёрном. Лица не разглядишь за чёрной вуалью, из-под которой торчит лишь белая от седины коса, в которую вплетены красные и синие ленты.              Пальцы рук — натянутая на кости морщинистая кожа — скользят мерно по запыленным клавишам расстроенного фортепьяно, оставляя грязные следы, мешая пыль с кровью на стёртых подушечках. Почерневшее золото обручального кольца на безымянном пальце левой руки — вдова.              Женщина не собирается на них нападать, она лишь играет фрагмент одной композиции раз за разом, по кругу, несмотря на то, что стёрла пальцы в кровь. Слушать вой расстроенного фортепиано неприятно, но Арсений заставляет себя вникнуть в мелодию, узнать её, невзирая на сбитый ритм игры.              С трудом, но в мелодии, которую играет вдова, наконец узнаётся композиция.              «Реквием по мечте».              — Не подходи к ней, — шепчет Антон, оттягивая Арсения за руку, когда он пытается приблизиться к женщине.              — Она не враг, — поджимая задрожавшую губу, качает головой Арсений.              Когда это начало происходить? Когда вся жизнь Арсения в родной стране превратилась в «Реквием по мечте» на расстроенном реальностью фортепиано?              Его Лимбо снова разрушает хронологию, последовательность событий, внося в воспоминания из прошлого образы из более позднего времени. Впрочем, это происходит не случайно.              Лимбо будто бы пытается показать на контрасте, что было и как стало. Чудовища появляются там, где когда-то было спокойно. Но эта женщина — не одна из них, она не чудовище, а заточённая монстрами жертва.              Арсений мечтал стать справедливым адвокатом, защитником невинных, голосом справедливости. И именно случившееся с этой женщиной убило в нём веру в то, что здесь это возможно. Никакой справедливости здесь не может быть…              Как Арсению её успокоить? Есть ли на свете хоть что-то, что на это способно? Если подобное и существует, Арсению оно не подвластно. Ему остаётся только обнять женщину за плечи, а она так и не перестаёт играть, даже не чувствует человеческого тепла.              В груди поднимается невыносимая тоска, отравленная злостью. Склоняясь к уху за чёрной вуалью, Арсений шепчет то, что не должен себе позволить ни один адвокат.              — Они должны за всё заплатить, заставь их.              Плечи под руками вздрагивают коротко, прерывается игра на расстроенном фортепиано. Чёрное платье вместе с женщиной растворяются, превращаясь в сотню чёрных мотыльков, которые оказываются так же заперты в этой комнате, кружась рядом с лампочкой.              С силой толкая проржавевшие створки, Арсений распахивает окно в комнате. Рой чёрных мотыльков вылетает, обжигая своими крыльями кожу. Ускорившееся от злости сердцебиение не успокаивается. Успокаивалась ли эта злость в нём при жизни?              Ничего не говоря, не объясняя произошедшее, Арсений выходит с Антоном на улицу. Там всё заволокло туманом так плотно, что дальше двух шагов ничего не видно. Потрескалась плитка у дома под ногами. На выставленную вперёд ладонь с неба падают снежинки пепла.              Он не сам это придумал. Это не его фантазия или страх. Его разум построил эти образы, отсылаясь на какую-то историю, название и суть которой Арсений сейчас никак не может вспомнить.              Издалека слышится завывание сирены. Несколько раз тревожные гудки повторяются, ржавчина сжирает стены дома и с внешней стороны. Арсений должен вспомнить, откуда эти картинки, чтобы знать, по законам какой истории теперь играет его воображение. Нужно знать, чтобы считывать символы, иначе не выйдет анализировать происходящее и принимать верные решения.              Сирена затихла, а из дома вновь слышится игра на фортепиано. Но то больше не расстроенно и мелодия другая. Вслушиваясь в музыку, узнавая в ней композицию «Обещание», Арсений резко бледнеет. По спине бежит озноб, а в дали из непроглядного вороха тумана слышится тяжёлый скрежет, будто бы волочат что-то тяжёлое из металла по асфальту. Волоски на руках встают дыбом.              — Бежим, — ловя Антона за руку, командует Арсений. — Бежим и не оглядываемся!              — Что происходит?              Куда бы Арсений ни ринулся, в какую бы сторону в тумане не побежал, а всё равно они возвращаются к дому. Скрип металла по асфальту становится всё ближе.              — Арс, что это? — поворачивая к себе за плечо дрожащего, замершего Арсения, твёрдо заглядывает в глаза Антон.              — Сайлент-хилл, — выдыхает дрожаще Арсений.              — Твою мать…              — Не стоило мне вспоминать о своей тяге к справедливости, не стоило думать о вине и наказании, — зарываясь пальцами в волосы и оттягивая их, испуганно тараторит Арсений. — Этот звук — он идёт сюда. По мою душу.              — Кто? Почему? — ловя крепко Арсения за плечи, спрашивает шёпотом Антон.              — Ты не помнишь эту историю? Главный монстр Сайлент-хилла — Пирамидоголовый, — бормочет Арсений. — Сущность, которая должна была принести главному герою наказание, которое он заслужил.              — А ты-то тут причём? — встряхнув за плечи, спрашивает резко Антон.              — Ты не понимаешь, Пирамидоголовый — не просто монстр. Он символ подавленной агрессии, сжирающей вины, несущий наказание и освобождение.              — Повторяю: ты-то тут причём? За что тебя наказывать, Арс? За что тебя сжирает вина?              Слезящимися глазами Арсений смотрит за спину Антона. Из тумана, волоча за собой огромный нож, медленными тяжёлыми шагами выходит Пирамидоголовый. Огромный мужчина, на голову которого надета огромная ржавая пирамида, заляпанная кровью. Палач из тёмных времён.              — Арс! — встряхивает за плечи сильнее, заставляя посмотреть на себя, Антон. — За что тебе себя винить? За что наказывать?              — Я не был рядом с тобой, — с катящимися по щекам слезами выдавливает осипло Арсений, смотря неотрывно на приближающуюся фигуру самонаказания, вины во плоти.              — Ты не знал, что случится, Арс, — шепчет Антон, сводя сочувствующе брови.              — Та женщина, я — мы всегда будем здесь, в Сайлент-хилле, в самонаказании, в вине, в мыслях, что должны были быть рядом с…              — Нет, не надо, — ласково шепчет Антон, обнимая своими ладонями мокрое лицо.              — Мы должны были быть рядом, тогда ничего бы не случилось.              — Это не так, Арс. Это лишь предположение, но не факт. И думать об этом нет никакого смысла, потому что ты не знал наверняка, что вот так всё получится. Перестань. Ты не виноват. Ты хотел защищать невинных, так? Ну так давай, в Лимбо надо исполнять мечты, Арс. Защити себя.              Пирамидоголовый подошёл совсем близко, остановился прямо у Антона за спиной, навис над ними. Но Шаст в лице не меняется, продолжает твёрдо смотреть в глаза, сжимая плечи. Он его не видит, да?.. Конечно, ему не за что чувствовать вину.              В блестящих от пота и крови смуглых руках Вины вздымается к небу огромный нож, который вот-вот опустится со всего размаху на них. Он не сделает ничего Антону, но Арсения разрубит пополам.              — Ты не виноват, Арс, — повторяет шёпотом Антон. — И ты это знаешь.              Почему в подобных историях, видя, как убиваются родные, которые «должны были быть рядом», когда случилось что-то ужасное, Арсений мог твёрдо сказать, что они ни в чём не виноваты, а самому себе сказать не выходит?              Он ведь не убивал Антона, это преступление не его руками были сделано. Даже Джеймс, тот самый главный герой, которого преследовал Пирамидоголовый, это от его рук умерла его Мэри, медленно погибавшая от болезни. А Арсений никого не убивал, уж точно не был причастен к смерти Антона.              Разве Антон виноват, что его не было рядом, когда что-то ужасное случилось с Арсением? Разве он был бы в этом виноват, если бы даже мог оказаться рядом, будучи живым? Конечно, нет. Но себя оправдать не получается.              Снова звучит сирена. Как тревожный таймер, предсказывающий скорое наказание.              — Мне кажется, для адвоката ты слишком предвзят, Арсений, — мягко улыбается Антон, утирая слёзы на щеках большими пальцами. — Разве вас не учили быть справедливыми ко всем? Будь справедлив, даже если твой клиент сейчас — ты сам.              Арсений не совершал это преступление. И никак к нему не был причастен. Никого к убийству не склонял, не подстрекал. А Антона… Когда Арсению пришлось уехать, он просил Антона быть аккуратным, потому что тучи уже висели над головой.              Но Арсений ведь не оставил Антона с этими тучами одного. Там были их родители, там были Дима и Серёжа. Если они не смогли уберечь Антона от поразившей молнии, как бы смог Арсений?              Вся его вина идёт от горя утраты, но реальных обоснований, обвинений и намёков на причастность нет. Монстры, страхи хотят внушить Арсению, что он был виноват, но единственное, что он сделал Антону — это любовь.              И как бы ни извратили все законы, но у Арсения своя голова и он знает, что любовь — не преступление. Даже если чьей-то рукой была сделана статьёй уголовного кодекса.              Последний вой сирены. Огромный нож в руках Пирамидоголового замирает резко над головой. Больше Арсению не нужно самонаказание, больше в этом не видится справедливость. Пирамидоголовый убирает свой нож, разворачивается на месте и, волоча оружие по расколовшейся плитке, исчезает в тумане.              Оставшийся туман развеивается будто бы от частого при остаточном ужасе дыхания Арсения. Ржавчина слетает с дома, превращаясь в рыжих бабочек. Теперь всё выглядит так же, как и в тот момент, когда они только пришли сюда.              — Всё хорошо, — шепчет Антон, бережно прижимая за плечи к себе.              Глаза Арсения всё ещё раскрыты широко от пережитого страха, руки, цепляющиеся за Шастову накидку, дрожат крупно. Никак не удаётся выровнять дыхание.              — Всё прошло, — успокаивает Антон, гладя по спине. — Ты молодец, — шепчет едва слышно, оставляя поцелуй на виске. — И не виноват в том, что случилось. А вот тот, кто виноват, кто это сделал… Надеюсь, Пирамидоголовый навестит его Лимбо. Хотя, как по мне, это горячий монстр.              — Шаст, — приходя в себя, моментально надувается Арсений. — Не вовремя.              — Ты справился, а теперь мне нужно привести тебя в чувства, — улыбается Антон, отодвигая Арсения за плечи, чтобы заглянуть в глаза. — Тебя всегда успокаивает, когда можно о чём-то душно со мной поспорить. Так что давай, поспорь со мной, что Пирамидоголовый — не горячий монстр.              — Вообще-то правда горячий, — прыскает со смеху Арс, утыкаясь лбом в Антоновы ключицы. — Накаченное тело, голый торс… Он пугает в большей мере своим преследованием, силой и карой, чем внешним видом.              — А зачем создатели истории нарисовали его таким?              — Потому что для Джеймса Пирамидоголовый был не только образом вины и тем, кто должен был его покарать, но и подавленными эмоциями и желаниями. Подавленной агрессией и…              — Гомосексуальностью? — вздёргивает удивлённо брови Антон.              — Нет, Шаст. Сексуален Пирамидоголовый, потому что Джеймсу, когда заболела, а потом и умерла Мэри, приходилось сдерживать сексуальное желание.              — Душни-душни, — посмеивается тихо Антон, поглаживая по лопаткам. — А… Не уверен, что я должен это спрашивать, но… Тебе тоже приходилось, ну?..              Арсений переводит шокированный взгляд к лицу Антона.              — Антон, ты пропал без вести, мне было совершенно не до удовлетворения каких-то там желаний. Джеймс был абсолютно аморальным персонажем, эгоистом с проблемами в психическом здоровье.              — Да, конечно, — нервно кивает Шаст.              — Когда ты исчез… Я не мог думать ни о чём, кроме твоих поисков… О чём ты спрашиваешь у меня вообще? Этот образ в первую очередь символизирует вину, подавленную агрессию и тягу к самонаказанию, поэтому он нарисовался в моём Лимбо, а не потому что!..              — Я понял, Арс, — спешит остановить Антон. — Не знаю, зачем уточнил, прости, — оставляя успокаивающие поцелуи на лице, бормочет Шаст. — Я просто… Я ведь не знаю, сколько там, ну, в мире живых прошло времени после того, как меня не стало. Понимаю, что говорить это с учётом всего, с учётом того, что мы оба мертвы, бессмысленно, но мне почему-то важно это сказать, важно, чтобы ты знал. Я бы не винил тебя, если бы ты нашёл кого-то после меня. Прости, если это для тебя обидно или как-то херово звучит, но я бы не хотел, чтобы ты страдал по мне всю жизнь, оставив себя в одиночестве. Ну и не сразу, конечно, — тут же супится Антон, — спустя годик траура там.              — Ну и дурак ты, вот честно, — качая головой, выдыхает дрожаще Арсений.              — В общем, я это не с обесцениванием того, что было у нас, а с благими намерениями. Я бы правда не хотел, чтобы ты жил мёртвым внутри вдовцом, утонувшим до конца жизни в горе.              — Дурак, но хороший, — улыбается грустно Арсений, склоняя голову набок.              — Да чё дурак-то? Разумно же наоборот! Нет, лучше пусть до конца жизни по мне страдает, да?              — Шаст. Не думаю, что между твоей и моей смертью разбежка во времени больше месяца.              Всё возмущение Антона как рукой снимает. Опускает грустные глаза в землю, вздыхает тяжело.              — Я не то что жить дальше, я даже осознать то, что ты умер, там не успел, — переплетая осторожно с Антоном пальцы, оглаживая костяшку у запястья, тоскливо шепчет Арсений. — Но… Всё равно спасибо за то, что ты сказал. Спасибо, что ты у меня такой хороший, — улыбается тепло Арсений, притягивая за руку к себе ближе. Целует коротко в уголок губ.              Из Антона вырывается прерывистый вздох, Шаст притягивает за руки впритык к себе, вжимается грудью в грудь, наклоняясь к Арсению. Прижимается поцелуем к губам, прикрывая глаза.              Зарываясь пальцами в кудряшки на затылке, Арсений отвечает на поцелуй, гладит большими пальцами за ушами, отчего Антон урчит довольно в губы, плавится весь. Его слабое место.              От нерасторопного поцелуя отрывает протяжное «мяу». Приоткрывая один глаз, не оторвавшись от Антоновых губ, Арсений косится в сторону. Только не говорите… Ну, конечно. Пушистому уже необходимо куда-то бежать.              — У твоего кота тревожное расстройство личности, — недовольно буркает Арсений, отстраняясь.              — Потерпит, — притягивая Арсения обратно, снова припадая к губами поцелуем, шепчет Антон.              Утонуть в моменте, в ласковых движениях губ и пальцев на лопатках Арсению удаётся лишь на десять секунд. Снова протяжное, требовательное мяуканье.              — Я начинаю ревновать тебя к нему, — смешливо говорит Антон, когда Арсений снова отстраняется, чтобы посмотреть на фамильяра.              На это замечание Арсений лишь смеётся, качая головой.              