под вишнёвым деревом

Он вышел на рассвете, когда воздух ещё не был горячим, а небо не успело покрыться гарью. Деревня будто застыла: пустые дворы, зашторенные окна, никакого смеха, никакого шума. Только ворон на крыше, да ржавый велосипед, прислонённый к стене магазина, где ещё оставались остатки жизни. Минхо шёл быстро, но не бегом. Он знал: бег вызывает вопросы. Надо быть как все. Немного уставшим, немного потерянным, не слишком худым, не слишком уверенным. Просто очередной человек в очередной день ада. На нём — чужая одежда, чужая походка. Но внутри всё горело: не страх, нет. Боль. Боль, что он оставил Джисона. Я вернусь, я клялся, — повторял он про себя. Каждый шаг — как удар сердца. У лавки стояли двое мужчин. Один в военной форме, другой в штатском, но с блокнотом и цепким взглядом. Минхо подошёл с поклоном, опустил глаза. — Есть что-то из круп? — голос нарочито грубый, немного хриплый. — Только кукурузная мука. И два яйца. — Беру. Всё. Он заплатил. Руки дрожали. Мужчина в форме смотрел на него слишком долго. — Эй, парень. Где ты служишь? Минхо обернулся. — Я не служу. — Почему? — Нога. Ранение. Дали отсрочку. — Документы есть? Вот оно. Минхо медленно потянулся к карману. Бумаги там не было. Он знал. Он сам её не взял. Не потому что забыл — потому что не хотел оставлять след. — Потерял. — Потерял, говоришь?.. — военный шагнул ближе. — Как звать? Ложь. Ложь спасёт. Имя не своё. Вариантов много. Любое — только не настоящее. — Ким… Хёнсу. — Ты уверен? Минхо не успел ответить. Второй мужчина — тот, что с блокнотом — щёлкнул пальцами. Из-за угла вышли ещё двое. — Проверим. Руки за спину. Слишком резко. Минхо дёрнулся, пакет с мукой упал на землю, яйца разбились. Белок стекал по пыли, как кровь. — Пошёл. — Подождите… — Заткнись. Он не сопротивлялся. Только стиснул зубы. В голове одна мысль: Джисон. Только бы он не вышел. Только бы не подумал, что я опаздываю. Что нужно искать меня. Пусть думает, что я погиб. Пусть думает, что сбежал. Только бы не искал. Его вели по улице, руки за спиной, взгляд в землю. Люди смотрели. Кто-то прятался. Кто-то шептал. — Видел? Молодой. Наверное, дезертир. — А может, вор? — Неважно. С таким взглядом — всё равно не выживет. Минхо не слышал. Он уже не был здесь. Он был в подвале. В холоде. Где Джисон сидит, обнимая колени, и ждёт. Прости. Я подвёл нас. Я пытался. Я правда пытался… На плацу — толпа. Таких, как он, десятки. Кому-то читают приговор. Кто-то получает форму. Его ставят в очередь. Бросают кусок сухаря. Воды — нет. — Ногу потерял? — спрашивает кто-то с ухмылкой. Минхо молчит. Он не чувствует усталости. Только страх за Джисона. Если они вернутся в дом… Если поймут, что там кто-то ещё… Если… если… “Ты будешь жить, Джисон. Даже если меня не станет. Обещай. Не открывай дверь никому. Прячься. Даже если душа рвётся наружу — останься в темноте. Ради меня.” Ночь. Его запирают в барак. Воняет потом, гнилью, болью. Кто-то кашляет в углу. Кто-то стонет. Минхо садится у стены. Закрывает глаза. Молится. Не Богу. Джисону. Джи, если ты слышишь — живи. Не умирай. Прошу. Потом приходит офицер. Читает фамилии. Минхо ждёт своей. Но слышит другое. — Эй, ты. Сломанный. К врачу. Быстро. Он не понимает. Врач — это шанс? Или приговор? Позже ему скажут, что ногу нужно ампутировать. Что он “не боеспособен”. Что его “спишут”. Он не думает о ноге. Он думает о том, как вернуться. Как сказать: я здесь, я не умер, я сдержал слово. Но когда он вернётся… будет слишком поздно.