под вишнёвым деревом

      Проснулись они от гула. Будто небо надломилось — загрохотало, содрогнулось, выдохнуло чёрный дым. Сначала — глухо, где-то вдали. А потом ближе. Громче. Тяжелее. Птицы сорвались с деревьев, куры закудахтали в панике, собаки зарыли носы в землю. Минхо вскочил первым, босиком, в одной рубашке — распахнул ставни. — Что это? — Джисон сел на кровати, лицо серое, как пыль. — Война, — сказал Минхо. Ни капли эмоций. Только тяжесть. — Она пришла. На горизонте поднимался столб дыма. Там, за холмами, где ещё вчера собирали урожай, теперь бушевал огонь. Люди высыпали на улицы: кто в халатах, кто с детьми на руках. Все как один — с пустыми глазами. В страхе они были похожи друг на друга до боли. — Надо в подвал, — сказал Минхо. — А если придут? — Придут — спрячемся. Мы подготовлены. Мы справимся. Но он сам не верил в это. Никто не был готов. Как можно быть готовым, когда мир рушится за твоим окном? Джисон собрал еду, заткнул за пояс нож, фонарь, карту. Минхо запер дверь на щеколду, хотя знал, что это не спасёт. Только даст пару секунд форы, если придут военные. Первые солдаты появились к обеду. Они шли по улице шумной толпой — с винтовками через плечо, с кожаными ботинками, грязными от дороги. Громко, почти весело. Как будто всё происходящее — это не трагедия, а спектакль, в котором они — главные герои. — Мужчин вон туда, к главной площади! Всех! Даже если мал, даже если стар! — орал кто-то в каске, стуча по броневику. — Мы вас пересчитаем! Минхо и Джисон смотрели из-за шторы. Ни звука. Только сжатые пальцы. — Они придут к нам? — Конечно, — ответил Минхо. — Здесь осталось всего десятка два домов. Обойдут всех. — Тогда что? — Тогда мы станем тенью. Мы исчезнем. Вечером они спустились в подвал. Уложили подушки, заклеили щели в двери, чтобы не видно было света. Джисон не ест. Минхо заставляет. Каждая ложка — как камень в горло. — Хочешь, я что-нибудь прочту? — пытается отвлечь. — Нет. Хочу тишины. И в этой тишине слышно, как за стенами дома шорохи. Кто-то ходит. Кто-то зовёт по фамилии. — Ли Минхо? Хан Джисон? Есть кто живой? И они замирают. Каждый раз. Дышат в два раза тише. Слушают, как мимо проходят голоса, как отдаляются шаги, как хлопают чужие двери. Поздно ночью Минхо вытаскивает старое одеяло, укрывает Джисона до подбородка. Потом сам ложится рядом, на спину, глядя в потолок. — Ты боишься? — спрашивает Джисон. — Конечно. — Я — до рвоты. — Но ты держишься. Они касаются пальцами. Не как влюблённые. Как живые, которые хотят остаться живыми. Минхо поворачивается на бок. Уткнувшись лбом в волосы Джисона, он шепчет: — Как думаешь… если бы не было войны, мы бы уехали отсюда? — Конечно. Мы бы жили у моря. Ты бы ловил рыбу, я бы писал стихи. — А по вечерам? — Ты бы пел. — Пел? Я же не умею. — Это неважно. Мне бы всё равно нравилось. Снаружи снова грохот. Далеко, но достаточно, чтобы вздрогнуть. Подвал — не крепость. Это просто яма, в которой прячутся двое. Они снова засыпают, прижавшись друг к другу. Сон приходит рвано. В нём: костры, сапоги, кровь. Но также — море, тёплый песок и Джисон в белой рубашке, бегущий навстречу. Утро придёт, и их спрячет новая тень. Пока они ещё живы. Пока — вместе.