Если кот поторапливает, значит, нужно идти. Понежатся с Антоном на следующей передышке в Укрытии. А пока есть силы, пока в Лимбо не стемнело, нужно продолжать двигаться дальше.              Арсений свистит коротко, и уже через несколько секунд к ним из-за дома выбегает пара светящихся оленей. Наверное, для перемещения по Лимбо Арсений оставит уже эту фантазию с концами. А что? Удобно (в этом мире), быстро и светло. Бледно-зелёное свечение оленей рассеивает тень, когда они едут по лесу или темноте ночи.              Путь продолжается. Арсений держится крепко за рога оленя, мягкие от короткого пушка, оглядывается по сторонам с любопытством. Кот не повёл их дальше через лес, теперь они скачут по деревенской асфальтированной дороге, по обе стороны от которой находятся поля, на которых растёт золотая пшеница. Небо прояснилось, яркий блеск синевы и золота пшеницы немного слепит глаза, но радует душу.              Вдалеке виднеется начинающийся лиственный лес. Листья осины, дрожа на ветру, мелькают то фисташково-зелёным, то серо-голубым; стоят с опущенными в тоске ветвями плакучие ивы у маленькой речушки.              Олени замедляют свой бег, стоит въехать в лес. Арсений успевает разглядеть выглядывающие из мха рыжие пятнышки лисичек, растущих огромной семьёй на пяти квадратных сантиметрах.              Поскольку Арсений чувствует, что до конечного пункта этого путешествия осталось немного, он спешивается с оленя, решая пройтись по лесу. Хочется получше тут всё разглядеть. Антон спешивается рядом.              Наклонившись к одной из найденных грибных семеек, Арсений видит, как те начинают светиться, превращаясь в маленькие солнышки. Это вызывает мягкую улыбку и желание прикоснуться. Впрочем, последнее не заканчивается хорошо, потому что жгутся лисички тоже как солнышки, и с тихим шипением, встряхивая ладонью, Арсений быстро убирает от грибов руку.              — И что это может символизировать в твоей голове? — смешливо дёргает бровью Антон. — Неприкосновенность рыжих?              — Кто знает, кто знает, — бурчит Арсений, облизывая обожжённые пальцы. — Забияки, — обиженно показывает лисичкам язык. А те вспыхивают светом ещё ярче. — Да ну их, пошли отсюда, — бормочет Арсений, утягивая Антона дальше по лесной дорожке.              В лесу Арсений находит взглядом ещё много разных грибов: рыжих, белых, красных — какие только захочешь. Но больше не лезет к ним руками, видимо, в этом лесу трогать их не принято.              — Белый, — тычет пальцем в одну сторону Антон, — ещё одна семейка рыжих, — в другую. — О, грузди!              — Вряд ли это грибы, даже если ими выглядят, — надуваясь, бормочет Арсений. — Задиры.              — А мне почему-то нравятся, — тепло улыбается Антон.              — Насмехаться над тем, что представляет опасность, — недовольно бурчит Арсений, пиная шишку на тропинке. — Конечно, они тебе нравятся, ты такой же. Твою мать…              — Что такое? Вспомнил что-то?              — Отвратительно выстроилась ассоциация, — широко распахнутыми глазами косясь на грибы, выдыхает шёпотом Арсений. — Просто отвратительнейше…              — Поделишься?              — В Германии фашизм в качестве идеологии…              — Бля, я уже сомневаюсь, что хочу слушать, — резко перебивает Антон.              — Слушай. Фашистскую идеологию строили годами, промывая мозги с молодых поколений. Элементы фашизма начали внедрять в обучение, в школах. Буквально маленьким детям, — устраивая посреди леса лекцию по истории, рассказывает Арсений. — Детям не расскажешь об идеологии замудрёнными словами, заумными терминами, а промыть им мозги как-то надо. И что они придумали? Рассказать детям на их языке. Написали и выпустили для школы книгу, вроде, «Вредные грибы» называлась. Или ядовитые… Не помню, не суть важно. Вся херня заключалась в том, что в этой книге под образом ядовитых грибов выставлялись евреи, отравляющие весь мир. Формировали детям с помощью иллюстрированной книжки убеждение, мол, евреи, ну, как поганки.              — Так это евреи? — косясь на грибы, неверяще тянет Антон.              — Нет, Шаст, это не евреи, — зажимая пальцами внутренние уголки глаз, фыркает Арсений. — Говорю же, ассоциация получилась отвратительнейшая. Если в Германии того времени фашистская власть выставляла «грибами» евреев, то в нашей жизни, власть нашей страны сделала «грибами» иноагентов. Отвратительная ассоциация, просто ужасная, — измученно вздыхает Арсений. — Пошли дальше.              — Грибы-иноагенты.              — Без комментариев.              — Данный материал создан и распространён иностранным агентом груздем обыкновенным.              — Да-да, посмейся, — фырчит Арсений, краснея. — Тебе полезно. Опаньки, — резко останавливается, смотря на появившейся перед ними в лесу коттедж.              — О, я помню этот дом, — расплывается в широкой улыбке Антон. — Мы праздновали здесь окончание летней сессии, окончание первого курса, помнишь?              — Теперь да, — тихо усмехается Арсений. — Мой курс здесь праздновал, а вы с Димой и Серёжей присосались ко мне, как пиявки.              — Мы тоже хотели отпраздновать! — всплёскивает возмущённо руками Антон. — Мы даже скинулись на жрачку и выпивку, между прочим.              — Если бы не скинулись, вообще наглость была бы, — хмыкает язвительно Арсений, проходя по тропинке ко входу в коттедж. — Я ещё не зашёл, но уже чувствую этот запах перегара…              — Да, напились тогда знатно, — кивает активно Антон. — Это такое важное событие? — с усмешкой опуская взгляд к коту, спрашивает Шаст. — Первый курс закончили, понимаю, да-да, — в ответ на укоризненный взгляд фамильяра нервно усмехается Антон.              — Думаю, дело не только в этом, — открывая дверь коттеджа, тихо говорит Арсений.              Внутри что-то дёргается взволнованно, но волнение это приятное. Будто бы вот-вот должно произойти нечто безумно важное. Что-то, чего Арсений ждал не один год.              На первом этаже коттеджа царит полный хаос: валяются пустые бутылки и помятые пластиковые стаканчики, разбросаны по всем горизонтальным поверхностям коробки от пиццы и пачки с недоеденными чипсами. При ходьбе подошвы Арсовых кроссовок липнут неприятно к паркету от высохшего, пролитого кем-то накануне пива или газировки. Тут бы убраться…              Разумеется, стоит об этом подумать, как весь первый этаж становится девственно чистым. Так-то лучше. Больше не приходится морщиться от отвращения и ёжиться от неприятного ощущения липнувшей к полу обуви. В сощуренных глазах Антона читается смешливое «какие мы нежные», а Арсений только рукой машет, взбегая по лестнице за котом на второй этаж.              Фамильяр выглядит радостно воодушевлённым, до одной из дверей на площадке второго этажа не добегает, а скорее допрыгивает. Усаживается на коврике и смотрит сверкающими глазами то на Антона с Арсом, то на дверь за своей спиной.              — Кажется, там что-то очень хорошее, — хмыкает с улыбкой Арсений, проводя ласково ладонью от головы кота к хвосту. А тот аж подпрыгивает под прикосновение, ластясь. — У кого-то значительно поднялось настроение, — посмеивается Арс, присаживаясь на одно колено рядом с котом, принимаясь почёсывать выставленное пузо.              — Может, и правда начать ревновать…              — Тогда правда будешь дураком, — оборачиваясь через плечо и задирая вверх голову, ехидно усмехается Арсений.              — А вот прикинь, мы сейчас откроем дверь, а оттуда Чужой выпрыгнет? Вот это будет ебать контраст на фоне Позовой радостной морды. Окажется, что это он нам отомстить решил, что мы не сразу шли за ним, когда он торопился.              — Ты же не хочешь скормить нас монстрам, да? — тянет, нежно улюлюкая, Арсений, продолжая гладить кота. — Да-а-а, ты не хочешь.              Всё-таки спустя две минуты ласк кот выскальзывает из-под Арсовых прикосновений, начинает активно шуршать лапами по двери, просясь внутрь. Никто с ним и не спорит, Арсений открывает дверь быстро и в этот раз даже без ожиданий того, что на него из комнаты может что-то выскочить.              Обычная гостевая комната при коттеджах на базах отдыха. Мансардный скос потолка, стоящая под ним двухместная кровать. Белый махровый коврик в виде шкуры под ногами и крохотный шкаф в другом углу. Вот и всё, что есть в этой комнате. Разве что ещё выход на такой же маленький балкончик, спрятанный за полупрозрачным белым тюлем.              Глядя на разворошенную кровать, Арсений вспоминает. Точнее, воспоминание влетает в его голову ударом кувалды по затылку. О боже.              Судя по тому, как стремительно краснеет лицо замершего Антона, удар кувалдой прилетел и ему.              Перед глазами в комнате появляются их фигуры. Они выглядят помятыми, будто бы болеющими, хотя по факту это лишь похмелье, но самое важное, что они, вроде как, ругаются. Точнее, ругается — непонятно на кого: на себя или Арсения — Антон. Арс же сидит на кровати с пустыми глазами, пропуская все слова мимо ушей.              — Это точно было, — медленно кивает Арсений из прошлого.              — Нет, это приснилось! — протестует Антон, взмахивая ладонью. Мечется из одного угла комнаты в другой.              — Нам обоим??? Приснился один сон? — разводит руками Арс.              — И такое бывает, Арс, таких историй вообще-то немало, — тараторит сбито Антон.              — Да. Конечно. Нам обоим приснилось, что ты полез ко мне сосаться, а потом отсосал…              — Достаточно, — нервно прерывает Антон, выставляя перед собой ладони. — Это был просто сон. Просто страшный сон.              — О да… Ты был та-а-ак напуган, — тянет саркастично Арсений, медленно кивая. — Нам обоим это приснилось, да-да. Это был просто сон, поэтому мы проснулись вдвоём в одной кровати полуголые.              Теперешний Арсений косится на стоящего рядом алого Антона, вкладывает в свой взгляд всё, что думает об этом его умозаключении в прошлом.              