под вишнёвым деревом

Джисон проснулся от тишины. Такой, в которой даже собственное дыхание звучало как гром. Минхо не вернулся. Прошло три дня. Потом четыре. Потом пять. Он больше не ел, не пил мяту, не зажигал лампу — просто сидел. Иногда лежал. Иногда рыдал в подушку, так тихо, как только мог. Он выбрал одно одеяло, в которое укутывался, как в панцирь. В нём всё ещё пахло Минхо — чуть дымом, чуть дождём, чуть мылом с шалфеем, которое они делили на двоих. Запах ускользал, становился всё тусклее. Как воспоминание, как след на стекле. “Я скоро, Джи. Я вернусь. Я обещаю.” Каждую ночь он повторял эту фразу, как мантру. Сначала — с верой. Потом — с отчаянием. Потом — просто из привычки. На седьмой день он вышел из подвала. Осторожно. Мир снаружи был уже другим — будто его кто-то вывернул наизнанку. Люди ходили, опустив глаза. Лавки были закрыты. Дома молчали. Даже птицы как будто улетели. Он пошёл к магазину. Всё ещё надеясь — вдруг. Вдруг Минхо просто ждёт его там, с хлебом в руках, с усталой улыбкой: “Долго же ты спал, малыш.” Магазин был пуст. Дверь распахнута. Пол — в битом стекле. Кассирка мертва. Лицо — в тени, тело прикрыто одеялом. Он выбежал, задыхаясь. На девятый день почтальон пришёл в деревню. Редкий случай. Люди выходили встречать его, как вестника с другого мира. Он раздавал письма молча. Только один раз спросил: — Здесь есть Ли Минхо? Джисон подошёл, замирая. — Я… я его брат. — Тогда вам. Конверт. Синий штамп. Надпись: “Сообщение о гибели солдата”. Мир больше не двигался. Он не заплакал. Он просто сел на землю. Раскрыл письмо. Прочёл. И лёг. В ту ночь он не зажигал свет. Не ел. Не молился. Он достал блокнот. Последнюю страницу. Написал дрожащей рукой: “я больше может не вернусь, а может — я с тобой останусь, останусь пеплом на губах, останусь пламенем в глазах, в твоих руках дыханьем ветра… я люблю тебя, мой Ли Минхо. вечная тебе память.” Он положил записку на тумбочку. Сел на кровать. Раскатал бинт. Острым ножом — тем самым, которым резал хлеб — провёл по запястьям. Медленно. Без страха. Только с тишиной внутри. Кровь стекала на пол. А он лежал и шептал: — Минхо… я иду. Он не знал, что в ту же ночь Минхо, хромая, опираясь на палку, с сумкой через плечо, почти ползёт по той же тропе. Что он плачет, обнимая каждый знакомый забор. Что он дышит — и в каждом вдохе только одно имя. — Джисон… дождись. Я почти дома. Он не знал. Он просто шёл.