под вишнёвым деревом

Подвал был холодным даже днём. Каменные стены впитывали влагу, как губка. Время перестало существовать — день и ночь слились в одно. Только по шагам над головой, по свету, просачивающемуся сквозь тонкую щель у двери, они понимали: ещё один день прошёл. И ещё один. Минхо чертил на деревянной балке полоски. Уже восьмая. Джисон не спрашивал, зачем он это делает. Просто наблюдал, как рука любимого дрожит, когда нож царапает древесину. — Тебе не кажется, что нас забыли? — спросил Джисон на третий день. — Я бы хотел, чтобы забыли. — Нет. Я хочу, чтобы пришли и сказали: всё закончилось. — Оно не закончится, Джи. Не скоро. Тишина. Сырой запах земли. Крохотная лампа, висящая на гвозде, выдохлась на полсвета — мерцала, как звезда перед падением. Еды оставалось всё меньше. Минхо отдавал больше Джисону, резал свой хлеб пополам. Джисон злился. — Не надо. Я не ребёнок. Я могу есть меньше. — Мне плевать. Ты должен быть сильным. — А ты что? — Я старше. Мне можно умирать первым. Слова сорвались слишком резко. В подвале будто стало холоднее. Джисон встал, откинул одеяло, прошёлся туда-сюда, стиснув кулаки. — Не говори так. Не смей. — Тогда ешь, — устало сказал Минхо. Молчание. Потом — ссора. Громкая, несмотря на то, что оба старались шептать. — Ты ведёшь себя как солдат, которого никто не просил защищать! — сорвался Джисон. — А ты — как ребёнок, который не понимает, что мы уже в аду! — Тогда зачем мы прячемся?! Может, стоило выйти сразу, под пули?! — Если хочешь — иди. — Ты не имеешь права говорить мне это! Минхо встал. Глаза горели. Голос — хриплый, как будто он сорвал его во сне. — У меня нет прав. У меня вообще больше ничего нет. Кроме тебя. И если ты уйдёшь — я просто перестану быть. Джисон замер. Всё стихло. Даже капли, падавшие с потолка, будто затаили дыхание. Он подошёл. Обнял Минхо. Уткнулся в грудь, сжав в кулаке его рубашку. — Прости. Я просто… боюсь. Я не умею не бояться. — Я тоже. — Тогда держи меня. Просто… держи. И не отпускай, пока всё это не кончится. Минхо опустился на колени, обняв Джисона за талию. Так они и просидели несколько часов — ни слова, только дыхание, только удары двух сердец, потерянных под землёй. Поздно ночью Джисон проснулся от того, что Минхо всхлипывал. Тихо, почти беззвучно. Он не повернулся — просто слушал. Минхо плакал редко. Только когда больше не мог держать. “Господи, — подумал Джисон, — не забирай у меня его. Я отдам всё. Всё, только не его.” Он повернулся. Поцеловал мокрую щёку. Не в губы — в щеку. Почти по-братски. Но в этом касании было больше любви, чем в любой исповеди. — Утро будет, — прошептал он. — Будет, — выдохнул Минхо. — А ты будешь со мной? — Всегда. Даже если я исчезну. Я останусь в тебе