Антон из прошлого оседает медленно на пол, съезжая спиной по стене напротив. Он выглядит взрослее, чем, когда они были на качелях у дома Поза. Возмужал, расцвёл, во многом изменился, повзрослел ментально. Но сейчас в глазах тот же страх, что был ещё тогда, на заднем дворе школы, где был выброшен букет сирени. В том, что касается ориентации, так и не разобрался.              — Хорошо, это был не сон, — выдавливает из себя осипло Антон, пряча голову в руках, сложенных на коленях. — Но это точно была ошибка. Мы оба слишком много выпили…              — Не так уж и много, раз встал.              — Арс, ты не помогаешь!              — А с чем я должен тут «помогать», Антон? — красноречиво изгибает бровь Арсений из прошлого. — Помочь тебе спрятаться от правды, воткнуться головой в песок, лишь бы не обращать на то, что внутри тебя происходит, внимание? Так мы, вроде, договорились так больше не делать. Я обещал тебе помогать с другим, Шаст. Я, Серёжа, Поз — мы обещали тебе помогать разобраться с твоей головой, а не убежать от неё.              — Ну так ты не помогаешь разобраться, — всплёскивает руками Антон. — Ты не помогаешь мне найти объяснение случившемуся, а только опровергаешь то, что предлагаю в качестве причин я!              — Потому что твои причины — бред, — фыркает спесиво Арсений, а сам едва ли довольную улыбку прячет.              Ну, конечно. Он-то по Антону сох с десятого класса. Не получается у него убиваться из-за поцелуя и совместной ночи. И даже отрицание Антона не оскверняет ему праздник на улице. Потому что уже тогда знал, что может вставить Шасту мозги куда надо. Потому что не сомневался в том, что, дожав, заставит Антона взглянуть правде в глаза.              — Просто выпили лишнего, — бормочет Антон, снова пряча голову в скрещенных руках. — Лично у меня в памяти всё как в тумане. Да, я даже не особо чётко всё помню. Ага.              — Могу напомнить в деталях.              — Не надо, — просит, чуть ли не хныча, Антон, выставляя в сторону Арсения раскрытую ладонь. — Всё, не важно, проехали, один раз — не пидорас.              — А потом внезапно случится второй, — совсем не язвительно тянет Арсений.              — Нет-нет, не случится, точно не случится, — упрямится Антон. — Там было так много людей, а я перепил, может, я вообще не понял, кого в спальню повёл? Я ж с девчонками тусил весь вечер.              — Да, Шаст, у них всех между ног именно член.              Из Антона вырывается отчаянный стон бессилия.              — Если не помнишь, я подскажу. Да, девчонки с моего курса от тебя весь вечер не отлипали, — нарочито трагично вздыхает Арсений. — Но что-то ты с ними не сильно кайфовал, а слился от них под предлогом перекура. А когда вернулся, тут же пошёл к нам с Серёжей и стал жаловаться, что не так ты хотел праздновать. Потом Поз утащил тебя играть с кучкой нотариусов в карты. Играли на выпивание за раз бутылки крепкого пива. А кто же проиграл? — тянет, делая вид, что пытается вспомнить. — Ах да, точно-точно. Ты. А что дальше было, напомнить?              Антон, заведомо побеждённый, молчит, так и не подняв голову.              — Ты сказал, что с тебя хватит, и ты пойдёшь в кровать. Тебя шатало, и я боялся, что ты скатишься по этой лестнице кубарем и сломаешь себе шею. Поэтому я дотащил тебя до спальни. А едва закрылась дверь…              — За что ты со мной так? — тонко спрашивает Антон, сильнее сжимая пальцами рукава чёрной толстовки.              — Это ты полез ко мне целоваться, Шаст, — твёрдо говорит Арсений, вставая с кровати, усаживается на корточках напротив Антона. — И не только целоваться. И у произошедшего может быть только два объяснения. Не то, что нам это приснилось, не то, что кто-то из нас или оба перепили.              — Два? — с надеждой спрашивает Антон, поднимая к Арсению лицо. — Значит, есть выбор…              — Да, Шаст, есть. Я озвучу тебе две причины, по которым могло произойти то, что произошло, а ты, глядя мне в глаза, выберешь.              Громко сглотнув от волнения, Антон несдержанно кивает.              — Первая причина: тебя привлекают в таком плане мужчины и ты влюблён в меня.              Антон поджимает колени ближе к груди, сжимается весь, комкает сильнее чёрную ткань толстовки, кусает губы.              — А вторая?              — А вторая… Тебя привлекают мужчины и ты, чтобы сбавить сексуальное напряжение, воспользовался в этих целях тем, кто точно тебе не откажет, потому что ты знаешь, что этот кто-то влюблён в тебя со школы.              Пальцы Антона резко перестают теребить ткань, сам Шаст замирает весь, а на Арсения смотрит как на заклятого врага.              — Ну так что, Шаст? Первое или второе?              — Ни одно из этих объяснений, мне не нравится ни одна из этих причин, — выпаливает раздражённо Антон.              — А правда вообще редко кому-то нравится. Как начинающий адвокат тебе говорю.              — Ты ошибаешься, — шепчет Антон, опуская взгляд, хмурясь. — Я бы тобой не воспользовался, но я и не по мужикам.              — Да, минет как дружеская услуга, все натуралы так делают.              — Просто не понимал, что делаю, и уж точно не понимал, с кем, — бормочет Антон. — Точно, даже не понял, что я с парнем, что я с тобой.              — А сейчас понимаешь? — щуря глаза, пряча в поджатых губах, усмешку, тянет Арсений. — Сейчас понимаешь, что перед тобой сижу я, Шаст?              — Сейчас-то я трезвый, сейчас, конечно, понимаю! — взмахивает руками Антон, звеня браслетами.              — Точно? — смешливо дёргает бровью Арсений.              — Да точно, я был бухой, а по жизни не слепой!              — Отлично, — кивает Арсений.              И в следующую же секунду ловко подныривает ладонями и лицом под руки Антона, притягивает к себе и целует напористо в губы. Целует настойчиво замершего Антона, уткнувшись коленями в пол меж разведённых длинных ног.              Губы обжигает жаром, пока Арсений из прошлого целует замершие в шоке губы Антона. Большие пальцы оглаживают горящие щёки, а указательные гладят за ушами. В его руках Антон млеет, жмурясь. Со стороны заметно, как он поддаётся грудной клеткой вперёд, но тут же отстраняется резко, будто бы отшвыривая самого себя от Арсения.              Вжавшись спиной в стену, Антон держит крепко Арсения на месте, упираясь ладонью в его ключицы. Смотрит шокированно, если не напуганно. А у Арсения в глазах — дымка, за которой проглядывается, как искрит что-то. Дышит тяжело, смотря в широко распахнутые глаза Антона, сглатывает тяжело.              — Ну да, Шаст, совсем не тянет, — хмыкает тихо Арсений.              Собирается встать, отталкиваясь одним коленом от пола, но пальцы Антона ловят за ткань майки, сжимая её, и притягивают обратно к себе. Крепко зажмурившись, Антон прижимается поцелуем к расплывающимся в довольной улыбке губам Арсения.              Больше Шаст не отталкивает, не пытается отстраниться, только подставляет под обрушившуюся на него поцелуйную атаку Арсения губы, едва шевеля ими. Вжимается в плечи Арсения своими пальцами так сильно, что кажется кости вот-вот затрещат. Но руки держат Арсения не подальше, не на расстоянии от себя, наоборот, так, чтобы не вздумал отстраниться.              Слышится щелчок двинувшегося после нажатия на ручку язычка двери, тихий короткий скрип. Впрочем, не успевают теперешние Антон с Арсением оглянуться, как дверь уже захлопывается.              — О боже, вашу ж мать, вы бы хоть закрывались! — взвывает за дверью Димин голос, а через секунду слышится его быстрый топот по лестнице.              — Чего приходил? Что хотел? Какая разница, — весело тянет Арсений из прошлого, возвращаясь к поцелуям с Антоном.              На этом воспоминание заканчивается, их фигуры исчезают из комнаты, оставляя в помещении неловкую тишину.              На место, где только что сидели целующиеся двойники из прошлого, прибегает и усаживается кот. Смотрит радостно то на Антона, то на Арсения, дыша с открытым ртом, будто бы улыбаясь. Собачьего в его повадках сейчас больше, чем кошачьего.              В очередной раз, когда кот переводит взгляд с одного на другого, Антон с Арсением, заплывая краской, прикрывают ладонями лица, отворачивая головы в разные стороны.              — Выходит, здесь... — отрывисто говорит Арсений.              — Ага, — быстро и тихо кивает Антон.              — Значит, вот так…              — Видимо.              — А… Ну…              — Да…              — Ну, умом ты не отличался.              — Иди в жопу, Арс.              Кот всё ещё сидит с радостной улыбкой, мурлычет громко, смотря то на Антона, то на Арсения.              — Да, очень хорошее воспоминание, я совсем не сгораю со стыда, — нервно усмехается Антон.              Моська кота ежесекундно меняется на недовольную. Фыркает, снова закатывая глаза. Подрывается на лапы и убегает на балкон. Запрыгивает ловко на перила и спрыгивает куда-то вниз.              — Стыдно, но в окно выходить не надо, Поз! — вскрикивает Шаст, убегая на балкон следом. — А, ты по навесу, — облегчённо выдыхает, рушась локтями на перила. — Арс… Я покурю?              — Пожалуй, это будет уместно, — тихо усмехается Арсений, проходя к Антону на балкон. — Уже не такие неловкие, как в десятом классе, конечно, но…              — Ага, — тускло мычит Антон с сигаретой в губах.              — Понимаю ещё, если бы я там в платье был, Антон…              — Заткнись, пожалуйста.              Арсений смеётся громко, срывается на ехидное хихиканье, подталкивая надувшегося Антона локтем в бок.              В голову приходит гениальная идея, которую нужно ежесекундно воплотить в реальность. Арсений прикрывает глаза, лопаясь от смеха. Представляет себя девушкой, и уже через секунду появляется на глаза Антона в сменённом образе. С длинными волосами, в платьице, с маникюром и накрашенными губами.              Из Антона вырывается обессиленный стон, превращающийся в отчаянный рык. Сжимает крепко кудряшки над лбом, хныча.              — Так я выглядел в твоём «сне», Антош? — девичьим голосом тянет Арсений, хлопая ресничками.              — Боже, за что? За то, что не верил? — вскидывая взгляд к небу, взывает Антон. — Я больше так не буду. Я же не стал готом, Боже. За что мне эта католическая дива?              Всё ещё взрываясь от смеха, Арсений возвращается в свой привычный облик, отряхивает одежду от не пойми откуда взявшихся стразов. Пытается успокоиться, но чем больше заставляет себя не смеяться, тем смешнее ему становится.              — Я сейчас второй раз умру от смеха! — отрывисто выпаливает Арсений, хохоча, хлопая при этом кислого Антона по спине. — Я просто вижу картину от твоего лица, как при попадании капли алкоголя в твоё тело ты видишь меня в платье!              Может, Антон и вздыхает тяжело, может, и поднимает молящий взгляд к небу, но на губах его играет заметная улыбка.              — Я люблю тебя любым, даже если ты в платье, — нарочито трагично вздыхает Антон.              Смех Арсения стихает, на место разрывающего изнутри веселья приходит тёплая нежность.              — Ты такой романтик, Шаст, — с язвительной интонацией, но при этом мягкой улыбкой шепчет Арсений уже в губы Антону. Накрывает их коротким поцелуем. Греющее соприкосновение улыбок.              — Нужно как-то вернуть благосклонность Поза, — охрипло шепчет Антон, толком не отстранившись от губ.              — Кота или Димы?              — Думаешь, мы травмировали его тогда?              — Он долго ещё на нас бурчал за то, что мы не закрыли дверь.              — Мы сами не знали, что её стоит закрыть, — коротко взмахивает бровями Антон. — Но вообще я говорил о коте. Он так радостно светился…              — В очередной раз доказывает, что он — твоя смелость, — с улыбкой шепчет Арсений, приглаживая выбившуюся на глаза русую кудряшку. — Начинает темнеть.              — Ты устал, — мягко улыбается Антон, потираясь кончиком носа об Арсову переносицу. — Нужно возвращаться в Укрытие.              В доме они проверили все зеркала — ни одно не оказалось Порталом для быстрого перехода. У корней деревьев рядом с коттеджем нет огромных нор.              Вымолив прощение кота, Арсений спрашивает, если ли тут Портал для быстрого возвращение в Укрытие. Фамильяр качает своей усатой мордочкой. Выходит, придётся возвращаться на оленях тем же путём, каким они сюда прибыли.              Тьма ночи сгустилась, над коттеджем ярко светят звёзды. Единственное, что омрачает настроение их всех, — висящая на небе чёрная паутина.              Снова седлают оленей, скачут к Укрытию. В темноте ночи сияние лесных грибов становится заметнее: выбиваются яркими огоньками среди мрака.              В темноте ночи становится заметно, что светят не только задиры-лисички, грузди и большой белый гриб. Находятся не замеченные днём грибы на деревьях; спрятавшиеся глубоко во мхах алые саркосцифы; будто бы выселенные от всех на разные пеньки опята. Светят ярко во мраке, переговариваясь между собой мельканием, словно по азбуке Морзе.              Сотни разноцветных огоньков по всему лесу. Так много…              Вслед за бегущим котом они выезжают на оленях из леса, оказываясь снова на просёлочной дороге. Здесь что-то изменилось и точно не в лучшую сторону.              Над полем почерневшей пшеницы сгустился дым, с синего неба начинают сыпаться звёзды, оставляя за собой огненные хвосты.              — В моём Лимбо было такое же, — шепчет тихо Антон, когда они притормаживают оленей. — Не знаю, что это, но оно вызывает у меня ужас…              По небу над головой летят справа налево многочисленные кометы. Вслед за ними — брошенные чьей-то злой рукой — огромные чёрные гарпуны. Дым над почерневшим полем пшеницы становится гуще, заволакивает всё вокруг, заставляя задыхаться и промаргиваться от слёз.              Вверху скрипит что-то тревожно. Арсений задирает голову и на его глазах паутина, будто бы несколько нитей оборвались, опускается рывком, но не накрывает землю, замирает.              — Она ведь опускалась плавно, почему сейчас было так резко? — с ужасом шепчет Арсений.              Кот мяучит громко и испуганно, зовёт за собой.              Вслед за кометами по небу летят огромные комары, сбрасывают за забором леса горящие красным шары.              — Нужно вернуться в Укрытие, Арс, — выводит из ступора Антон. — Темно. Если нападут, у нас не будет шанса без сил.              Арсений кивает отрывисто, хлопает легонько оленя по вороху шерсти на шее. Подгоняет, продолжая озираться назад: на небо и сверкающие красные вспышки на горизонте.              Даже когда добираются до Укрытия, прячутся в квартире, плотно прикрывая за собой дверь, даже сидя на кухне, Арсений продолжает с ужасом смотреть на мелькающее от вспышек небо и резко опустившуюся ниже чёрную паутину.              Даже лёжа в кровати с закрытыми глазами, Арсений продолжает видеть картинку летящих по небу комет и гарпунов, продолжает чувствовать запах дыма. Будто пропитался им до последнего волоска на теле, каждой ниточкой одежды.              Заснуть не получается, тело дрожит мелко. Тревога, сжимающая горло, не даёт закрыть глаза. Не даёт и дышать.